Он посмотрел вдоль палубы, на орудийные расчёты и боцманскую команду, готовившуюся спустить шлюпки на воду и сбросить их за корму. Ряд шлюпок лишь усугубил осколочные раны, и это были не низкобортные корабли вторжения, с которыми они готовились сражаться.

Он видел, как некоторые из новичков перешептывались друг с другом, их первый вкус победы был омрачен прибытием мощной французской эскадры.

«Капитан Инч! Пусть ваши морские пехотинцы введут нас в бой. Это поможет им успокоиться».

Инч проследил за его взглядом, затем кивнул и сказал: «Иногда я забываю, сэр, война длилась так долго, что, по-моему, каждый из нас, должно быть, сражался в настоящем морском сражении!»

И вот маленькая шестидесятичетырехпалубная яхта с флагом контр-адмирала на бизани шла навстречу врагу при ярком солнечном свете, в то время как ее морские флейтисты и барабанщики маршировали и контрмаршировали на пространстве размером не больше ковра.

Многие моряки, пристально следившие за вражескими кораблями, повернулись к борту, чтобы понаблюдать и отбить ногами ритмичную джигу под названием «The Post Captain».

За кормой «Одина» и сопровождавшего его фрегата бухта была заполнена дрейфующим дымом и разбросанными обломками сна.

17. Лезвие к лезвию

БОЛИТО находился в штурманской рубке Одина, когда Инч доложил, что на мачте замечен бриг «Рапид», медленно приближающийся с юго-запада.

Болито бросил циркуль на карту и вышел на солнечный свет. Командир Лапиш, очевидно, надеялся присоединить свой небольшой корабль к эскадре, несмотря ни на что.

Он сказал: «Скоро передай сигнал. Пусть найдёт Ганимед и нападёт на тыл противника». Это могло бы помешать единственному французскому фрегату, который сейчас виден, превзойти по маневренности более тяжёлые корабли, по крайней мере, пока к ним из северного сектора не присоединится «Спэрроухок» Дункана.

Инч посмотрел на развевающиеся в воздухе флаги и спросил: «Подождем, пока к нам присоединится коммодор, сэр?»

Болито покачал головой. Французская эскадра выстроилась в нестройную, но грозную линию, второй корабль нес флаг контр-адмирала. Ремонд. Так и должно было быть.

«Думаю, нет. Будь у меня больше времени, я бы не колебался. Но время также поможет противнику занять позицию в ангаре и занять позицию, пока остальная часть нашей эскадры будет барахтаться в нём».

Он снова поднял подзорную трубу и внимательно осмотрел головной корабль. Двухпалубный, с уже израсходованными орудиями, хотя до него было ещё три мили. Мощный корабль, вероятно, с восемьюдесятью пушками. На первый взгляд, он должен был составить конкуренцию меньшему «Одину».

Но именно здесь месяцы и годы беспощадной блокады и патрулирования в любую погоду добавили свой вес к шансам противника. Французы же, напротив, проводили больше времени, запертые в гавани, чем занимаясь морскими учениями. Вероятно, именно поэтому Ремонд и выделил другой корабль для направления атаки, чтобы наблюдать за ней и заблаговременно подготовить эскадру.

Он вдруг сказал: «Смотрите, французский флагман стоит немного с наветренной стороны от лидера».

Инч кивнул, его лицо оставалось совершенно пустым. «Сэр?»

«Если мы атакуем, не дожидаясь, пока к нам присоединятся остальные наши корабли, я думаю, французский адмирал намерен разделиться, а затем атаковать нас по любому из траверзов».

Инч облизал губы. «Пока последние трое в его шеренге стоят и ждут».

Стирлинг крикнул: «Рапид принял вызов, сэр».

Эллдэй поднялся по трапу на корму и посмотрел за корму. Каким же далёким теперь казался Бенбоу! Херрик совершенно справедливо пробирался в бухту, чтобы в конце концов развернуться и удержать попутный ветер. Но это заняло много времени.

Раздался глухой удар, и мяч пролетел над морем на добрую милю от него. Капитан французского линкора тренировался стрелять из лука, вероятно, чтобы хоть как-то скрасить напряжённое ожидание.

Оллдей подумал, что ему не поможет, если адмирал будет наступать ему на пятки и следить за каждым его шагом.

Он обернулся и посмотрел на переполненную палубу «Одина». Если корабль окажется зажат между двумя французами без поддержки, на нём мало кто останется. Именно это Болито и задумал? Нанести противнику такой урон, чтобы оставшиеся смогли сражаться с Херриком на равных?

Он произнёс вслух: «Боже Всемогущий!»

Сержант морской пехоты, стоявший справа от ближайшей линии стрелков, ухмыльнулся ему.

«Нервничаешь, приятель?»

Эллдэй поморщился. «Чёрт, вряд ли. Я просто ищу место, чтобы вздремнуть!»

Он напрягся, услышав, как Инч сказал капитану: «Мистер Мак-Эван, контр-адмирал намерен привести корабль в порядок, когда мы будем в половине кабельтового. Тогда мы направимся и атакуем второй корабль во французской линии».

Весь день мы видели, как голова капитана лодок дергалась, словно ее держала на плечах только веревка.

Старшина прошипел: «Что это тогда?»

Эллдэй скрестил руки на груди и позволил мыслям успокоиться. «Один» приведётся в порядок, и к тому времени, как развернётся против ветра, окажется практически под бушпритом другого корабля. Затем он развернётся и пройдёт между ведущими судами. Если ему позволят. Это было опасно и могло превратить «Одина» в кровавую бойню за несколько минут. Но всё лучше, чем быть обстрелянным с обеих сторон одновременно.

Он спокойно ответил: «Это значит, мой алый друг, что вы и ваши товарищи будете очень заняты!»

Болито наблюдал за приближающимся строем, ожидая какого-нибудь знака, какой-нибудь быстрой подъёмки флагов, которая могла бы выдать подозрения Ремонда. Он наверняка чего-то ожидал? Одного малого шестидесятичетвёртого корабля против пяти линейных.

Он вспомнил смуглые черты лица Ремонда, его темные, умные глаза.

Он сказал: «Капитан Инч, прикажите вашей нижней батарее зарядить двойной заряд. Восемнадцатифунтовки верхней батареи зарядят лэнгриджем, если позволите». Он пристально посмотрел на Инча. «Я хочу, чтобы головной корабль был обезмащен, когда мы приведём корабль в движение».

Болито взглянул на вымпел на мачте. Ветер всё ещё был таким же сильным. Он чуть было не посмотрел назад, но вовремя остановился. Офицеры и матросы рядом воспримут это как неуверенность, а адмирал, ищущий поддержки. Лучше забыть о Херрике. Он делал всё, что мог.

Грэм, первый лейтенант, приподнял шляпу перед Инчем. «Разрешите выпустить барабанщиков и флейтистов, сэр?»

Болито быстро взглянул на крошечные фигурки в алом. Он был так погружён в свои мысли, что едва расслышал хоть что-то.

Запыхавшиеся флейтисты с благодарностью поспешили вниз под хор иронических возгласов.

Болито коснулся незнакомой рукояти своего меча. Они всё ещё могли ликовать.

Ещё один удар лидера, и ядро оставило борозду брызг примерно в трёх кабельтовых от траверза. Французский капитан, должно быть, на взводе. Наверное, сейчас он наблюдает за мной. Болито отошёл от кнехта бизань-бите, чтобы солнце играло на его ярких эполетах. По крайней мере, он будет знать своего врага, мрачно подумал он.

Он обернулся и увидел стаю кричащих чаек под палубным ограждением. Они не были впечатлены и вполне привыкли к ежедневной борьбе за выживание.

Инч сказал: «Французский адмирал переустановил свои т'ганс'лы, сэр».

Болито наблюдал, как нос вражеского флагмана показался из-за каюты лидера. Он догадался о намерении Ремонда. Теперь всё зависело от людей вокруг него.

«Капитан Инч, это нужно сделать осторожно». Он коснулся его руки и улыбнулся. «Хотя мне не нужно говорить вам, как с ней обращаться, а?»

Инч сиял от явного удовольствия. «Благодарю вас, сэр!» Он отвернулся, снова став капитаном. «Мистер Грэм! Приложите руки к брасам!» Он вытянул руку и указал на лейтенанта на орудийной палубе. «Мистер Синг! Обе батареи перезаряжены, как было приказано?»

Лейтенант прищурился, глядя на ограждение квартердека, и нервно ответил: «Да, сэр! Я забыл сообщить об этом».

Инч сердито посмотрел на незадачливого лейтенанта. «Рад это слышать, мистер Синг. На мгновение мне показалось, что вы приняли меня за телепата!»

Несколько орудийных расчетов засмеялись и замолчали, когда раскрасневшийся лейтенант повернулся к ним.

Болито наблюдал за французскими кораблями и обнаружил, что может действовать без эмоций. Он был полон решимости. Прав он или нет, но у него не было возможности прекратить бой, даже если бы он этого хотел.

«Готовы, хо!»

Мужчины у оттяжек и фалов приседали и напрягали мышцы, словно готовясь к состязанию.

М'Эван наблюдал за покачиванием марселей, за наклоном мачтового шкентеля. Рядом рулевые, сжимая спицы, застыли в ожидании, словно грубые статуи.

«Руль на ветер!»

«Отпускай и тащи!»

Корабль, казалось, пошатнулся от грубого обращения, а затем, спустя, казалось, целую вечность, он начал легко поворачиваться навстречу ветру.

Голос Грэма разносился повсюду одновременно: «Поднять гик! Отдать булини брамселей!»

В каждом порту капитаны орудий смотрели на пустое море, не обращая внимания на шум ревущих парусов, визг бегучего такелажа и шлепанье босых ног по настилу.

Болито сосредоточил внимание на головном французском корабле, испытывая холодное удовлетворение, наблюдая, как тот продолжает идти тем же галсом, хотя его офицеры, должно быть, недоумевали, что делает Инч. Они могли бы ожидать, что он не выдержит и повернёт на подветренную сторону, к кормовому ветру. Тогда головные корабли противника обрушились бы на корму «Одина», прежде чем схватить его и сокрушить в упор.

Но теперь Один отвечал и шёл против ветра, с беспорядочно развевающимися парусами, когда реи были развёрнуты. Любому сухопутному жителю показалось бы, что она растерялась и не может двигаться дальше, но, продолжая барахтаться против ветра, она медленно и уверенно подставила правый борт носу приближающегося корабля.

Грэм крикнул в свою трубу: «Как понесете!»

Меч Инча с шипением опустился, и палуба за палубой загрохотали орудия «Одина», причем верхняя батарея с ее ревущим лэнгриджем не уступала нижней батарее с ее двухзарядными орудиями.

Болито затаил дыхание, когда носовые орудия нашли свои цели. Французский корабль, казалось, задрожал, словно, как и сторожевой корабль, сел на мель. Обстрел продолжался, лейтенанты шагали за каждым орудием, пока его спусковой трос натягивался. На палубе внизу картина была та же, но ещё более ужасающей: голые тела трудились вокруг орудий, каждое из которых с грохотом откатывалось назад на своих снастях, мгновенно очищаясь от воды и перезаряжаясь.

Определить, какой корабль был – ленгридж или цепной – было легче, и Болито увидел, как все передние паруса и такелаж противника спутались, а большая часть фор-стеньги рухнула за борт в клубах брызг. Когда она обрушилась, её вес мгновенно подействовал, словно огромный морской якорь, так что даже на глазах у Болито он заметил, как носовая часть вражеского судна начала неловко раскачиваться на ветру.

«Как вы, ребята! Огонь!»

Двойные заряды врезались в поврежденный корабль, перевернув орудия и пробив нижнюю палубу с разрушительной силой. Наверху такелаж был срезан, и по мере того, как всё больше парусов обнажалось, он также был пробит дырами и длинными струящимися обломками.

Инч крикнул: «Жди на баке!»

Карронада правого борта изрыгнула огонь и дым, но цель оказалась слишком высокой, и огромное ядро взорвалось на трапе противника. Оно не затронуло ничего жизненно важного, но внешний эффект был ужасающим. Около двадцати человек работали над тем, чтобы освободить тянущийся за ними рангоут и такелаж, и когда ядро взорвалось рядом с ними, оно окрасило палубу корабля в алый цвет от палубы до ватерлинии.

Как будто сам корабль был смертельно ранен и истекал кровью.

«Приготовьтесь изменить курс вправо!»

«Соберитесь с духом!»

Несколько выстрелов ударили по корпусу и вызвали мгновенную реакцию со стороны пехотинцев Одина, которые с криками и ликованием стреляли сквозь сгущающийся дым.

Болито чувствовал ветер на щеке и слышал, как неровно надуваются паруса, когда «Один» развернул судно кормой к ветру. Это был не фрегат, но Инч управлял им как фрегатом.

Сильный нисходящий порыв унес дым, и он увидел французский флагман, висящий на правом крюке, словно застряв там. На самом деле, он находился на расстоянии целого кабельтового, но достаточно близко, чтобы разглядеть его трёхцветный флаг и командный флаг, а также лихорадочную суету капитана, менявшего галс, чтобы избежать столкновения с поражённым лидером.

Болито взял подзорную трубу и, ожидая, когда орудия дадут новый залп по беспомощному французу, замер в ожидании. Он чувствовал, как доски прогибаются под его ногами, видел дикое безумие в глазах ближайшего матроса, бросившегося на тали, чтобы удержать дымящуюся восемнадцатифунтовую пушку.

Когда он снова взглянул, то увидел высокую корму флагмана и позолоченную галерею, а на стойке — ее имя — «La Sultane», — как будто можно было протянуть руку и прикоснуться к нему.

Он слегка приподнял стекло и увидел нескольких ее офицеров: один жестикулировал в сторону реев, другой вытирал лицо, словно попал под тропический ливень.

На мгновение, прежде чем снова загрохотали орудия, он увидел треуголку контр-адмирала, а затем, когда тот быстро направился к корме, — лицо этого человека.

Болито опустил стекло и позволил маленьким картинкам упасть вместе с ним. Без сомнения. Контр-амирал Жан Ремон, он никогда его не забудет.

Эллдэй увидел выражение лица Болито и понял.

Многие старшие офицеры приняли бы предложение француза – безопасный, комфортабельный дом с прислугой и всем самым лучшим, – и ничего больше, кроме как ждать обмена. Это показало, что Ремонд не понимал и никогда не поймет такого человека, как Болито, который ждал только возможности нанести ответный удар.

Конечно, все это часть безумия, философски решил Олдэй, но, несмотря на это, он уже меньше боялся того, что может произойти.