Они вошли в другую, усеянную гвоздями дверь на другой стороне площади, а затем в пустую комнату с каменным полом и единственным окном, зарешеченным и слишком высоко, чтобы до него дотянуться. Кроме деревянной скамьи, вонючего ведра и соломы, комната была пуста.

Болито ожидал, что немедленно начнется какое-то официальное расследование, но вместо этого тяжелая дверь захлопнулась, и звук разнесся по коридору, словно из склепа.

Браун в растерянности огляделся, и даже Олдэй, казалось, растерялся.

Болито сел на скамейку и уставился на каменный пол между ног. Военнопленные.

Лейтенант французского флота стоял, скрестив руки на груди, пока Болито, которому помогал Олдэй, надел пальто и поправил шейный платок.

Их рано разбудил обычный шум военных. Главное здание и прилегающие к нему поменьше, очевидно, были захвачены местным гарнизоном, но всё ещё несли на себе печать величия и привилегированности. «Большой дом и ферма до революции», – подумал Болито. Он видел лишь малую её часть, когда его проводили в другую комнату, где Оллдею под неусыпным надзором зоркого охранника разрешили побрить его.

Болито знал, что просить Аллдея сейчас покинуть его бесполезно. Они постараются сделать всё возможное, как им уже приходилось делать раньше. Но, судя по всему, Аллдей должен был считаться его личным слугой. Если бы его признали профессиональным моряком, его бы вскоре отправили к остальным членам отряда Стикса, где бы они ни находились.

Лейтенант одобрительно кивнул. «Бон». Он проигнорировал предупреждающий взгляд Олдэя и смахнул пыль с плеча Болито. «Вы готовы, месье?»

Болито, за которым следовали Браун и Олдэй, вышел в коридор и начал подниматься по парадной лестнице на следующий этаж. Большая часть лестницы была повреждена, и Болито увидел несколько отверстий в штукатурке, где мушкетные пули ранили некоторых из предыдущих жильцов.

Санитары принесли им еду через несколько минут после первого сигнала трубы. Еда была грубой, но обильной, и запивалось она крепким вином. Болито заставил себя съесть её, чтобы не беспокоить своих спутников.

Французский лейтенант говорил: «А теперь вы познакомитесь с моим начальником, контр-амиралом Жаном Ремоном. Он проделал большую часть ночи, чтобы добраться сюда». Он слегка улыбнулся. «Поэтому, пожалуйста, не злите его!»

Прежде чем Болито успел резко возразить, он добавил почти извиняющимся тоном: «Ради меня, месье!»

Оставив их с эскортом, он направился вперед к высоким дверям.

Браун прошептал: «Должно быть, он флаг-лейтенант французского адмирала, сэр». На несколько секунд это, казалось, позабавило его.

Болито посмотрел в окно и дальше. Сельская местность была пышной и зелёной в утреннем свете. Между домами он увидел блеск воды, мачты пришвартованного судна. Река.

Лейтенант снова появился и поманил Болито. Брауну и Олдэю он коротко сказал: «Оставайтесь здесь». Его небрежность исчезла. Он снова был на службе.

Болито вошёл в большую комнату и услышал, как за ним тихо закрылась дверь. После разрушенного нижнего этажа и лестницы эта комната казалась роскошной. Толстые ковры и величественная картина битвы, в которой, казалось, участвовали сотни лошадей, придавали комнате некую надменную элегантность.

Он направился к богато украшенному столу в противоположном конце комнаты. Расстояние казалось бесконечным, и он остро ощущал, насколько растрепанным выглядит его фигура по сравнению с фигурой за столом.

Контр-амирал Ремонд был смуглым, даже смуглым, но невероятно опрятным. Его волосы, такие же чёрные, как у Болито, были зачёсаны вперёд, открывая широкий лоб, под которым глаза блестели в рассеянном солнечном свете, словно камни.

Он лишь ненадолго встал и жестом пригласил Болито сесть в позолоченный стул. И стул, как и тщательно вымеренное расстояние до двери, был расположен именно так.

Болито сел, снова ощущая свою одежду, испачканную солью, и пульсирующую боль в раненом бедре, – всё это усиливало чувство поражения. То, что он догадался о намерениях своего похитителя, ему не помогло.

Несмотря на бдительность, он почувствовал, что его взгляд прикован к мечу, который лежал на столе, словно для военного трибунала.

Французский адмирал коротко спросил: «Хотите ли вы мне что-нибудь сказать?»

Болито встретил его немигающий взгляд. «Офицеры и матросы фрегата «Стикс». Я отвечаю за них. Их капитан слишком болен, чтобы заступаться за них».

Французский офицер пожал плечами, словно это не имело значения. «Мои офицеры займутся этим вопросом. Меня интересуете вы».

Болито боролся за время. «Вы очень хорошо говорите по-английски».

«Естественно. Я был пленником у ваших людей несколько месяцев, прежде чем меня освободили». Он, казалось, начал раздражаться, раскрывая что-то личное, и резко бросил: «Мы, конечно, знали о вашем новом командовании, о неудачной попытке помешать французским кораблям. На самом деле, мы многое знаем о вас и вашей семье. Благородная традиция, не так ли?» Он поспешил продолжить, не дожидаясь ответа. «А мне пришлось пробиваться с нуля, без привилегий».

«Я тоже!» Это прозвучало резче, чем он намеревался.

Ремонд медленно улыбнулся. Зубы у него были очень мелкие, как у терьера. «Неважно. Для тебя война окончена. Как равный тебе по званию, я просто обязан был встретиться с тобой, и ничего больше». Он поднял старый меч и небрежно повертел его в руках.

У Болито возникло странное чувство, что Ремонд стал менее уверен в себе. Он проверял его, пытался что-то выяснить. Он опустил глаза, молясь, чтобы смуглый адмирал не заметил его внезапной решимости. Новая система семафоров. Ремонду нужно было знать, открыл ли он её.

Может быть, у французов был свой Бошан, который разработал план по уничтожению потенциальных эсминцев?

Ремонд заметил: «Хороший старый клинок». Он аккуратно положил его на стол, поближе к Болито. «Вам, естественно, предоставят подходящее помещение и позволят оставить вашего слугу при себе. И если вы дадите честное слово не пытаться сбежать, вам также будет предоставлена определённая свобода, как решено вашей охраной». Он посмотрел на меч. «И вам также будет разрешено оставить свой меч. После подписания мира вас отправят домой без пятна на репутации». Он откинулся назад и мрачно посмотрел на Болито. «И что?»

Болито медленно поднялся, глядя на человека, сидевшего напротив него за столом.

«Мир — это всего лишь слухи, контр-амирал Ремонд. Война — всё ещё реальность. Я — королевский офицер, и мне не утешительно ждать, пока другие будут сражаться за меня».

Его ответ, казалось, застал Ремонда врасплох.

«Это абсурд! Вы отвергаете плен со всеми правами вашего звания? Вы, может быть, надеетесь на побег? Это тоже смешно!»

Болито пожал плечами. «Не могу дать слово».

«Если вы намерены продолжать в том же духе, то надежды на спасение или побег больше нет. Как только я уйду отсюда, вами займутся военные!»

Болито промолчал. Как он мог чувствовать себя относительно комфортно, потеряв корабль и столько жизней? Если он когда-нибудь вернётся домой, то с честью, или не вернётся вовсе.

Ремонд кивнул. «Хорошо. Тогда твои товарищи останутся с тобой. Если раненый капитан умрёт из-за плена, ты будешь виноват».

«А лейтенанту тоже нужно остаться?» Как ни странно, Болито почувствовал себя спокойнее, услышав угрозы, теперь, когда обещания были отложены в сторону.

«Я забыл о нём упомянуть?» — французский адмирал вытащил нитку из штанов. — «Хирургу пришлось ночью, кажется, ампутировать ему руку. Но он всё равно умер».

Ремон понизил голос и продолжил: «Постарайся рассуждать здраво. Многие гарнизоны укомплектованы глупцами, крестьянами в форме. Они не любят британский флот, блокаду, попытки уморить их голодом и добиться повиновения. Сейчас в Лорьяне ты был бы со своими коллегами-офицерами под защитой французских моряков».

Болито поднял подбородок и холодно ответил: «Мой ответ не изменился».

«Тогда ты дурак, Болито. Скоро наступит мир. Какой тогда толк от мёртвого героя, а?»

Он потряс маленький колокольчик на своем столе, и Болито почувствовал, как за его спиной открылись двери.

Ремонд обошёл стол и с любопытством посмотрел на него. «Думаю, мы больше не встретимся». Затем он вышел из комнаты.

Лейтенант присоединился к Болито у стола и посмотрел на меч. Он глубоко вздохнул и печально сказал: «Прошу прощения, месье». Он поманил конвоира и добавил: «Всё улажено. Вас сегодня отвезут в другую тюрьму. После этого…»

Он развёл руками. «Но я желаю вам удачи, мсьё».

Болито смотрел, как он спешит к лестнице. Ремонд, несомненно, поджидал кого-то повыше в Лорьяне. В порядке субординации.

Солдаты последовали за ним, и через несколько мгновений он снова оказался в камере, причем один.

8. Церера

Прошла целая неделя, прежде чем Болито вывели из заточения и посадили в закрытую карету для перевозки в новую тюрьму. Ему потребовалось всё его самообладание и решимость, чтобы выдержать эти семь дней, и он не раз благодарил за своё суровое воспитание на королевском корабле, поскольку время, казалось, тянулось целую вечность.

Его охранники, должно быть, были тщательно отобраны по признаку грубости и жестокости, а их плохо сидящая форма только добавляла им угрожающего вида.

Болито заставили раздеться догола, пока несколько охранников обыскивали его и забирали с него все личные вещи. Не удовлетворившись этим, они сняли с него контр-адмиральские эполеты и позолоченные пуговицы, предположительно, чтобы раздать их на сувениры. И всё это время они подвергали его всевозможным унижениям и оскорблениям. Но Болито знал людей так же хорошо, как разбирался в кораблях, и не питал иллюзий относительно своей охраны. Они искали повод убить его и выражали своё разочарование, видя, как он молчал и выглядел спокойным.

Лишь однажды его воля едва не сломалась. Один из солдат сдернул с шеи медальон и несколько мгновений с любопытством разглядывал его. Болито старался казаться равнодушным, хотя ему хотелось броситься на него и задушить, прежде чем остальные его зарежут.

Охранник открыл медальон штыком и заморгал от удивления, когда прядь волос пролетела по полу, а затем вылетела в открытую дверь.

Но медальон был золотым, и он, казалось, остался доволен. Он никогда не узнает, что значил для Болито локон волос Чейни, который она подарила ему перед тем, как он расстался с ней в последний раз.

Без часов и возможности поговорить с кем-то было трудно отслеживать течение времени и даже ход событий за стенами.

Когда его вывели из камеры во двор и он увидел ожидающую карету, он был благодарен. Даже если новая тюрьма была хуже, или ему предстоял расстрел вместо плена, он был рад, что ожидание закончилось.

Внутри тёмного экипажа он обнаружил остальных, ожидавших его. Это было неожиданно и трогательно для каждого. Когда экипаж тронулся, а конный эскорт занял место позади него, они пожали руки, едва в силах говорить, разглядывая лица друг друга в лучах солнца, пробивающихся сквозь ставни.

Болито сказал: «Ты здесь по моей вине. Если бы я дал слово, тебя бы отправили домой, возможно, вскоре. Теперь же, — пожал он плечами, — ты такой же пленник, как и я».

Олдэй, казалось, был открыто рад или же он испытал облегчение, обнаружив его еще живым?

«Ей-богу, как я рад избавиться от этих мерзавцев, сэр!» Он поднял два кулака, словно дубинки. «Ещё бы несколько дней эти мунсиры, и я бы им врезал!»

Нил, зажатый между Брауном и Оллдеем, протянул руку и коснулся рук Болито. Голова его была туго забинтована, а в мимолетных лучах солнца лицо казалось бледным, как смерть.

Он прошептал: «Вместе. Сейчас мы им покажем».

Олдэй мягко сказал: «Он старается изо всех сил, сэр». Он посмотрел на Болито и быстро покачал головой. «Ничуть не изменился с тех пор, как был молодым джентльменом, а, сэр?»

Браун сказал: «Меня допрашивали двое французских офицеров, сэр. Они много расспрашивали о вас. Я слышал, как они потом говорили о вас, и подозреваю, что они обеспокоены».

Болито кивнул. «Ты не дал им знать, что говоришь и понимаешь по-французски?»

Он увидел улыбку Брауна. Он почти забыл о других достоинствах своего флаг-лейтенанта. Мелочь, но в их пользу.

Браун цеплялся за ремень, пока экипаж набирал скорость. «Я слышал разговоры об отправке новых кораблей вторжения в Лорьян и Брест. Кажется, их два типа. Один называется «шалуп-де-каноньер», а другой, поменьше, «пениш». Их строят сотнями, по крайней мере, так кажется».

Болито обнаружил, что может без отчаяния соотнести эту скудную информацию со своим собственным затруднительным положением. Возможно, испытания, которые он пережил в одиночестве в камере, дали ему ненависть, необходимую для ясности мысли и планирования наилучшего ответа.

Он посмотрел на Нила, пока тот развалился, опираясь на руку Олдэя, поддерживавшего его. Рубашка была расстёгнута до пояса, и Болито видел царапины на коже там, где чьи-то пальцы сорвали медальон, который Нил всегда носил. В нём был портрет его матери, но его всё равно отобрали. Бедный, сломленный Нил. О чём он сейчас думает, подумал он, пока колёса стучал и подпрыгивали на открытой дороге. О своём любимом Стиксе, о своём доме или о своём первом лейтенанте, молчаливом мистере Пикторне, который был продолжением его собственного командования?

Но для меня он был бы в безопасности в больнице.

Дремлющие и вновь пробуждающиеся, словно опасаясь, что их воссоединение может оказаться всего лишь очередной насмешкой и частью кошмара, они поддерживали друг друга и терпели жару закрытой кареты, не зная, где они находятся и куда направляются.

Несколько раз карета останавливалась, лошадей поили или меняли подковы, в экипаж клали хлеб и вино, не удостоив даже беглого взгляда ни одного из сопровождающих, и они снова отправлялись в путь.

«Если мы снова разлучимся, мы должны попытаться как-то поддерживать связь». Болито услышал грохот кареты, проехавшей в противоположном направлении. Значит, это была широкая дорога, а не какой-то извилистый переулок. «Я намерен бежать, но мы пойдём вместе». Он чувствовал на себе их взгляды, даже ощущал их пробудившуюся надежду. «Если один из нас упадёт или будет схвачен, остальные должны идти дальше. Нужно как-то передать новости в Англию, рассказать им правду о французских приготовлениях и новой системе связи».