Почти половину объема этой книги мы посвятили принципам радикального либерализма, представленным сначала в виде перечня тезисов, а затем в виде пространной исповеди от первого лица. Последнее, разумеется, является подобием собирательного манифеста, части которого описывают всех радикальных либералов, но совокупность этих людей не смогла бы охарактеризовать ни одного из них в частности. Взятые по отдельности, тезисы являются почти дословными выдержками из различных либеральных текстов, пересказом риторики либеральных программ, личными рассказами признанных либералов и нашими умозаключениями, которые мы вывели из того, что радикальный либерал должен был испытать в прошлом, учитывая его поведение в настоящем. Мы с радостью бы предложили любому радикалу примерить на себя «шкуру» того собирательного персонажа, что исповедовался перед нами в предыдущей главе. И гарантируем, никто бы не согласился! В системе координат радикала позиция умеренных либералов выглядит не столь впечатляющей. И большинство либералов оказались бы в разных точках шкалы между умеренными и радикальными позициями.

Радикальный либерал, как правило, укрепляется в своих политических убеждениях к двадцати с небольшим годам. К началу взрослой жизни он распространил свой невроз детских переживаний на личную и политическую идентичность. И в радикального либерала он превратился, перенеся в свою повседневную действительность ту самую вселенную с жертвами и злодеями, которая так перекликается с его собственными детскими травмами. Проецирование собственных проблем на политическую сферу отвлекает этого человека от душевного дискомфорта и дает выход его гневу, однако его сочувствие бедным и угнетенным и идентификация себя как покинутого и униженного человека – все это наследие его собственных детских травм. В жажде политических реформ скрыты его неустанные попытки залечить стародавние раны, которые на исходе детства стали ныть еще сильнее.

Большую часть времени он может не осознавать истинной природы и происхождения этих ран. Погруженный в радикальные цели текущего момента, он, вероятно, отрицал бы настоящие причины своей ярости, веруя в то, что он рыцарь-крестоносец, борющийся за справедливость от имени всех несчастных, но вовсе не страдающий человек, прячущийся от собственной истории.

И действительно, ему несложно убедить себя, что и сам он является жертвой экономической, социальной и политической несправедливости, как и те обездоленные, которых он хочет защитить. С этой мыслью он может быть особенно благодарен радикальному либерализму за решение проблемы всеобщих страданий: это решение – неизбежное появление такого общества, которое гарантировало бы безопасное существование от колыбели до могилы, регулируя на протяжении всего этого пути судьбы людей и облагая их налогами. Как истинно верующий, радикальный либерал убежден, что, обрушив проклятия на головы негодяев – воротил бизнеса, захватив бразды правления политической властью и управляя жизнями своих сограждан, либеральные гении воздвигнут памятник человеческому состраданию: современное государство-родитель восстановит справедливость в мире и наконец принесет всем хорошую жизнь.