– Неприятно об этом рассказывать, – жалобно начала Молли, чуть пожав плечами, – поскольку может показаться, что я подглядывала. Но это не так. Все получилось случайно. И я готова повторить эти слова перед присяжными.

– Мы вас слушаем, мисс.

– Дело было весной. В апреле или около того, точно не помню. В воскресенье я вышла на прогулку. Знаете переулок, ведущий от главной дороги к Пекарскому мосту, что находится милях в трех отсюда?

Суперинтендант Крафт открыл было рот, чтобы ответить, но потом лишь кивнул.

– Я свернула в этот переулок, намереваясь дойти до Пекарского моста, а затем кружным путем вернуться в Линкомб. Шла я довольно быстро, поскольку начинало смеркаться. День был сырой; деревья только-только начинали зеленеть. В двух сотнях ярдов от перекрестка есть каменный домик, что-то вроде мастерской. Много лет назад там работал какой-то художник, но довольно давно этот домик пустует. Вы его знаете?

– Да, мисс.

– Ярдах в тридцати от него я заметила, что рядом с ним припаркован автомобиль. Это был «Ягуар-СС» Риты, хотя в тот момент я этого не поняла. Здание давно пришло в упадок; стеклянная крыша была разбита. В дверях стояли двое людей, отчасти внутри, отчасти снаружи: женщина в ярко-красном джемпере – если бы не этот цвет, в сумерках я вообще ее не заметила бы – и мужчина. Не знаю кто и даже не могу описать его внешность, поскольку он стоял в прихожей.

Женщина обнимала его. Простите, но именно это я и видела, – с вызовом добавила Молли. – Наконец женщина отпрянула, но даже тогда я не разглядела ее. По грязи она пробежала к машине и села за руль. Завелся мотор, под выхлопной трубой взметнулись прошлогодние листья. Машина развернулась и направилась в мою сторону. Тут-то я и поняла, что за рулем Рита.

Меня она не видела. Вряд ли она вообще хоть что-то замечала. Вид у нее был… скажем так, взъерошенный и безумный. А выражение лица такое страдальческое, будто она ненавидела сама себя. Автомобиль промчался мимо. Окликнуть Риту я не успела, да и не собиралась этого делать. Подумала: вернуться или пойти дальше, но решила, что, если вернусь, это будет выглядеть подозрительно. Того мужчину я больше не видела.

Вот и все, что я могу рассказать. Понимаю, это немного и вряд ли что-то доказывает. Но вы спросили, не было ли в жизни Риты человека, о котором мы не знаем. Получается, что такой человек есть. Вернее, был…

Крафт достал блокнот – похоже, Молли это не понравилось – и записал десяток слов.

– Понятно, мисс, – произнес он казенным тоном. – Значит, дело было в переулке, ведущем к Пекарскому мосту? Примерно в полумиле от дома Уэйнрайтов?

– Совершенно верно.

– Вы, случайно, не могли бы описать этого мужчину?

– Нет. Я видела всего лишь тень и две руки.

– Молодой или старый? Толстый или тощий? Высокий или нет? Что-нибудь в этом роде?

– Простите, – сказала Молли, – но больше мне добавить нечего.

– А вы не слышали… Да. Пожалуй, придется затронуть этот аспект. Вы не слышали сплетен о связи миссис Уэйнрайт с кем-то из местных?

– Нет, никогда, – покачала головой Молли.

Несколько минут Г. М. сидел в полной неподвижности, с закрытыми глазами, опустив уголки рта. Он походил на приунывшего Гаргантюа.

– Послушайте-ка, – наконец сказал он. – Мы много чего узнали о миссис Уэйнрайт. Но не могли бы вы рассказать что-нибудь о Салливане? К примеру, каково его настоящее имя?

На сей раз он сумел удивить не только Молли, но и меня, и даже суперинтенданта Крафта.

– Настоящее имя? – переспросила Молли. – Барри Салливан. Разве нет?

– Ваше поколение ничего не смыслит в театре, – сказал Г. М. – Настолько, что будь у меня волосы, мигом поседели бы. Ох, милочка! Что бы вы подумали о современном актере, наберись он наглости назваться Дэвидом Гарриком[4] или Эдмундом Кином?[5]

– Подумала бы, – ответила по глубоком размышлении Молли, – что это сценический псевдоним.

– Вот-вот. А настоящий, реальный Барри Салливан был выдающимся актером-романтиком девятнадцатого века. Обратите внимание: нельзя исключать, что это совпадение, что некая миссис Салливан действительно назвала своего симпатичного сына Барри. Но, принимая во внимание его связь со сценой, этот момент не мешало бы изучить получше.

Г. М. задумался, а затем продолжил:

– Если, по-вашему, в этом что-то есть, всегда можно навести справки в Лондоне, в американском консульстве. Или, допустим, в профсоюзе актеров. Или даже там, где Салливан работал продавцом автомобилей.

– Я уже дал телеграмму в Управление уголовных расследований, – кивнул Крафт. – Об этом расскажу позже.

К моему удивлению, обычно спокойное лицо суперинтенданта налилось кровью, и он беспрестанно покашливал. Казалось, его нисколько не интересует Барри Салливан.

– Скажите, мисс, вы уверены, что описанные события произошли в переулке, ведущем к Пекарскому мосту?

– Господи боже! – Молли распахнула глаза. – Ну конечно уверена! Я прожила здесь всю жизнь!

– А ваш отец? Он ничего не говорил – вчера или сегодня?

– Отец? – оторопела Молли.

– Не рассказывал, как в субботу ночью на главной дороге, в десяти футах от упомянутого переулка, он нашел самозарядный пистолет?

На сей раз в изумление нас вверг суперинтендант. Г. М. разразился злобной бранью – на мой старомодный взгляд, весьма неуместной в присутствии девушки вроде Молли. Услышав его тираду, Молли настолько растерялась, что Крафт поспешил объяснить, как было дело.

– Нет, дома он ничего не говорил. Да и, пожалуй, не стал бы об этом упоминать. Нам с мамой он почти ничего не рассказывает.

– У него не было причин заподозрить неладное, мисс, – указал суперинтендант. – До сегодняшнего утра, причем позднего, мы и сами не знали, что из этого пистолета застрелили миссис Уэйнрайт и мистера Салливана.

– Отец страшно рассердится, когда узнает об этом! – вспыхнула Молли.

– Рассердится? С чего бы?

– Он терпеть не может оказываться в подобных ситуациях. Даже в роли «человека, нашедшего пистолет», – резко произнесла Молли. – Говорит, что практике солиситора вредит едва ли не все на свете. А когда узнает, что я рассказывала о бедной Рите, пусть даже теперь она мертва…

В дверь постучали. В гостиную заглянула опрятная служанка.

– Не подать ли чаю, мисс Молли? – спросила она. – Мистер Грейндж только что вернулся домой.

Стив Грейндж был – правильнее сказать «является», но пускай время повествования остается прошедшим – стройным жилистым мужчиной пятидесяти пяти лет, с прямой спиной, пружинистой походкой и безупречными манерами сдержанного и уверенного в себе человека. Его костистое, резко очерченное лицо нельзя было назвать неприятным. Черные, едва начавшие седеть волосы контрастировали с морщинистой кожей. Стив носил тоненькие седоватые усы и одевался настолько безупречно, что мог бы претендовать на звание местного щеголя. Он вошел в гостиную с вечерней газетой в руке, и Крафт сразу выложил ему новости.

– О господи! – сказал мистер Грейндж. – О господи…

Какое-то время он смотрел на нас с недоверием в темно-серых глазах, похлопывая свернутой газетой по левой ладони, а затем развернулся к Молли:

– Где твоя мать, дорогая?

– В саду. Она…

– Тебе лучше пойти к ней. И скажи Глэдис, чтобы не торопилась с вечерним чаем.

– Если ты не против, папа, я предпочла бы…

– Ступай к маме, милая. Нам с джентльменами надо поговорить.

Молли безропотно удалилась. Продолжая энергично хлопать газетой по левой ладони, Стив сверлил нас взглядом умных глаз. Затем он осмотрел комнату, нахмурился и решительно опустился в кресло напротив.

– Весьма неловко, – заявил он, сопроводив эти слова легким взмахом костлявой руки. – Да, неприятно. Но и неловко. Просто чудо, что вы вообще нашли тела.

– Я думал о том же, сэр, – кивнул Крафт. – С этими прибрежными течениями, ну и так далее. Но все же тела мы нашли. Равно как и пистолет. Благодаря вам.

Стив нахмурился пуще прежнего.

– Да. Честно говоря, – с напором произнес он, – имей я хоть малейшее представление, что это за пистолет, вряд ли сдал бы его в полицию. Пусть я пренебрег бы гражданским долгом, но как есть, так есть. – Он забарабанил по мягкому подлокотнику кресла ухоженными пальцами. – Проблемы! Теперь у всех появились проблемы.

– Я хотел спросить, сэр, не могли бы вы рассказать что-нибудь об этом пистолете?

– Послушайте, суперинтендант, – сказал Стив, и его холодный тон, как обычно, возымел надлежащий эффект. – Вы же не считаете, что я как-то замешан в этом убийстве, верно?

– Нет-нет, сэр, я всего лишь…

– Приятно слышать. Очень приятно. – От улыбки Стива повеяло зимней стужей. – Вы нашли тела. Ну что же! Без пистолета вы до сих пор считали бы, что произошло двойное самоубийство, а мнение изменили, только получив в свое распоряжение браунинг. Будь я связан с убийством этих двоих, разве стал бы любезно отдавать вам пистолет?

– Не думаю, – усмехнулся Крафт. – Но дело в том, что вы возглавляете добровольцев местной обороны – (так поначалу называлось ополчение) – и нельзя исключать, что пистолет вам знаком.

– Трудно сказать… Опознать его я точно не в силах. Вы же обратили внимание, что у него спилен регистрационный номер?

– Да, сэр.

– Честно говоря, суперинтендант, – и поправьте, если я ошибаюсь, – вряд ли вы сумеете отследить этот браунинг. В старые добрые времена, когда покупателей огнестрельного оружия обязывали предъявить лицензию, это было бы несложно проверить. Но теперь? Когда оружие раздают практически всем и каждому?

Недовольство Стива усиливалось. Он облокотился на мягкие ручки кресла, свел ладони так, что кончики пальцев касались друг друга, и прикрыл глаза. Я всегда считал это нарочитой манерностью, призванной впечатлить собеседника, но Стив так давно вел себя подобным образом, что вряд ли представлял, сколь помпезно это выглядело со стороны.

– Я заметил, что у армейских офицеров имеется прискорбная привычка, – продолжил он. – В ресторане, клубе или театре они нередко снимают портупею с кобурой и оставляют ее висеть на самом видном месте, в гардеробе или где-то еще, а пистолеты у них самых разных образцов и калибров. Почему их не воруют сплошь и рядом…

– По-вашему, пистолет могли украсть?

– Не знаю. Просто размышляю вслух. – Стив слегка наклонил голову и добавил уже менее холодным тоном: – А это, полагаю, прославленный сэр Генри Мерривейл?

– Угу, – подтвердил Г. М., продолжая старательно косить глаза на стоявший перед ним костыль.

– Счастлив видеть вас в моем доме, сэр Генри. Наш общий друг много о вас рассказывал.

– Да ну? И кто же он, этот друг?

– Лорд Блэклок, мой клиент, – не без самодовольства ответил Стив.

– Старина Блэки? – заинтересовался Г. М. – Как он поживает?

– Боюсь, со здоровьем у него не все в порядке. – Стив устроился поудобнее, готовясь к приятному разговору о великих людях. – Нет, не всё.

– Еще бы! – заметно потеплел Г. М. – Он сильно изменился с тех пор, как пожил в Нью-Йорке, где пристрастился к денатурату, предназначенному для розжига спиртовок.

– Неужели? – отозвался после недолгой паузы Стив. – Не могу сказать, что замечал за ним… ну, вы понимаете, склонность к пьянству.

– Это из-за жены! – заявил Г. М. и объяснил нам с Крафтом: – Его старуха – первейшая стерва на западном берегу Бристольского залива, но умеет держать Блэки в ежовых рукавицах.

Судя по лицу, Стив начинал жалеть, что сменил тему разговора.

– Как бы то ни было, – решительно сказал он, – лорд Блэклок очень вами недоволен.

– Недоволен? Старина Блэки? Почему?

– Полагаю, – улыбнулся Стив, – он пригласил вас провести некоторую часть лета у него в усадьбе. А вместо этого вы решили остановиться у… как бишь его? – прищелкнул он пальцами, хотя прекрасно знал имя человека, о котором говорил.

– Пол Феррарз?

– Вот именно, – подтвердил Стив. – Я о художнике.

– Не понимаю, с какого рожна я не должен гостить у этого парнишки, – сказал Г. М. – Он рисует мой портрет!

Повисла тишина. Сэр Генри озабоченно поправил очки и с подозрительным видом обвел глазами всех присутствующих, каждого по очереди, сосредоточенно пытаясь найти на лицах хотя бы тень улыбки.

– Кто из вас, – с вызовом прогремел он, – кто озвучит причину, по которой мне не следовало заказывать портрет? Причину, по которой мне нельзя этого делать? Ну?!

По-моему, такая причина имелась – в первую очередь эстетическая, – но мне достало тактичности не упоминать о ней.

– Этот парнишка, – продолжил Г. М., – приятель моей младшей дочери. Написал мне самое оскорбительное письмо из всех, что я получал, а получал я их немало. Сказал, что такой потешной физиономии, как у меня, он не видел даже во время учебы в Париже и надо бы запечатлеть ее для потомков. Было так обидно, что я приехал из чистого любопытства.

– И остались?

– Конечно. Отдам парню должное: он меня не приукрашивает. Портрет получается отменный, и я намерен его купить. Но он еще не закончен, поскольку из-за одной трусливой сволочи со мной приключилось вот что. – Он высунул ногу из-под покрывала. – Я хотел позировать стоя, а теперь стоять мне почти нельзя. – Г. М. шмыгнул носом и скромно добавил: – Пол изображает меня римским сенатором.

Такого не стерпел даже суперинтендант Крафт.

– Кем-кем, сэр?!

– Римским сенатором, – повторил сэр Генри. Пару секунд он придирчиво смотрел на Крафта, а затем проиллюстрировал сказанное, приняв неописуемо достойный вид и забросив за плечо край воображаемой тоги.

– Понятно, – ровным тоном произнес Стив Грейндж. – Полагаю, мистер Феррарз добился некоторых успехов.

– Он вам не нравится, верно?

– Боюсь, сэр Генри, что недостаточно хорошо знаком с ним, чтобы испытывать к этому человеку симпатию или неприязнь. Пусть я старомодный семьянин, но мне не по душе все то, что принято называть богемным образом жизни. Только и всего.

– Как вы относились к миссис Уэйнрайт?

Стив поднялся на ноги, подошел к эркерному окну позади рояля, сдвинул тюль в сторону и выглянул на улицу. По пути, заметил я, он глянул в зеркало. Стив не был лишен присущего всем нам тщеславия.

– Больше года назад между мной и миссис Уэйнрайт произошла весьма серьезная ссора, – ответил он. – Любой подтвердит мои слова. С тех пор мы не разговаривали.

Затем он встал спиной к окну и решительно продолжил:

– Суть этой ссоры должна остаться в секрете. Миссис Уэйнрайт хотела, чтобы я оказал ей некие профессиональные услуги, но я счел ее просьбу неэтичной. Вот и все, что я могу сказать.

Я не одобрял их с Молли общения и настойчиво советовал дочери его прекратить. Поймите меня правильно, Молли самостоятельная девушка. Она сама себя обеспечивает и, в пределах разумного, имеет право на то, чтобы никто не вмешивался в ее дела. Но образ жизни Уэйнрайт, равно как и богемный, вовсе не привлекает меня. Я очень внимательно отношусь к тем, кто приходит к нам домой повидаться с Молли. И не устану этого повторять.

Тут я не мог не выразить протеста.

– Погодите, – с жаром сказал я. – Что вы имеете в виду под «образом жизни Уэйнрайт»? Нельзя же назвать субботний бридж или червы богемными развлечениями, верно? Проклятье, даже я играю в эти игры!

– Под «образом жизни Уэйнрайт», доктор Люк, – улыбнулся Стив, – я имею в виду отношения между миссис Уэйнрайт и ее юными обожателями.

– Именно так, сэр. – Суперинтендант Крафт откашлялся. – В этом преступлении мы ищем мужчину. Мужчину, которого ваша дочь видела с миссис Уэйнрайт в старой каменной мастерской, что стоит в переулке, ведущем к Пекарскому мосту.

Кожа на щеках и подбородке Стива натянулась, будто его аскетическое лицо с высокими скулами затвердело изнутри. Но ответил он мягко и спокойно:

– Зря Молли рассказала об этом случае. Это неосмотрительно и, быть может, даже дает основания для судебного иска.

– Вы не сомневаетесь в ее словах?

– Вовсе нет. Хотя иной раз мне кажется, что у нее слишком богатое воображение. – Стив потер подбородок. – Что касается случая в мастерской, это мог быть более или менее невинный флирт…

– Который привел к убийству? – осведомился Г. М.

– Если позволите, джентльмены, я выскажусь с позиции юриста. – Стив вернулся в кресло, устроился поудобнее и продолжил, постукивая пальцами левой руки о пальцы правой. – Вам не доказать, что в этом деле фигурировал мужчина. Скажу больше. Пытаясь выставить этот случай убийством, вы напрасно тратите время. Это было двойное самоубийство, и любое жюри присяжных при коронере признает его таковым.

Крафт начал было возражать, но Стив остановил его, подняв руку. Под ниточкой усов играла улыбка, не затрагивая глаз. Лицо хозяина дома оставалось серьезным и глубокомысленным. Я мог бы поклясться, что он искренне верит каждому своему слову.

– Чем больше я размышляю о случившемся, джентльмены, тем сильнее утверждаюсь в мысли, что это и впрямь было двойное самоубийство, – твердо произнес он. – На каких уликах основана ваша версия об убийстве? Таких улик две. Во-первых, это отсутствие следов пороха на руках обеих жертв. Во-вторых, пистолет, обнаруженный в некотором отдалении от утеса. Верно?

– Да, сэр, – подтвердил Крафт. – И этого мне достаточно.

– Что ж, давайте посмотрим. – Стив откинул голову на спинку кресла. – Возьмем чисто гипотетический случай. Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан решили покончить с собой. Салливан раздобыл самозарядный пистолет. Оба выходят на край обрыва. Сперва Салливан убивает даму, а затем себя. А на правой руке у него – что? Перчатка?

В белой гостиной стало очень тихо, если не считать тиканья часов. Наконец я заговорил:

– Перчатка на руке? Чтобы застрелиться?

Не успел я вымолвить эти слова, как вспомнил несколько статей из справочников по судебной медицине, а также случаев из собственной врачебной практики, и эти яркие воспоминания изрядно меня взволновали.

– Не будем забывать о привычках самоубийц, – продолжил Стив Грейндж. – Такой человек пойдет на любые ухищрения, лишь бы не причинить себе боль. Если он решил повеситься, то, как правило, намылит веревку. Никогда – или почти никогда – самоубийца не стреляет себе в глаз, хотя это вернейший способ покончить с собой. Ну и вспомним о подушке в духовом шкафу, чтобы голове не было жестко.

У пистолета имеется особенность. Он дает обратную вспышку. Причем не исключена возможность получения ожога. Прежде чем застрелиться, Салливан должен был убить миссис Уэйнрайт. Надел ли он перчатку? По-моему, это вполне естественно. Вернее, трудно поверить, что Салливан ее не надел.

Сэр Генри и Крафт промолчали, хотя на лице последнего я отметил озадаченное выражение, и суперинтендант едва заметно кивнул.

Стив Грейндж указал на книжный шкаф у дальней стены и, будто извиняясь, сообщил:

– Видите ли, мы зачитываемся детективами. Позвольте продолжить. Правда ли, суперинтендант, что выброшенные на берег трупы зачастую лишены почти всей – если не всей – одежды?

Крафт утвердительно хмыкнул и сверился с записной книжкой. Его стеклянный глаз удивительным образом приобрел еще менее естественный вид.

– Да, верно, – признал суперинтендант. – Я видел пару-тройку совершенно обнаженных трупов, вынесенных морем на берег. Правда, все они были в обуви. Обувь всегда остается на ногах, поскольку выделанная кожа имеет свойство съеживаться. Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан были полностью одеты, хотя по большей части одежда оказалась изорвана. Но вы хотите сказать, что первым делом с руки сорвало поврежденную перчатку?

– Именно это я и имею в виду.

Тут Стив умолк, пытаясь закусить тонкий ус.

– Простите, – холодно сказал он после паузы, – следующий аргумент мне неприятен. Я обижу старого друга. Но ничего не поделаешь. – Он посмотрел мне в глаза и учтиво произнес: – Доктор Люк, давайте по справедливости: помимо следов миссис Уэйнрайт и мистера Салливана, там остались только ваши следы. Всем известно, что вы симпатизировали Рите. И не хотели бы – признайте! – не хотели бы мириться с мыслью, что она покончила с собой из-за неверности мужу.

Пистолет, должно быть, упал на крошечный полукруг жесткой травы на краю «Прыжка влюбленных». Вы лежали там, вытянувшись во весь рост, заглядывая в пропасть, и могли бы дотянуться до браунинга тростью и подтащить его к себе. Да ну к черту, ведь так оно и было! Вы унесли пистолет с собой и бросили его на дороге, когда возвращались домой, чтобы вызвать полицию.

И опять Стив посмотрел на меня с искренним неодобрением, но в то же время и с глубоким состраданием, а затем повернулся к остальным. Подался вперед, примирительно поднял ладони, и на лбу у него проступили горизонтальные морщины.

– Говорите что угодно, джентльмены, но других объяснений быть не может, – объявил солиситор.

Тут Г. М. посмотрел на него с каким-то странным любопытством.

– И только эту версию примет жюри присяжных при коронере. Разве у вас есть сомнения? К тому же мое предположение соответствует истине, что подтверждается предсмертной запиской, а также твердыми фактами. Всем нам нравится доктор Люк…

Крафт хмыкнул.

– …И мы понимаем, что он руководствовался благими намерениями. Но подумайте, насколько это опасно! – возопил Стив. – Насколько несправедливо! Всего этого неприятного скандала, всей этой травли совершенно невинных людей можно избежать, если доктор Люк признает, что солгал из самых добрых побуждений.

В очередной раз наступила тишина. Крафт распрямился во весь свой длинный рост и уставился на меня сверху вниз. Все трое смотрели на меня со значением, и нельзя было не понять, что у них на уме.

– Но я этого не делал! – непроизвольно выкрикнул я.

Как объяснить? Как объяснить, что я предпочел бы, чтобы все было именно так? Что с радостью солгал бы, принеси это хоть какую-то пользу? Но речь шла об убийстве – убийстве друга, а за это положено мстить.

– Не делали, сэр? – каким-то странным тоном протянул суперинтендант Крафт.

– Нет!

– Люк, дорогой мой старина! – воскликнул Стив. – Не забывайте о состоянии вашего здоровья!

– Проклятье! К черту состояние моего здоровья! Умереть мне на этом месте, – (тут Стив протестующе поднял руку), – если я сказал хоть слово лжи. Богом клянусь, я не собираюсь никого травить. И не хочу раздувать скандал, ведь я терпеть не могу скандалы. Но правда есть правда, и против нее не попрешь!

Крафт тронул меня за плечо.

– Ну хорошо, доктор, – сказал он дружелюбно, отчего эти слова обрели исключительно зловещий смысл. – Раз уж вы настаиваете, так тому и быть. Давайте выйдем и все обсудим, хорошо?

– Говорю же…

– Если только мистер Грейндж не хочет что-то добавить.

– Боюсь, добавить нечего. – Стив встал. – Останетесь на чай?

На отказ он отреагировал с очевидным облегчением.

– Что ж… Думаю, вы правы. Пожалуй, доктору стоит вернуться домой и прилечь. Когда состоится разбирательство?

– Послезавтра, – ответил Крафт. – В Линтоне.

– Ага! – кивнул Стив и сверился с часами. – Я переговорю с мистером Рейкисом. Он же коронер, верно? Мы большие друзья. Передам ему парочку соображений. Уверен, он сумеет сделать так, чтобы присяжные пришли к верному выводу. Доброго вечера, джентльмены, самого доброго вечера. Сегодня с моих плеч упадет тяжкий груз.

Пока мы выкатывали сэра Генри на улицу, Стив стоял у двери, беспечно сунув руки в карманы, и легкий ветер ворошил его волосы.