Стив рассмеялся. Его приятный, уютный смех нарушил тишину.

– Люк, старина! Вы же не думаете, что наша ссора как-то связана с этим происшествием?

– Нет, но… К примеру, Рита не просила вас дать ей рекомендацию для получения паспорта?

Стив сделал изумленное лицо – и, пожалуй, это было искреннее изумление.

– Нет, определенно нет. Кроме того, что в этом неэтичного?

– Я имею в виду паспорт на девичье имя, для мисс Маргариты Дьюлейн.

Теперь к разговору подключилась и Молли.

– Нет, это никуда вас не приведет, доктор Люк, – возразила она. – Разве вы не помните? Они с отцом поссорились еще до того, как Рита познакомилась с Барри Салливаном. Мне хорошо запомнилась их первая встреча, поскольку в тот день объявили о войне. Мы с Барри увидели вас и Уэйнрайтов возле…

Да, теперь я тоже все вспомнил.

– И еще я подумала, стоит ли представлять им Барри, поскольку знала, что произошла какая-то ссора. Не может быть, чтобы в то время Рита уже хотела обзавестись фальшивым паспортом.

Ну что я за болван! Конечно, слова Молли соответствовали истине, но в тот момент я хватался за любую соломинку. Стив с большим любопытством выслушал мой рассказ, хотя не нашел в его концовке ничего забавного. Он постоянно разглаживал усы и потирал морщинистую щеку. В саду становилось все темнее.

– Меня совершенно не устраивает, – произнес он сквозь стиснутые зубы, – что старый друг вроде вас, доктор Люк, намерен дать такие показания. Вспомните мои вчерашние слова.

– Пропади оно все пропадом, Стив! Неужели никто не отнесется к бедняжке Рите так, как она того заслуживала?

Стив постучал пальцем по левой ладони.

– Если все это правда – подчеркиваю: если! – должен сказать, что эта женщина получила по заслугам. (Запомни мои слова, Молли.) Она вознамерилась бросить мужа, тем самым подрывая основы домашнего очага и семейной жизни, и заслужила любую кару, назначенную ей Провидением.

– Стив, мы с вами не в том возрасте, чтобы говорить глупости, пусть даже и ради наших детей. Никакая проповедь не изменит человеческой натуры. В ином случае еще тысячу лет назад духовенство постригло бы всех под одну гребенку.

– Но факт остается фактом, – ответствовал Стив. – В попытке увильнуть от ответственности миссис Уэйнрайт разрушила приличную семью. Даже Джонсон говорит…

– Кстати, что там насчет Джонсона? – вмешалась Молли.

Хотя Стиву не понравилось, что его перебили, он не обрушился на дочь с новыми нравоучениями.

– Он понемногу трезвеет и страшно раскаивается. Говорит, что всех за все прощает. – Стив фыркнул. Похоже, сам он не собирался прощать Джонсона. – Прощает даже профессора Уэйнрайта за кражу садового катка. Утром мировой судья назначит ему десятишиллинговый штраф. На это я повлиять не в силах.

– Ладно, хватит о Джонсоне. Скажите честно, вы верите, что это было двойное самоубийство?

– Самое важное – это доказательства, друг мой, – любезно заметил Стив. – И с учетом доказательств нетрудно прийти к выводу, что мы имеем дело с самоубийством. С юридической точки зрения…

– К черту юридическую точку зрения!

– О нет! Никогда так не говорите. Это глупо. Суть в том, что эти двое не взяли бриллиантов. Следовательно, они не собирались убегать.

– А как же найденный рыбаками чемодан? Чемодан с женской одеждой?

– Эти вещи принадлежали Рите? Вот, в том-то и дело, – ответил Стив. – Это еще надо доказать. Чемодан может принадлежать кому угодно. Кроме того… – В сгустившихся сумерках он стал рассматривать свои ногти. – Если – если! – Рита действительно собиралась сбежать и начать новую жизнь, она хорошенько позаботилась бы о том, чтобы на одежде не осталось соответствующих меток – например, нашивок с инициалами. Если все эти вещи окажутся совершенно новыми, никто не сможет их опознать, и я почти не сомневаюсь, что их принадлежность останется недоказуема.

Я схватился за голову.

– Я говорю «Рита», – добавил Стив, – но, конечно же, имею в виду миссис Уэйнрайт.

– Вы не хотите рассказать о причине вашей ссоры?

Стив помолчал.

– Ну-у… Разве что по секрету. Пожалуй, я не против. В общем, Рита попросила меня продать кое-какие бриллианты. Я отказался, и она наговорила мне нелестных слов.

– Почему вы отказались?

– Причина первая: я не оценщик и не посредник, – прозвучал в сумраке недовольный голос Стива. – Причина вторая: с юридической точки зрения подаренные мужем бриллианты считаются собственностью мужа и жены. Так же как и совместный банковский счет. Я сказал, что мог бы заняться переговорами, будь у меня инструкции профессора Уэйнрайта, и Рита, к сожалению, вышла из себя. Запретила даже упоминать об этом в присутствии профессора. Слово за слово, и…

Стив пожал плечами.

– Но это произошло до ее знакомства с Салливаном?

– Задолго до него. Подозреваю, что миссис Уэйнрайт испытывала некоторый недостаток в деньгах, получаемых на личные нужды. – Словно ставя точку в этом разговоре, Стив щелкнул каблуками, встал и повернулся к Молли. – Нам пора, юная леди. Хочу лишь предупредить, доктор Люк: завтра утром в коронерском суде вам лучше избегать опрометчивых заявлений.

По тропинке, обрамленной высокими синими шпорниками и камнями, выкрашенными в белый цвет, чтобы их было видно в темноте, мы с Беллой – та поспешила вперед – направились к задней двери, а Стив с дочерью пошли было в сторону калитки, но Молли неожиданно вернулась.

Время затемнения еще не наступило, и в незашторенной буфетной миссис Гарпинг накрывала на стол к ужину. В свете окон я отчетливо видел Молли, ее пронзительно-голубые глаза, сверкавшие подобно глазам Беллы, и превосходные зубы за приоткрытыми губами.

– Доктор Люк, вы говорили о человеческой природе…

– Так-так?

– Если природа велит пойти против воспитания и традиций, стоит ли прислушаться к ее зову?

– Если это не связано с нечистой совестью…

– Нет!

– В таком случае я бы сказал, что стоит.

– Спасибо. Так я и сделаю, – сказала Молли и убежала вдогонку за Стивом.

Ужин произвел на меня удручающее впечатление. Я не стал рассказывать Тому о планах на завтрашний день, поскольку его хватил бы удар, и вместо этого выслушал лекцию по поводу опозданий на чай. И, кроме того, я предупредил Беллу, что лучше держать рот на замке.

Не знаю, удалось ли мне передать, как сильно я горжусь этим мальчиком, поскольку вслух такого не говорят, да и в книгах подобные строки отдают пошлостью. Но теперь он работал даже не за пятерых, а за десятерых, выглядел соответственно, и я, в свою очередь, сказал об этом все, что думаю. Том, однако, не думал ни о чем, кроме любопытного, хоть и несмертельного, отравления карболовой кислотой на Элм-Хилл, и пока он во всех подробностях рассказывал о нем Белле, нисколько не сомневаясь, что она питает живейший интерес к подобным темам, я остался наедине с собственными размышлениями.

– Для начала, – Том положил себе в тарелку пирог с мясом и почками, – надо промыть желудок теплой водой.

– Ох, Том!

– Да-да. А в воде надо растворить немного магния сульфата – или, если вам так больше нравится, сахарата извести…

– Парнишка, лично я, – сказала Белла, – всегда пользуюсь сахаратом извести. Но пусть это не влияет на ваши привычки.

– …Чтобы фенолы образовали безобидный эфир сульфат и… Эй, негодница! По-моему, вам плевать на мой рассказ!

– Ну и ну, вот это, я понимаю, чувство юмора! Лучше запихнули бы вот эту солонку себе в глотку! – Говоря это, Белла не спускала с меня глаз.

Как же доказать, что Риту и Салливана убили? Как, черт возьми, доказать это к десяти утра завтрашнего дня?

– Папа, ты почти не притронулся к еде!

– Я не голоден, Том.

– Но тебе надо питаться! Уплетать за обе щеки! В конце концов, ты же не на диете и не в тюрьме.

– Оставьте его в покое, Том!

Как же это доказать? Как же, как же, как же?

– Пожалуй, на десерт я тоже не останусь. Прошу меня извинить.

Я встал из-за стола. Закрывая дверь, бросил прощальный взгляд на Тома, крупного, веснушчатого, с пустым взглядом, и на Беллу с ее блестящими кудряшками и ногтями, заново выкрашенными в красный цвет; они сидели под мозаичным куполом люстры, провисевшей над этим столом уже тридцать лет.

Вышедшая из кухни миссис Гарпинг взялась укорять меня за недоедание, и я, по-моему, ответил довольно резко, после чего отправился в гостиную. Через некоторое время включил новости, прослушал гнетущую сводку и снова выключил радио. Это навеяло мысли об Алеке, лежавшем в «Монрепо».

Погасив свет в прихожей, я открыл входную дверь и выглянул наружу. Над погруженной в кромешную тьму деревней висела яркая луна, и ее свет отражался в оконных стеклах. С другой стороны улицы из бара «Упряжка» доносились звуки сдержанного веселья. Кто-то прогуливался по ночной улице, гулко стуча каблуками и насвистывая песенку «Где-то над радугой», которую тем летом – пожалуй, самым трагическим в нашей истории – насвистывал каждый из нас.

Я заметил, что машина осталась на улице, но заводить ее в гараж мне не хотелось. Сама мысль о встрече с кем-то из прохожих была мне противна. Я поднялся в спальню, закрыл дверь и включил свет.

Здесь находились знакомые вещи, старое кресло с регулируемой спинкой, кровать, а над ней портрет Лауры, матери Тома. Внизу Том с Беллой включили радио, где – будь ты проклято, Би-би-си! – передавали песню «Как будто ты единственная девушка на свете».

Передо мной тянулись полки со знакомыми книгами, но тем вечером я не притронулся ни к одной из них. Вместо этого переоделся в ночную рубашку, халат и шлепанцы, и тут в голове у меня прозвучал внутренний голос:

– Люк Кроксли, вся эта ситуация – полный вздор. Но, как это ни досадно, с ней придется разобраться.

– Да ну? И как же я с ней разберусь?

– На основании имеющихся улик ты поймешь, каким образом эти двое исчезли на краю обрыва, будто мыльные пузыри. И еще выяснишь, как их убили.

– И это мне по зубам? С учетом того, что поражение признал даже сэр Генри Мерривейл?

– Не важно, по зубам это или нет, но ты обязан это сделать. Теперь же начни с достоверных фактов…

Я уселся в старое кресло и выкурил единственную разрешенную мне трубку, после чего не торопясь набил и зажег следующую, испытывая чувство вины, но и бодрящее ощущение свободы – вернее сказать, эйфорию нарушителя запретов.

Тяжело ступая, в начале одиннадцатого на второй этаж поднялся Том. Я опасался, что сын заметит, как у меня накурено, но он лишь пожелал доброй ночи из-за закрытой двери, после чего ушел к себе в спальню. Через две минуты в дверь постучала Белла и внесла в комнату дымящуюся чашку на блюдце.

– Гляньте, док, – она продемонстрировала мне свою ношу, – я сделала вам горячий «Овалтин». Пообещайте, что выпьете его, перед тем как завалиться на боковую.

– Если настаиваете… Хорошо, даю слово.

– И еще пообещайте выпить, пока не остыло, – добавила Белла. – Выпьете, ведь правда?

– Обещаю.

Она поставила чашку на столик возле кресла.

– Знаете что, док… – Маленький темно-красный рот дрогнул. – Сегодня я была вся такая боевая и задорная, но толку-то… Карта легла не в вашу пользу. Так что завтра вы должны сказать то, что от вас хотят услышать.

– Прошу, ступайте в постель.

– Ну честное слово, будь у вас хоть один шанс…

– Умоляю, идите спать!

– Ну хорошо, дедуля. Кстати, насчет нашей подруги, Молли Грейндж…

– Что насчет нее?

– Думаю, вы заметили, что она вся иссохлась по этому Полу Феррарзу?

– Не сказать, чтобы это укрылось от моих глаз. Да, заметил. А теперь ступайте в постель.

– Что ж, – Белла как-то странно посмотрела на меня, – надеюсь, ей повезет с парнем больше, чем мне. Сладких снов.

В ответ я махнул рукой, и Белла ушла с таким видом, будто хотела сказать что-то еще. Она, несомненно, нуждалась в утешении, а я, треклятый эгоист, только и делал, что брюзжал – и пожалел об этом, когда она ушла, но что-либо предпринимать было уже поздно.

Как вы прекрасно понимаете, я забыл про «Овалтин», и тот остыл. Вместо этого я закурил третью трубку, прокручивая в голове все улики как киноленту, в то время как часы отбивали время, нарушая глубокую ночную тишину.

Начиная с бунгало и обрамленной мерцающими камнями тропинки, ведущей к «Прыжку влюбленных», мой разум проследовал по окрестным дорогам, долинам, утесам и пещерам, в Эксмур и к дороге, ведущей на Пекарский мост, а оттуда, восстановив все факты, встречи и разговоры, снова вернулся в бунгало. Я задумался об этих необъяснимых и терзающих душу следах. Зажмурился и увидел их – сперва дождливой ночью, затем солнечным днем. На ум приходили Алек и Рита, Салливан и Феррарз, Стив, Джонсон и Белла…

Даже объяснив многие события, произошедшие в «Монрепо» субботним вечером, в сегодняшней реконструкции сэр Генри кое-что упустил, и эти факты были не только загадочными, но еще и бессмысленными.

К примеру, перерезанные телефонные провода и опустевшие топливные баки. Зачем все это понадобилось убийце?

Скорее всего, это была часть плана, если только не дело рук Джонсона. На этом вчера акцентировал внимание сам Г. М. Но это ничего не доказало. Не принесло никакой выгоды. И не могло бы помешать раскрытию преступления. Чтобы перерезать провода и спрятать их в распределительную коробку, чужаку потребовалось бы проникнуть в дом, подвергаясь при этом существенному риску. Отсутствие связи с внешним миром разве что помешало бы приезду полиции, пока…

Часы в прихожей пробили половину первого.

Мне пришлось аккуратно положить трубку в стеклянную пепельницу, поскольку рука дрожала.

Наконец-то я понял, что произошло.