Признаться, я уже несколько секунд слышал тихое и равномерное «тук-тук-тук» какого-то транспортного средства. Оглядываться не было нужды, поскольку я понимал, что это за звук. Должен сказать, он вселял в меня ощущение неминуемой беды, сравнимое разве что с чувствами Капитана Крюка[6], когда к тому приближался крокодил с тикающими часами в животе.

Но о масштабах несчастья мне предстояло узнать чуть позже.

Невидимый транспорт размеренно двигался в нашу сторону, его бряканье становилось все громче, и наконец он выехал из-за угла у меня за спиной, по широкой неровной дуге направляясь прямо к нам, а мистер Вилли Джонсон, не опуская бутылки, нацелил на гостя прищуренный глаз.

По-моему, я впервые увидел на человеческом лице выражение того крайнего ужаса, что застыло в тот момент на физиономии мистера Джонсона. Не рискну утверждать, что его волосы встали дыбом, поскольку он был в шляпе; но в данном случае я готов допустить высокую вероятность сего феномена. Казалось, мистера Джонсона разбил паралич, и это зрелище тронуло бы человека даже с каменным сердцем. Он выглядел просто чудовищно, и я тут же обернулся, чтобы посмотреть.

К нам приближалось инвалидное кресло. Ездока я уже знал, но в таком амплуа видел его впервые. Его лысину украшал, как объяснили мне позже, лавровый венок, глубоко посаженный на голову, будто шляпа-котелок у букмекера, а кончики венка торчали вверх, будто рога.

Тяжеловесную фигуру украшали, напоминая скверно наложенную перевязку, многочисленные складки белейшей шерстяной ткани с темно-фиолетовой окантовкой. Открытой оставалась только правая рука, и она была, если так можно выразиться, украшена сверкавшими на солнце медными браслетами. На ногах, покоившихся на подставочке кресла-каталки, я увидел сандалии. Из правой торчал забинтованный палец. Широкую физиономию с очками на кончике носа перекосило от лютой злобы, и, кроме того, это существо курило сигару.

Дальнейшие события развивались несколько хаотичным образом.

Малодушный вопль Вилли Джонсона слышали, полагаю, даже на вышеупомянутом траулере. Еще секунду мистер Джонсон оставался неподвижным, а затем, отняв бутылку ото рта, бывший садовник с новым криком запустил ею в привидение, которое мчалось к нему со скоростью около двадцати миль в час.

Затем он бросился бежать. Хотя это очень мягко сказано. Мистер Джонсон двигался со скоростью, практически неуловимой для человеческого зрения. По пути он вскочил на велосипед. Помнится, для этого ему не пришлось даже останавливаться. Человек и велосипед, так сказать, стали единым целым и без перерывов или пауз обрели вид фигуры «человек на велосипеде».

Но мое внимание было сосредоточено на другом.

Полупустой бутылки виски, летящей прямо в голову, оказалось достаточно, чтобы даже самый благородный римлянин утратил самообладание.

Просвистев мимо лысины сэра Генри Мерривейла, стеклянный снаряд приземлился между Полом Феррарзом и суперинтендантом Крафтом, как раз выходившими из-за того же угла. Феррарз, несший на руке комплект одежды, споткнулся о бутылку и чуть не упал.

Завидев угрозу, Г. М. инстинктивно закрыл лицо рукой. Ручка управления оказалась предоставлена сама себе, и транспортное средство описало широкую дугу, а мотор, будто наделенный демонической жизнью, резко набрал обороты, вследствие чего кресло со скоростью железнодорожного экспресса помчалось на край утеса.

– Поворачивайте! – заорал Феррарз. – Поворачивайте! Там обрыв! Бога ради, там…

Жизнь сэру Генри, вне всяких сомнений, спасла мягкость почвы, а еще его собственный вес. За скачущим креслом потянулись две глубокие колеи. Костыль вылетел из руки ездока. Мотор кашлянул и умолк. Кресло накренилось, ушло глубже в землю, сделало финальный рывок и наконец застыло – разумеется, перед самой пропастью, да так что ноги в сандалиях зависли над пустотой.

Затем наступила тишина, светило солнце.

Тишину нарушил Феррарз. Осторожно сняв с руки брюки сэра Генри, он взял их за подтяжки, будто кнут, энергично хлестнул ими по земле и объявил:

– Все! С меня хватит!

– Что вы сделали с моими штанами? – в бешенстве взвыл человек, застывший в кресле на краю обрыва к нам спиной. – Ну-ка! Обернуться я не могу, но слышу, как вы что-то с ними делаете! Что вы с ними делаете?

– Ничего, – сдержанно ответил Феррарз, – если сравнивать с тем, что я хотел бы сделать с их владельцем. Знаете что, Аппий Клавдий?[7] Раз уж вы так настроены лишить себя жизни, просто возьмите пистолет и решите вопрос чисто и аккуратно! Я больше не могу терпеть ваши выходки!

– Не двигайтесь, сэр! – воскликнул суперинтендант Крафт. – Делайте что угодно, только не двигайтесь!

– А вот это, – сказал Г. М., – я назвал бы неуместным советом тупоголовейшего из болванов. Что, во имя Исава, я могу сделать? Пару шагов вперед, а затем воспарить к солнцу?

– Я имел в виду…

– Это ж надо, в людей бутылками швыряться! – призрачным эхом раскатился над морем гневный клич. – Выезжаешь из-за дома, и тут тебе в морду летит бутылка виски! Знаете ли, сынок, в ваших краях слабоумием отличаются не только собаки, но и люди. Эй вы, двое! Как насчет помочь мне, раз уж все веселье закончилось? Что, оставите меня сидеть тут, как Кнуда Великого?[8] Или все-таки оттащите в безопасное место?

– Боюсь, мы не рискнем трогать кресло, – с сомнением посмотрел на него суперинтендант Крафт.

Человек в тоге поднял руки к лавровому венку и еще глубже натянул его на голову, будто закупоривал пробкой бутылку.

– Лично я считаю, – сказал он, – что нет ничего лучше вида на море. Признаю, что здесь очень красиво. Но не могу отделаться от мысли, что через пару суток это зрелище мне наскучит. И что делать, если я захочу в туалет? Гори оно все огнем, почему вы не можете просто взять и оттащить кресло?

Все мы направились к забуксовавшей каталке, рычажок управления которой торчал теперь над пропастью.

– Знаете, сэр, – сказал Крафт, – колесики ушли в землю до самых осей. Просто откатить вас назад не получится. Придется хорошенько дернуть. Но в таком случае, боюсь, вы можете свалиться вниз. – Суперинтендант призадумался. – Вы не могли бы как-то извернуться и выбраться самостоятельно?

– Извернуться? – переспросил Г. М. – Какая прелесть! Вы мне очень помогли. Кто я, по-вашему? Наверно, чертова змея? Хватит пороть чушь! Хотя бы для разнообразия придумайте что-нибудь полезное!

– В конце концов, – утешил его Крафт, – все могло бы обернуться куда хуже. Сейчас высокий прилив, и при самом неудачном раскладе вы просто упадете в воду.

Затылок сэра Генри побагровел.

– Кое-что сделать мы все же в состоянии, – подал голос Феррарз.

Очень медленно и с безграничной осторожностью Г. М. изогнул шею и часть тела так, чтобы видеть нас. Лавровый венок залихватски сполз на ухо, а сигару сэр Генри крепко зажал в углу рта. Его взгляд, устремленный на Феррарза, был полон глубочайшего подозрения.

Художник старательно делал серьезное лицо, но его губы непроизвольно подергивались. Ветер пригладил его светлую шевелюру, а взгляд зеленоватых глаз трудно было назвать невинным. Все еще держа брюки Сэра Генри за подтяжки, Феррарз рассеянно похлопывал ими по земле.

– Я скажу, что можно сделать, – с нажимом произнес он. – Взять бельевую веревку и привязать сэра Генри к спинке кресла.

– Неплохая мысль, сэр! – кивнул Крафт.

– А там сможем дергать, сколько пожелаем. И тогда вряд ли он сорвется в пропасть.

– Эта последняя фраза мне очень нравится, – заметил Г. М. – Вселяет, знаете ли, оптимизм. Верьте или нет, но, как ни странно, я предпочитаю купаться, не будучи привязан к двухсотфунтовому креслу-каталке с моторчиком. Придуманная вами игра, ребятки, озадачила бы самого Гудини.

– Мы вас не уроним, – пообещал Крафт. – Что еще предлагаете, если не веревку?

– Не знаю! – возопил благородный римлянин, стуча кулаком по подлокотнику кресла. – Я всего лишь прошу проявить чуть больше ума, чем Господь дал ассирийским мартышкам, и…

– Берегитесь, сэр! – крикнул Крафт, поскольку кресло накренилось еще на пару дюймов.

Г. М. выплюнул сигару – с такой силой, что она взлетела вверх, а затем спикировала в море, – после чего, снова изогнув шею, заметил мое присутствие.

– Доктор Кроксли, – если это вы, – просто объясните старику, по какой причине этот тип начал швырять в меня бутылками! А? Если мне не изменяет память, именно ему вчера я выдал десять шиллингов. Ох, глазоньки мои… Даешь человеку десять шиллингов, он покупает виски, а затем возвращается и запускает бутылку прямо тебе в лицо. Если это считать благодарностью, сынок, то я о подобном еще не слышал.

– Джонсон, должно быть, принял вас за императора Нерона.

– Принял меня… за кого?!

– Вчера вечером он посмотрел фильм «Камо грядеши» или что-то в этом роде, и с тех пор у него на уме один Нерон. Признайте, что вы появились из-за угла в довольно-таки пугающем виде.

К моему изумлению, Г. М. как-то сразу поутих.

– Ну… да. Может, и есть некоторое сходство, – признал он. – Я же говорил, что Феррарз рисует мой портрет в образе римского сенатора?

– Так и есть, – подтвердил Феррарз, – и это отдельный разговор. Если вытащим вас из этой передряги…

– Если? Если?!

– Да, именно так я и сказал. Если вытащим вас из этой передряги, вы пообещаете одеться как приличный цивилизованный человек. И покинуть это инфернальное кресло раз и навсегда. Иначе, ей-богу, оставим вас на этом месте, пока не превратитесь в статую.

– Но как, черт подери, я покину это кресло? Ведь я инвалид!

– Чушь, – возразил Феррарз. – Сегодня утром врач снял шину и сказал, что теперь вам разрешается ходить. Главное, ступайте помягче.

И снова Г. М. яростно вцепился в лавровый венок.

– Некоторые, – небрежно бросил он, – могли бы подумать, что нет ничего лучше, нежели вести тонкую беседу и блистать остроумием, уютно устроившись над обрывом и свесив ноги в пропасть. Допустим, такая мысль могла бы прийти в голову вам или Джорджу Бернарду Шоу, но только не мне, сынок, гори оно все огнем! Скажу прямо: я как будто очутился в третьей серии «Опасных похождений Полины»[9], и это лишает меня, старика, самообладания. Ну, вы оттащите меня в сторону или как?

– А вы пообещаете одеться по-человечески?

– Ладно, ладно! Но при одном условии…

– Осторожнее, сэр! – прокричал Крафт.

– Чего нам сейчас не хватает, – сказал Г. М., – так это эффектного оползня. Говорю же, я чувствую, как эта штуковина подо мной шевелится! То, что вы делаете, – это то же самое, что подсыпать отраву в детские бутылочки с молоком или воровать монетки у слепого попрошайки!

Услышав это, Феррарз удовлетворенно кивнул и в последний раз шлепнул по земле брюками сэра Генри, отчего из карманов высыпалась какая-то мелочь и выпала связка ключей. Затем он бросил остальную одежду и повернулся ко мне:

– Пойдемте, доктор. На кухне должна найтись бельевая веревка.

Марты не было, но и без ее помощи мы обнаружили веревку в одном из нижних шкафов, после чего накрепко привязали сэра Генри к спинке кресла, а затем с невероятной осторожностью стали дергать и вытягивать его под аккомпанемент непрекращающейся брани и сквернословия. Был один неприятный момент, когда кресло зашаталось, но мы удержали его, а когда отвязывали сэра Генри, всех уже слегка подташнивало.

Лишь нашего благородного римлянина все это, казалось, не коснулось. Он величественно поднялся с сиденья и, преувеличивая хромоту правой ноги, сделал несколько шагов туда-обратно. В развевающейся тоге он столь внушительно смотрелся на фоне неба, что произвел неизгладимое впечатление на двоих рыбаков, проплывавших мимо утеса в своей лодчонке. Злобно поглядывая на Феррарза, сэр Генри принялся собирать одежду, и тут открылась кухонная дверь. На крыльце появилась Марта.

Удивить ее не способно ничто на свете, и даже внешний вид сэра Генри не вызвал в ней должного трепета. Но голос ее был полон священного ужаса, когда она обратилась к нам.

– С вашего позволения, – сказала Марта, – суперинтенданту Крафту звонят из Скотленд-Ярда.

На залитом солнцем утесе наступила мертвая тишина. От такой тишины мурашки ползут по коже.

– То есть телефон починили? – спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

– О да, – прорычал Г. М. – И теперь мы, быть может, узнаем, что за проказник перерезал провод. Пойдемте. Все за мной.

Феррарз передал сэру Генри костыль, и все мы проследовали в дом – на кухню, в столовую, в гостиную. Там, неподалеку от радиоприемника, вокруг которого в субботу вечером четверо людей слушали «Ромео и Джульетту», находился телефон. Солнце было с противоположной стороны от дома, и в комнате стоял полумрак. Когда мы все расселись – я чуть было не написал «сжались» или «съежились», – Крафт взял телефонную трубку.

– Да, – сказал он. – Говорите.

Мне показалось, что в телефонной трубке сдавленно рассмеялись.

– Да. – Здоровым глазом Крафт покосился на сэра Генри. – Да, он сейчас здесь. Сидит рядом.

– Кто на проводе? – Г. М. энергично распрямился.

– Старший инспектор Мастерс. – Крафт накрыл микрофон ладонью. – Вам есть что ему передать?

– Да. Скажите этому грязному псу, что я сплю и вижу, как кость встанет ему поперек горла.

– Сэр Генри передает вам сердечный привет, старший инспектор… Что-что? Нет-нет, я совершенно трезв. Да, его палец идет на поправку… Ну… Нет. Не могу сказать, что ему все нравится.

– Все нравится, – пробурчал Г. М. – Вчера и сегодня я чудом избежал смерти, а он еще спрашивает, все ли мне нравится. Так, дайте я сам поговорю с этим паршивцем.

И снова Крафт прикрыл ладонью телефонную трубку.

– Вы слишком рассержены, сэр, – произнес он. – Кроме того… он и так все понял.

Затем в трубке долго говорили, хотя слов было не разобрать. Присутствующие молчали. Феррарз откинулся на спинку мягкого кресла, скрестил ноги в запятнанных краской брюках и сунул руки в глубокие карманы серой кофты. Воротник его рубашки был расстегнут. Феррарз пристально смотрел на созданный им портрет Риты, висевший над камином. В его взгляде читалась жалость и, кажется, сочувствие. Затем он закрыл глаза.

Лицо суперинтенданта стало неподвижным, как и его стеклянный глаз. Не отнимая трубку от уха, Крафт ощупью залез во внутренний карман, достал карандаш, затем блокнот и раскрыл его одной рукой, после чего положил блокнот на телефонный столик и стал делать быстрые пометки. По прошествии некоторого времени он глубоко вздохнул, поблагодарил говорившего и повесил трубку на рычаг. Когда суперинтендант обернулся, его лицо произвело на меня крайне удручающее впечатление.

– Итак, сэр, – он снова глубоко вздохнул, – похоже, вы были правы.

– Ну конечно, я был прав, сынок.

– И быть может, – взглянул на меня Крафт, – доктор тоже был прав.

– Прав? – открыл глаза Феррарз. – Насчет чего?

– Продолжайте, сынок! – раздраженно бросил Г. М. – Я живу в доме этого парня. И знаю его. Он болтать не станет.

Крафт сверился с блокнотом.

– Вы когда-нибудь слышали, – спросил он, – о театральном издании «Крупным планом»?

– Конечно. Это что-то вроде рекламной площадки для актеров. И в чем дело?

– Фотографию Барри Салливана нашли только там, в редакции. Снимок старый. Сегодня утром его показали сотрудникам американского консульства на Гросвенор-сквер.

Мрачно сжав губы, Крафт с тревогой уставился на заостренный грифель карандаша. Долго молчал, а затем продолжил:

– В записях консульства нет никакого Барри Салливана. Но одна из девушек в отделе американских паспортов, увидев фотографию, мигом узнала этого человека. Там же нашелся и отпечаток большого пальца правой руки – их снимают по новому закону военного времени, – так что подтвердить ее слова было проще простого.

Настоящее имя Барри Салливана – Джейкоб Макнатт. Родился в тысяча девятьсот пятнадцатом году в городе Литл-Рок, штат Арканзас. Все подробности у меня вот здесь. – Крафт стукнул пальцем по блокноту, а затем поднял взгляд. – Быть может, вы видели в газетах объявление, что на этой неделе в Голуэй зайдет американский лайнер «Вашингтон»?

– Да, – ответил я. – Об этом упоминал Алек Уэйнрайт.

– Чтобы вывезти семьи американцев, желающих вернуться в Соединенные Штаты?

– Вот именно.

– Некоторое время назад Джейкоб Макнатт, также известный как Барри Салливан, – выделяя каждое слово, произнес Крафт, – забронировал места на «Вашингтоне» для себя и супруги.

В голове у меня кое-что стало проясняться.

– Для себя и супруги? – переспросил Феррарз.

Крафт медленно и серьезно кивнул.

– Фотографий миссис Уэйнрайт мы не нашли, – объяснил суперинтендант, – но один из джентльменов в консульстве опознал ее по описанию. «Супругой» Макнатта была Рита Уэйнрайт. Сотрудник не мог ошибиться, поскольку выдавал ей американскую визу.

Я было привстал, но тут же снова опустился в кресло.

– Она предъявила британский паспорт на имя Риты Дьюлейн Макнатт. Внизу значилась официальная надпись: «Жена гражданина США». Сами понимаете, таков закон. Англичанка, выходя замуж за американца, согласно американскому законодательству, не перенимает гражданство мужа и пользуется собственным паспортом.

– Но Рита… Она ведь не вышла замуж за Салливана?

– Так или иначе, бракосочетание состоялось, – хмыкнул Крафт. – Иначе она не получила бы такой паспорт.

– Но у нее уже был паспорт! Я видел его наверху, в ящике туалетного столика!

– И этот документ, – заметил Крафт, – был для нее совершенно бесполезен. Видите ли, доктор, корабль прислали только за американцами, а также их иждивенцами. К тому же, если миссис Уэйнрайт собиралась исчезнуть и начать новую жизнь, ей требовалось новое имя. И ей пришлось получить новый паспорт обманным путем.

Окончательную ясность внес не кто иной, как Г. М.

– Видите ли, доктор, – снисходительно произнес он, вращая большими пальцами, – все разворачивалось у вас на глазах, но вы так и не поняли, что происходит. Эти двое, Рита Уэйнрайт и Барри Салливан, никогда не планировали покончить с собой. Все это «двойное самоубийство» – тщательно спланированная инсценировка, причем реализованная так, что ею нельзя не восхититься. Гори оно все огнем, обманулся бы не только Алек Уэйнрайт, обманулась бы вся Англия!

Эта женщина – теперь-то понимаете? – решила, что у нее нет другого выхода. Она тепло относилась к мужу и подумать не могла о том, чтобы причинить ему боль. Но и отказаться от любовника была не в силах. В общем, эта истеричная и романтически настроенная дама разработала план, способный, по ее мнению, разрешить все трудности. Она не могла просто подорваться с места и сбежать с этим Салливаном. Но если муж и все остальные сочтут, что они с Салливаном мертвы, проблем больше не будет.

Очаровательная мысль. И весьма типичная. Долой любую ответственность. Что, вы и теперь ничего не поняли?