Пишу эти строки в середине ноября. В окно бьется черный ветер, над землей витает черная смерть. В сентябре на Лондон посыпались бомбы. Несколько дней назад глубокой ночью началась атака на провинциальные города. Сперва бомбили Ковентри, за ним Бирмингем. Поговаривают, что следующим будет Бристоль или Плимут.

Как изменилась жизнь! Насколько труднее она стала с тех пор, как я начал этот рассказ. Вплоть до лета 1940 года мы жили в разумном достатке. Ограничения на топливо не вызывали особых неудобств. Некоторых продуктов стало меньше, но в целом еды оставалось предостаточно. Можно было не задумываясь пригласить гостя на ужин.

Все это вспоминается мне в связи с тем июльским вечером, когда в наш дом впервые вошла Белла Салливан.

Всем она полюбилась с первого взгляда. И мне, и Тому, и миссис Гарпинг. Таких девушек молодежь называет «милашками», и ее громадные глаза сражали всех наповал. Способность Беллы восстанавливать силы была просто поразительной. Вскоре после того, как ее привезли к нам, дали знать о себе ожидаемые признаки отсроченного шока: озноб, рвота, учащенное сердцебиение и такой слабый пульс, что на запястье он почти не прощупывался. А кроме того, Белла почти не могла есть.

Но миссис Гарпинг искупала ее в ванной, а затем обрядила в пижаму Тома и уложила в постель с грелкой в ногах. И к одиннадцати часам, хотя Том дал ей в качестве снотворного немного сульфонала, Белла, вооружившись иголкой и ниткой, уже сидела в постели и зашивала платье, выстиранное и высушенное любезной миссис Гарпинг.

Сыну она понравилась, и его нравоучения приняли совершенно невыносимый характер. В самом начале двенадцатого, сидя у себя в спальне с единственной трубкой, которую мне дозволено выкуривать за день, я услышал, как они разговаривают в соседней комнате. Между ними завязался следующий романтический диалог:

– Бога ради, женщина, если хотите говорить по-американски, поработайте над лексикой и акцентом. Не надо вот этого киношного жаргона. В кино все не так, как в жизни.

– Шиш вам!

– А вам так сразу оба! – возопил мой грубиян, манера общения которого отличалась скорее жаром, чем утонченностью.

– Что у меня с прической?

– Ничего хорошего!

– Идите знаете куда?! Хотя постойте. У вас прореха в кармане пиджака. Черт возьми, впервые вижу такого неряху! Дайте зашью.

– Уберите руки, женщина. Я не потерплю, чтобы меня лапали хищные самки!

– Кто хищный? Я хищная? Ах ты, мерзкий сукин сын!

Как понимаете, Белла говорила все это в шутку. Она сыпала словами, от которых волосы встают дыбом, но делала это искренне и даже как-то интимно, мягким голосом, полным доброты и душевного тепла.

– Да, вы хищная, – подтвердил Том, – как и все ваше племя. Это вопрос эндокринной системы. Сейчас принесу анатомический атлас и все покажу.

– Ту штуку, где картинки с освежеванными людьми? – Голос Беллы дрогнул. – Нет уж, спасибо. Предпочту глядеть в зеркало. У меня хотя бы кожа на месте. Кстати, доктор Кроксли, – уже серьезно спросила она, – вы знакомы с суперинтендантом Крафтом?

– Да. А что?

Белла помолчала. Я представил ее сияющую кожу и каштановые кудряшки, иголку с ниткой у нее в руке и уютную спальню, в прошлом принадлежавшую моей жене.

– Он сказал… что послезавтра будет разбирательство.

– Ложитесь и засыпайте, – сказал Том. – Это приказ.

– Нет, погодите! Еще он сказал, что мне, наверное, придется дать показания и опознать Барри.

– Да, обычно покойного опознает кто-то из родственников.

– То есть мне надо будет смотреть?.. Смотреть на Барри?

– Говорю, ложитесь спать!

– Он… Как он выглядит? Совсем страшно?

– Нельзя упасть с семидесятифутового обрыва в воду глубиной три-четыре фута, не получив при этом некоторых травм. Но врач, проводивший вскрытие, сказал, что тела не особенно пострадали. Ведь при ударе они уже были мертвы и, следовательно, расслаблены. По словам врача, самые сильные повреждения получены на камнях во время прибоя.

Тут я громко постучал в смежную стену. Ведь у врачей должны быть свои секреты, делиться которыми совершенно ни к чему.

– А теперь спать! – взревел Том.

– Я же говорю, что не смогу уснуть.

Но все же смогла, когда подействовал сульфонал. А вот я глаз не сомкнул. Крутился и вертелся под бой часов, и видел в каждом углу лицо Риты. Наконец спустился в пижаме в кабинет и тоже принял легкое снотворное. Врачам такое простительно, хотя злоупотреблять не рекомендуется. Когда я проснулся, было уже за полдень, светило солнце, и я чувствовал прилив свежих сил.

Принимая ванну, я окончательно взбодрился. Как оказалось, суперинтендант Крафт и сэр Генри уже приходили проведать Беллу. С помощью костыля Г. М. изловчился взойти на второй этаж. Мне передали, что в три пополудни меня будут ждать у Алека Уэйнрайта; спускаясь к неприлично позднему завтраку, я встретил Молли Грейндж, вышедшую из комнаты нашей гостьи.

Я задавался вопросом, поладит ли с Беллой тихая и сдержанная Молли, но единственного взгляда на нее хватило, чтобы понять, что все хорошо. На щеках у нее играл румянец.

– Вы уже познакомились с миссис Салливан? Она встала?

– Да, – улыбнулась Молли. – Одевается.

– Как она вам?

– Понравилась необычайно! – призналась Молли и озадаченно добавила: – Но знаете что, доктор Люк? Ее говор – просто ужас что такое!

– Привыкнете.

– И еще она постоянно мелькает у окна, – добавила Молли, – практически в голом виде, и на нее таращатся завсегдатаи «Упряжки». Будьте осторожны, доктор Люк, иначе в Линкомбе у вас будет самая дурная репутация.

– В моем-то возрасте?

– Я принесла ей свои чулки, – продолжила Молли. – Последнюю пару шелковых. Но, говоря словами Беллы, какого черта? Кстати, не следует знакомить ее с моим отцом. У него будет сердечный приступ.

– Зачем к ней приходил суперинтендант?

– Спрашивал, нет ли у Беллы фотографий Барри, – помрачнела Молли. – Она сказала, что есть. Но лондонские полицейские вроде бы обыскали квартиру Салливанов, но снимков не нашли.

– Актер без собственных фотографий?..

– Да, меня это тоже озадачило.

– Но послушайте, Молли! – начал рассуждать я. – Наверняка в доме Уэйнрайтов остались десятки его снимков. Разве не помните? Они с Ритой постоянно фотографировали друг друга.

– Вот именно. Там полиция тоже побывала. И все выглядит так, – поджала губы Молли, – все выглядит так, будто кто-то нарочно, из злобы, порвал эти карточки. Разве это можно понять, доктор Люк? Кто мог ненавидеть их настолько сильно, что даже фотографии уничтожил?

Зло витало над нами. Никогда не забуду, как Молли выглядела в тот момент, как вздымалась и опадала ее грудь, как светились кончики ее соломенных волос на фоне окна за спиной.

– Этот человек ненавидел их так сильно, что убил обоих.

– Неужели вы не изменили своего мнения? – с недоверием спросила она.

– Нет, не изменил. И на разбирательстве скажу то же самое.

– Но так нельзя!

– Решение принято. Теперь бегите, а я позавтракаю.

Но Молли не убежала.

– Не сказала бы, что у миссис Салливан нет друзей в наших краях, – продолжила она. – Как видно, она знакома с Полом Феррарзом.

– Похоже на то.

– Ни с того ни с сего Белла призналась, что нет компании приятнее, чтобы загудеть – наверное, она имела в виду «напиться», – нежели общество Феррарза. Весьма любопытно. Но попомните мои слова, доктор Люк. Этой малышке тут все косточки перемоют.

Истинность ее утверждения подтвердилась, когда после завтрака я вышел к калитке подышать воздухом. С видом эмиссара поневоле на крыльце «Упряжки» появился ее владелец Гарри Пирс, старомодного вида бармен, широкоплечий, с блестящим завитком волос на лбу. Запах спиртного опережал его на несколько шагов.

– Только не обижайтесь, доктор Люк, – осторожно начал он, – но мы с кой-какой клиентурой хочем узнать, что тут вообще творится.

– Творится? В каком смысле?

– Сперва, – объяснил Гарри, – те двое бедолаг сигают с «Прыжка влюбленных». Вчера – как вспомню, так вздрогну – тот крупный джентльмен врывается ко мне в бар, что твоя танковая дивизия. Разбивает одиннадцать пинтовых стаканов, один стол, два кувшина с водой и пепельницу.

– Сочувствую, мистер Пирс.

– Хотя за все разбитое он щедро заплатил! – заверил меня Гарри, подняв руку так, будто давал присягу в суде. – Да-да, заплатил, и это факт. Ничего против этого джентльмена я не имею, доктор, но только не обижайтесь: когда пьешь первую пинту за день, такие происшествия не к месту. Ведь правильно?

– Ну конечно.

– От таких происшествий клиентура расстраивается, вот что. А дальше, сегодня утром, будь я проклят, если эта юная леди – причем красотка, каких поискать, – не ходила почти голая, выставляя себя напоказ вон в том окне вашего дома.

– Полагаю, это происшествие клиентуру не расстроило?

– Нет. Но женушка была недовольна, – признался Гарри, понизив голос, – да и другие дамы тоже не обрадовались. Кто-то рассказал об этом пастору из церкви Святого Марка, и тот бегом прибежал сюда; похоже, слегка огорчился, что не успел вправить мозги этой вашей девице. А вдобавок ко всему – Вилли Джонсон и Нерон этот…

– Нерон? В смысле?

– Ну, император, который играл на лире, когда горел Рим.

– С ним-то что не так?

Гарри сокрушенно покачал головой:

– Вы бы слышали, как Вилли распинается! Вчера кто-то дал ему десятку…

– Да, я в курсе.

– И он отправился в Линтон смотреть кино. Как вернулся, сперва заглянул в «Корону», а потом ко мне. Так и чешет языком без умолку, и все про этого Нерона. Говорит, что он самая страшная и ужасная скотина и таких даже в кино нельзя показывать. Зверь, а не император. Скормил то ли сто, то ли полста христиан голодным львам, а сам при этом пиво прихлебывал, говорит Вилли.

– Да, но…

– Короче, он так разошелся, что я решил ему больше не наливать, из уважения к лицензии. Ну а Вилли отправился в «Черного кота», и Джо Уильямс сдуру продал ему бутылку виски, причем не за деньги, а в кредит. – И снова Гарри сокрушенно покачал головой. – Так что сегодня утром Вилли начал с чего покрепче.

– На вашем месте я не стал бы о нем беспокоиться. Все с ним будет хорошо.

– Уж надеюсь, доктор. Уж надеюсь.

– Что касается моей гостьи…

– Ага-ага?

В глазах у него я заметил сальный блеск, и мне это совсем не понравилось.

– Можете вернуться и сказать миссис Пирс и остальным дамам, что они видели миссис Барри Салливан. Она потеряла мужа, пребывает в крайне расстроенных чувствах и не любит, когда за ней подглядывают. Будьте добры, передайте слово в слово.

– Ну хорошо, доктор, – нерешительно согласился Гарри. – Как скажете. Но нельзя винить их за недовольство. Со всей этой войной и прочим такое чувство, как говорится, что на нас проклятие легло. Все сидят и думают: господи помилуй, что же дальше будет?

Честно говоря, такие же мысли крутились и у меня в голове. В самом начале третьего я сел в машину и поехал в «Монрепо».

Небо было голубым, как яйцо дрозда; чистенькая сельская местность производила самое приятное впечатление, но дом у обрыва, казалось, состарился, как и его владелец, и признаки упадка, замеченные мною четырьмя днями раньше, стали еще более явными. Я помнил, что в субботу вечером, когда пошел дождь, Барри Салливан хотел убрать шезлонги. Но они остались на лужайке.

На подъездной дорожке я остановился. Старая служанка Марта впустила меня и направила наверх. Ступая по паркету, я удивлялся тому, как громко звучат мои шаги.

Когда Алек и Рита только въехали в этот дом, у них была большая спальня на двоих, с видом на море. Позже Рита оставила эту комнату себе, и Алек перебрался в другую, окна которой выходили на лужайку. Но в субботу вечером я не вспомнил об этом. Алека я отнес в комнату Риты. К этой же комнате я направился и теперь.

В тот день дежурила сиделка по фамилии Гровер. Я постучал, и она открыла дверь.

– Как он?

– На мой взгляд, не лучше и не хуже.

– Возбужден?

– Не особо. Иногда зовет жену.

– Вы не пускали к нему посетителей?

– Нет, доктор. Мы с мисс Пейн были здесь днем и ночью. Да и никто к нему не приезжал.

Я вошел и притворил дверь. Два панорамных окна, выходившие на море, были зашторены, но открыты, и белые льняные занавески дрогнули на сквозняке. Полотно для затемнения убрали под тяжелые шторы из цветастого чинца.

Алек лежал на двуспальной кровати из красного дерева у правой стены. Во сне он отрывисто дышал, с легким присвистом. В комнате стоял специфический запах больной плоти, такой привычный и в то же время наводящий тоску. Алек сам виноват. В этом возрасте ни один организм, ослабленный многолетними возлияниями, не выдержит такого шока; но что толку в назиданиях задним числом? Я проверил его пульс и глянул на таблицу самочувствия в изножье кровати. В бледном, приглушенном занавесками свете я увидел, что в руке, лежавшей поверх одеяла, Алек крепко сжимает какой-то предмет.

Кожа у него была блестящая, нездоровая на вид, с выступающими венами. Рука на груди двигалась в такт с дыханием, а предмет – судя по его верхушке, торчавшей из кулака, – представлял собой все тот же ключ с хромированной головкой, надписью «Маргарита» и узлом верности. Видно, Алек придавал этому ключу немалое значение.

– Миссис Гровер!

– Да, доктор?

– У него в руке ключ. Вы, случайно, не знаете, почему мистер Уэйнрайт так привязан к нему и от какого он замка?

С ответом миссис Гровер не торопилась. Медсестре не положено интересоваться частными делами пациента, но, по всей очевидности, этот аспект жизни Алека все же вызвал у нее любопытство. Не обнаружив в моем вопросе подвоха, она подошла к туалетному столику с трехстворчатым зеркалом и потянула за ручку выдвижного ящика.

– По-моему, доктор, ключ подошел бы вот к этой шкатулке, – указала она. – Но я, разумеется, не проверяла.

В ящике среди вороха вещей Риты обнаружилась довольно большая шкатулка из материала, похожего на слоновую кость. На замке золотыми буквами было выгравировано имя «Маргарита», а под ним – голубой узел верности.

– Видите? Один и тот же узор, – сказала миссис Гровер.

Я взял в руки шкатулку – та оказалась очень тяжелой – и потряс ее, но ничего не услышал. Извлекая ее, я потревожил просыпавшуюся пудру. Из ящика поднялась ароматная пыль, своим благоуханием напоминая о мертвой женщине, что могла бы стоять у меня за плечом.

Вещи Риты – те, что после смерти имеют особенно жалкий вид, – были типичны для их хозяйки. Тонкая лайковая перчатка без пары. Дорогие наручные часы без стекла и стрелок. Разноцветные носовые платки из полупрозрачной ткани. Заколки, бигуди, пустые флакончики, тюбики с кольдкремом, стопка книжек по здоровому питанию и паспорт. Все припорошено пудрой и лишено жизни.

Я открыл паспорт. На фотографии – Рита и Алек, оба гораздо моложе. Алек здоров и уверен в себе, улыбается даже паспортному фотографу; на Рите шляпка колокольчиком, придающая ей задумчиво-простоватый вид. «Податель сего в сопровождении супруги, Маргариты Дьюлейн Уэйнрайт, род. 20 ноября 1897 г. в Монреале, доминион Канада…»

Значит, Рите было сорок три, а не тридцать восемь, как она утверждала. Хотя это не имело значения. Я вернул паспорт на место, положил шкатулку в ящик и задвинул его.

– Доктор… – Миссис Гровер кашлянула. – Я сказала, что здесь никого не было. Но к дому недавно приходил один человек и страшно шумел, пока его не прогнала Марта.

– Кто это был?

– Этот ужасный Вилли Джонсон, пьяный как сапожник.

(Одно упоминание его имени уже изрядно действовало мне на нервы.)

– Все твердил, что профессор Уэйнрайт украл у него какую-то вещь, – продолжила миссис Гровер. – Вконец разбушевался и никак не хотел уходить. Затем отправился в сарай, что сбоку от гаража. Думаю, он до сих пор там. Бранится и ругается, как я не знаю кто. Мы решили не звонить в полицию по такой мелочи. Вы не могли бы чем-нибудь помочь?

– Предоставьте все мне, сестра. Я с ним разберусь.

Слегка разозленный, я спустился вниз. Прошел через гостиную, где портрет Риты приветствовал меня едва заметной улыбкой, затем через столовую, кухню и вниз по ступенькам на задний двор.

С субботней ночи дождя не было. Рядом с редкой порослью, которая образовывала что-то вроде задней лужайки, тянулась к «Прыжку влюбленных» широкая полоса влажной, мягкой красноватой земли. Геометрический узор из крошечных белых камешков окружал тропинку, ведущую на край утеса, и там же отпечатались по-прежнему четкие следы двух влюбленных, которые тянулись к обрыву.

За могучим хребтом утесов далекий серый траулер бороздил темно-синие воды, и те искрились на солнце. С моря дул легкий бриз. Кто-то крикнул:

– Эй!

Из-за левого угла дома, за которым находились садовый сарай и теннисный корт, появился мистер Вилли Джонсон.

Он шагал небыстро и с преувеличенной осторожностью. Можно было подумать, что он к кому-то подкрадывается. Широкополую шляпу он надвинул почти до самых бровей и пытался сфокусировать взгляд налитых кровью глаз, сосредоточив его на кончике носа. Из кармана пиджака торчало горлышко полупустой бутылки. Не подходя ко мне, он остановился, покачнулся, с превеликим старанием указал на меня пальцем и просипел:

– Мне снились жуткие сны.

– Неужели?

– Жутчайшие, – подчеркнул мистер Джонсон, глядя на выставленный вперед палец. – Всю ночь снились. Кое-кто за них заплатит, за сны за эти.

– Вы сами за них заплатите, если не бросите пить.

Но мистер Джонсон счел мою ремарку неинтересной.

– Мне снилось, – сказал он, – что император Нерон вынес мне приговор. Курил сигару за полкроны и смотрел, как людей обмазывают смолой для поджигания. Сам страшный как черт, такого урода еще поискать, а за спиной все его гладиаторы с мечами и вилами. Наклоняется вперед, вот так, и говорит мне…

Тут мистер Джонсон прочистил сиплое горло и, похоже, решил подлечиться. Старательно вытерев губы рукавом, он вытащил из кармана бутылку. Прищурил глаз, оценил объем содержимого, подняв бутылку к солнцу, и поднес ее ко рту.

Но тут случилось нечто неожиданное.