– Леди и джентльмены, – начал коммандер Доусон. – Друзья. Гости и дети.
Коммандер Доусон прочистил горло.
Слышалось лишь простуженное дыхание притихших детей.
Усадили их так, что не повернуться. Отмытых и выскобленных до полного соответствия требованиям благочестия. Девочкам вплели ленты в косы, мальчиков заставили надеть воротнички, причинявшие им, по мнению родителей, наибольшие страдания. Вдобавок во всем зале не нашлось и пары обуви, которая бы не скрипела. Все, начиная от шести-восьмилеток с торжественно-серьезными лицами в первом ряду до развязных или застенчивых тринадцатилетних подростков в последнем, почтительно молчали.
По заведенному обычаю рассаживали по росту – тех, что пониже, перед теми, что повыше, – но в этот раз перед первым рядом, где сидели малыши, поставили дополнительные стулья для размещения особо крупных форм мисс Клаттербак, сэра Джона и леди Минстерстрок, майора Бэббиджа, мисс Дерн и мистера и миссис Тэлбот. Когда какая-то маленькая девочка робко высказала предположение, что ей ничего не видно, мисс Клаттербак весьма резко велела ей не быть эгоисткой.
Приходской священник, человек более здравомыслящий, сел в конце зала, взяв на себя обязанность присматривать за самыми шумными.
Позади всех выстроились слуги Уолдемира под надзором миссис Питерс, экономки.
Взгромоздившись на табурет в баре, превращенном в подобие ложи для гостей дома, Ник оказался в компании с Кристабель Стэнхоуп, доктором Клементсом и Буллером Нэсби. Еще одно место было зарезервировано для коммандера, который должен был занять его после исполнения обязанностей ведущего. Элеонора и Винсент Джеймс выступали в качестве постановщиков, а Бетти досталась роль ассистентки Великого Кафузалума.
Этих четверых видно не было. Серые шелковые занавеси скрывали сцену, и в таинственном полумраке перед зрителями стоял коммандер Доусон.
– Дамы и господа, – начал он во второй раз. – Друзья. Гости. И дети. – Коммандер снова прочистил горло. – Я хочу сказать… – он засунул руки в карманы и тут же их вынул, – что в это праздничное время года мы все должны поздравлять друг друга с праздником… ну, вы же понимаете?
– Верно, верно! – поддержал выступающего майор Бэббидж.
Мисс Клаттербак поаплодировала.
Дети почтительно, но стойко молчали. Большинство из них, прежде чем выйти из дома, получили подзатыльник и суровый наказ вести себя прилично, а иначе… Потом под строгим надзором мисс Клаттербак они прошли с полмили, а то и больше, по первому в этом году настоящему снегу, и им даже не позволили потолкаться и поваляться.
По прибытии в Уолдемир им сказали, что наверху лежит «очень больной человек» и они должны ходить на цыпочках и говорить шепотом. Все это не лучшим образом сказывалось на их душевном состоянии. В скрипучих ботинках зашевелились пальцы. Другие пальцы теребили тугие воротнички. Под прилизанными волосами возникали разные мысли.
Действительно, любой, кроме дипломированного детского психолога, увидел бы во всем этом признаки приближающегося взрыва.
– Эти праздничные поздравления, – продолжал коммандер Доусон, – я от всего сердца произношу от имени нашей хозяйки, миссис Дуайт Стэнхоуп, в надежде, что вы получите удовольствие от замечательных сюрпризов, которые, несомненно, преподнесет этот день.
– Верно! Верно! – раздался грубоватый голос майора Бэббиджа.
– Верно! Верно! – вторила ему мисс Клаттербак.
– Не стану более задерживать вас и желаю насладиться праздником тайн и загадок.
«И это очень хорошо, – прошептала Кристабель почти на ухо Нику. – Зачем вы вообще заставили беднягу Пинки мучиться с этой речью». – «Элеонора настояла».
– Наш сегодняшний гость – знаменитый артист, известный всему миру, Европе и Америке как Великий Кафузалум. Великий Кафузалум… – здесь коммандер Доусон сверился со своими записями, – настоящий индус.
– Конечно, – громким театральным шепотом сообщила мисс Клаттербак, – все знают, что это всего лишь сэр Генри Мерривейл.
– Он учился у йогов Индии и лам Тибета. Он изумил своим могуществом весь мир. Вас ждут великие чудеса. Волшебные знамения пошлют вам Небеса. Дамы и господа, гости и друзья… Великий Кафузалум!
Коммандер Доусон спустился со сцены и незаметно исчез.
Шелковые занавеси разлетелись в стороны, словно от беззвучного взрыва, открыв задрапированную черным сцену с серебристыми столиками на одной ножке, на которых лежали предметы реквизита волшебника. Сам Великий Кафузалум уверенно шагнул вперед.
– Фу ты! – вырвалось у сэра Джона Минстерстрока.
Кристабель бросила на сцену один только взгляд, после чего закрыла лицо руками и принялась беспомощно раскачиваться взад-вперед.
Ник тоже посмотрел. И хотя он готовился к чему-то ужасному, все же увиденное его потрясло.
Вечерний костюм принято называть «безупречным». Так вот, вечерний костюм Великого Кафузалума не был безупречен. Его раскритиковал бы любой портной с Сэвил-роу. Но, по крайней мере, это был вечерний костюм. В белом жилете можно было признать жилет. Рубашка не топорщилась. Брюки держались на месте.
Никто не смог бы придраться ни к объемистому черному плащу с алой подкладкой, ни к белым перчаткам на руках. Эстетический изъян заключался в другом.
На голове Великого Кафузалума красовался огромный тюрбан, скрепленный спереди фальшивым рубином, из-под которого торчал длинный белый эгрет, похожий на радиоантенну полицейской машины. Широкое шоколадно-коричневое лицо, украшенное очками в круглой оправе, являло зрителям гримасу неописуемого злорадства. Черная щетинистая борода – всем бородам борода – доходила до ушей, охватывая лицо великолепным веером.
И дети не остались равнодушными.
Восторженное «О-о-о!» прокатилось внезапно по всему театру, засвидетельствовав искреннее восхищение. Волшебник словно сошел с картинки в книжке. И дети его признали.
– Какой искусный макияж! – прокомментировала мисс Клаттербак. – Конечно, дети, вы знаете, что это всего лишь грим?
Великий Кафузалум резко остановился и посмотрел на нее.
– Видишь, Дорис? Видишь, Аннабель? Видишь, Марджери?
– Нет, мэм, пожалуйста.
– Не будьте такими противными, неблагодарными девочками. Сидите тихо, и я расскажу вам, как этот джентльмен проделывает свои фокусы.
Великий Кафузалум снова посмотрел на нее, но продолжил свое шествие. Сопровождаемый свитой, он направился туда, где должны были быть огни рампы. За ним следовала Бетти, бесплотная в белом вечернем платье с оборками на фоне темных занавесей. Величественным жестом коренастая фигура с черной бородой расстегнула плащ, сняла его и бросила назад. После чего кудесник поднял руки в перчатках, пошевелил запястьями и пальцами, и когда снял перчатки, они растворились в воздухе.
К сожалению, Великий Кафузалум зашел слишком далеко. Тюрбан с эгреткой слетел с его головы, грациозно взмыл в воздух и, казалось, отплыл в сторону фута на два. Это было похоже на приглашение. Словно в сотрудничестве с силами света, большой и тяжелый киноэкран упал сверху, будто знамение Небес, и обрушился прямо на лысую макушку Великого Кафузалума.
– Черт бы его побрал! – раздался за кулисами женский голос. Театр славился прекрасной акустикой.
Воцарилась ужасающая тишина. Мисс Клаттербак поднялась со стула, повернулась и зафиксировала взглядом каждого ребенка, словно предупреждая: «Попробуйте только засмеяться». Здесь нужно отдать должное силе ее взгляда. Когда ребенок (а) видит, как на голову взрослому падает тяжеленный экран и сразу же вслед за этим (б) слышит запретные слова, тем более произнесенные в присутствии священника, результат совершенно предсказуем.
И действительно, по залу прошла волна. Дети помладше, помня о грозном предупреждении, сохранили серьезный вид, а вот какого-то мальчишку лет двенадцати, сидевшего в глубине зала, согнул пополам судорожный припадок, так что несчастного пришлось вывести. Несколько слуг в заднем ряду сползли по стене, закрыв лицо руками.
Что касается самого Великого Кафузалума, то многим британским боксерам стоило бы поучиться у него стойкости. Получив нокаутирующий удар, он тем не менее остался в игре. В первые мгновения, когда белое полотнище скрыло его от публики, ей пришлось довольствоваться лишь видом двух покачивающихся ног.
Но когда экран рывками пополз вверх, чародей предстал перед зрителями в позе мрачного величия. Он отступил на шаг, и тюрбан, слетев сверху, опустился прямо ему на голову. Вступительная часть закончилась.
– Забавное представление, а? – воскликнул майор Бэббидж.
Смерив аудиторию убийственным взглядом и плотно надвинув несколько перекошенный тюрбан, Великий Кафузалум приступил к делу. Он все еще не произнес ни слова. Рутинный фокус с цветными платками был исполнен быстро и совсем даже неплохо. Затем он поднял и продемонстрировал публике огромную чашу из прозрачного стекла.
Эту чашу Великий Кафузалум поставил на стол. Потом взял кувшин и наполовину наполнил чашу водой. Затем он подозвал Бетти, которая, пошатываясь, подошла к нему с большим подносом, на котором лежали горки разноцветного песка: красного, синего и желтого.
Великий Кафузалум закатал рукава до локтей. Взяв две пригоршни разноцветного песка, он бросил их в воду и стал перемешивать. При этом он продолжал размахивать руками, рассыпая песок и создавая великолепную кашу, которая поражала воображение зрителей. Когда варево в миске стало выглядеть достаточно отталкивающе, он сделал повелительный жест.
– Йа Аллах! – воскликнул Великий Кафузалум и одну за другой погрузил руки в воду. Выуживая горсть за горстью разноцветного песка, он принялся разбрасывать его по сторонам.
Первые негромкие аплодисменты переросли в овацию.
На мисс Клаттербак происходящее произвело впечатление.
– Ты видишь, Дорис?
– Да, мисс Клаттербак, черт бы его побрал.
– Тридцать лет назад это был любимый номер дорогого мистера Маскелвина. – Пронзительный голос мисс Клаттербак разнесся по всему театру. – Секрет… Ты что-то сказала, Дорис?
– Нет, мэм, пожалуйста.
– Секрет, – повторила мисс Клаттербак, – заключается в маленьких водонепроницаемых пакетиках из бумаги или рыбьей кожи, в которых лежит сухой песок. Их переносят в чашу под прикрытием двух пригоршней рыхлого песка, а мутная вода мешает нам их разглядеть. Фокуснику нужно только вытащить их и рассыпать в ладони, чтобы песок высыпался, после чего он возвращает мешочек в воду, прикрывая его ладонью.
Великий Кафузалум остановился и снова посмотрел на нее.
– Ха-ха-ха! – пропела йодлем мисс Клаттербак.
Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что Великий Кафузалум медленно постукивает по полу ногой. Но на его ужасном лице не отразилось никаких чувств. Пройдя вразвалку к кулисам, он вывел за руку Элеонору и с великим достоинством прошествовал с ней через сцену. Элеонора, во всем голубом, поглядывала на публику и глупо хихикала.
Далее Великий Кафузалум предъявил зрителям самый обычный стул из светлого дерева. Подняв и развернув номер «Таймс», он положил его на сцену, показав, что никаких тайных люков здесь нет, и поставил на газету стул.
Элеонора села на стул. После оживленного разговора шепотом, в ходе которого оба жестикулировали, как пара еврейских комедиантов, Великий Кафузалум взял в руки огромную накидку из малинового шелка. Покрутив накидку вокруг себя, как покойная Айседора Дункан, он набросил ее на Элеонору так, что она скрыла и саму Элеонору, и стул.
– Послушайте, знаете что? – прошептал майор Бэббидж.
– Что? – холодно осведомился сэр Джон Минстерстрок.
– Отличное представление, – сказал майор и тут же добавил. – Ей-богу!
– О-о-о! – в едином порыве выдохнула младшая часть аудитории.
– Чтоб меня!
– Да, черт возьми!
Эффект, признал Ник, был, как ни крути, поразительным. Старик заслужил наивысшего балла. После нескольких предварительных манипуляций Великий Кафузалум протянул руку и сорвал накидку. Вот стул. Вот «Таймс». Но где же Элеонора? Она исчезла, как мыльный пузырь.
На этот раз публика не стала сдерживаться, и шквал аплодисментов едва не сорвал крышу. Зрители не только оценили сам трюк, но и дали волю сдерживаемым эмоциям. Мальчики постарше вскочили с мест и закричали во все горло.
На невозмутимом лице иллюзиониста проступило выражение величавого достоинства. Пройдя вперед, он поклонился так низко, как только позволяли ему физические возможности.
– Этот номер, – напомнила о себе мисс Клаттербак, – называется «Исчезающая леди». Его придумал Буатье де Кольта, а усовершенствовал Чарльз Бертрам.
Великий Кафузалум замер.
– Секрет, – продолжала мисс Клаттербак, – заключается главным образом в самом кресле. Оно сконструировано таким образом, что из его каркаса выдвигается проволока, которой можно придать очертания головы, плеч, рук и коленей. Сиденье раскладывается. И газета на самом деле не разрезана, как вы думаете.
Великий Кафузалум слегка опустил голову, прикрыл пальцами глаза и начал постукивать себя по лбу.
Кристабель Стэнхоуп, казалось, вот-вот заплачет.
– Все было бы в полном порядке, – пробормотала она, – если бы не эта ужасная женщина. Вы не могли бы что-нибудь с этим сделать, инспектор?
– Не уверен, – сказал Ник, – что в этом есть необходимость.
– Вы не уверены?
– Нет. Если ваша мисс Клаттербак будет продолжать в том же духе, что-то подсказывает мне, она получит по заслугам.
– Когда Элеонора Стэнхоуп села в кресло, – продолжала мисс Клаттербак, – и накидка скрыла ее от вас, она проскользнула под поднятое сиденье в люк, а то, что вы видели и принимали за нее, было проволочным каркасом. Сам каркас в нужный момент складывался. Что касается исчезающей ткани, то дорогой мистер Бертрам имел обыкновение…
Поиграли – и хватит. Внезапно, словно получив удар электрическим током, Великий Кафузалум сорвал с головы тюрбан, яростно швырнул на пол и прыгнул на него обеими ногами. Импровизация произвела неожиданный эффект, вызвав почти такие же аплодисменты, как и «Исчезающая леди».
– Послушайте, что он задумал на этот раз? – прошептал майор Бэббидж. – Неужели заставит эту штуку подпрыгнуть и укусить его?
– Сэр Генри, нет! Ради всего святого, нет! – умоляюще прошептала Кристабель.
Каким-то образом Великому Кафузалуму удалось сохранить рассудок и взять себя в руки. Сделав несколько глубоких вдохов, он схватил тюрбан и нахлобучил его на голову. Головной убор слегка помялся, и эгретка наклонилась под углом сорок пять градусов. Если он и походил еще на восточного властелина, то лишь на такого, который только что вернулся из гарема после ссоры с одной из своих самых темпераментных жен.
– Дамы и господа, – произнес Великий Кафузалум глубоким гортанным голосом. В зале мгновенно воцарилась мертвая тишина. Иллюзионист глубоко вздохнул. – На днях, идя по Стрэнду, – заговорил он скороговоркой, свойственной всем представителям этой профессии, – я встретил своего друга, мистера Эрнеста Бевина, и он сказал мне…
– А как насчет фокуса с индийской веревкой?
Вопрос этот задал не мистер Бевин, как можно было подумать, а шофер, стоявший, скрестив руки на груди, у задней стены.
Великий Кафузалум закрыл глаза.
– Вы сказали, что можете сделать трюк с индийской веревкой. Вот я и говорю: ладно, давайте посмотрим.
– Да, в самом деле! – подхватила мисс Клаттербак.
– Джентльмен желает посмотреть индийский трюк с веревкой, – произнес Великий Кафузалум.
– И я тоже, – заявила мисс Клаттербак. – Но должна сказать, миссис Стэнхоуп, что та вольность, которая позволена прислуге в вашем доме…
Великий Кафузалум погладил свою окладистую бороду:
– Леди тоже хотела бы посмотреть индийский трюк с веревкой. Да?
– Мой дорогой сэр, не делайте из себя посмешище. Такого трюка не существует.
– Нет?
– Нет, конечно нет.
Великий Кафузалум поправил очки, по-матросски двумя руками подтянул брюки, расправил плечи и со злорадно-торжествующим выражением, с каким пират Черная Борода приветствовал офицеров захваченного испанского галеона, наклонился вперед и протянул руку.
– Поднимитесь, мадам, – пригласил он.
– Вы уверены, что все в порядке? – прошептала Кристабель.
– Я абсолютно уверен в обратном, – сказал Ник.
– Что касается меня, – ответила Кристабель, рассматривая разноцветные песчинки, прилипшие к бороде Великого Кафузалума, – то он может делать с этой старой ведьмой все, что хочет. И надеюсь, что сделает. Но…
– Инспектор Вуд!
– Вообще-то… – ледяным тоном начала мисс Клаттербак.
– Инспектор Вуд!
– Давай, Эмма, – прорычал майор Бэббидж, тыча ее локтем в ребра. – Не тушуйся. Иди.
– Инспектор Вуд!
Ник наконец-то услышал настойчивое бормотание, доносящееся откуда-то из-за его уха. Одновременно он отметил, что в баре они с Кристабель остались одни. Все остальные незаметно ускользнули. За спиной у него в напряженной позе стоял Ларкин. Верхняя лампа в баре была включена, и лицо дворецкого, хотя и спокойное, было бледным и влажным.
– Прошу прощения, мадам. Сэр, можно вас на пару слов? Это довольно срочно.
Всегда одно и то же. Стоит только расслабиться и отвлечься от дел, как твой тихий уголок покоя тут же рушится.
Кристабель повернула голову и шикнула на Ларкина.
– Все в порядке? – прошептала она, взглянув на свои наручные часы. – Сейчас половина пятого. Чай для детей в пять?
– Да, мадам. Все готово. Не пройдете ли сюда, сэр?
В полутемном, переполненном людьми театре было невыносимо жарко.
Ник не замечал этого, пока не вышел вслед за Ларкином. Между тем Г. М. приглашал выйти на сцену нескольких джентльменов, но больше Ник уже ничего не слышал. Галерея встретила его холодком. Сгущались сумерки, и выкрашенный белым коридор казался более светлым, чем небо. Ник осторожно прикрыл дверь, отсекая волну смеха.
– Ну так что? Вы сделали то, что я сказал? Сравнивали метки из прачечной?
– Да, сэр. Это метки мистера Стэнхоупа. Но…
Видеть, как человек теряет самообладание, было неприятно. Лицо Ларкина приобрело тот отвратительный цвет, который бывает у человека при морской болезни. Ему даже пришлось опереться о белый подоконник, чтобы не упасть.
– Что такое? Что случилось?
– Мистер Стэнхоуп… Он мертв.