Вдалеке, за полями, церковные часы пробили час ночи.

В Доме Масок воцарилась тишина. Почти все огни были погашены. Большинство гостей разошлись по своим комнатам. Но никто, кроме Дуайта Стэнхоупа и нескольких слуг, не спал. Глаза открыты, мысли роятся, эмоции вперемешку – на повороте ночи в темный час. И снег все шел.

В своей спальне на втором этаже лежал хозяин дома. Его можно было бы принять за мертвеца, если бы грудь не поднималась и не опускалась едва заметно в такт медленному дыханию. Комната была самая аскетичная в Уолдемире. В приглушенном свете лампы можно было различить крупный нос и решительный подбородок. В кресле с подголовником рядом с кроватью дремал Хэмли. Время от времени он вздрагивал, вскидывал голову и бросал взгляд на спящего хозяина. Нет, никакого движения, даже тени замерли.

– Вот же черт, – бормотал Хэмли.

Внизу, в библиотеке, перед затухающим камином сидел похожий на чучело совы сэр Генри Мерривейл.

Ему выдали одну из пижам Дуайта Стэнхоупа, а в шкафу гардеробной Хэмли раскопал халат, которого, как он клятвенно заверял, еще утром там не было. И пижама, и халат оказались слишком длинными, но если пижама хотя бы охватывала объемистый живот Г. М., то полы халаты никак не сходились.

За спиной у сэра Генри высились три стены книг. Отблески тускнеющих огоньков под резным, величиной с арку сводом камина скользили по книжным шкафам, разделяемым лишь оконными проемами. Свет мерцал на тяжелых креслах и столе с белым гусиным пером, воткнутым в чернильницу. На книжных шкафах расположились, согласно викторианскому образцу, мраморные бюсты.

В компании Сократа, Томаса Карлейля, Афины Паллады и других, встреча с которыми в реальной жизни неминуемо вылилась бы в грандиозный скандал, Г. М. тем не менее не ощущал привычного уюта.

Что-то определенно тревожило его ум.

Любители покера в клубе «Диоген» не преуспели в попытках прочесть что-то в выражении его лица. Но сейчас, поскольку он был один, на этом обычно непроницаемом лике проступали злорадство и ирония. Г. М. сидел в кожаном кресле, широко расставив ноги в шлепанцах и опершись локтями о колени. Массивный, напоминающий монаха в синем распахнутом халате, с неподвижным совиным лицом, он смотрел на огонь поверх очков.

– Тьфу! – произнес Г. М.

Элеонора Стэнхоуп была немного пьяна.

Не сильно, но все же. Когда часы пробили час, она как раз наливала из фляжки, которую держала на всякий случай в ящике туалетного столика.

Ее комнаты находились на втором этаже, через галерею от Кристабель. Виски Элеонора налила в стакан, который принесла из ванной. Весь ее вид говорил о том, что она выпьет только это, и ни капли больше. А потом ляжет в постель и, может быть, уснет.

Желтая шелковая пижама Элеоноры была того же цвета, что и вся ее комната. В стеклах висящих на стене гравюр отражалась прикроватная лампа. Вытерев лицо, она обнаружила едва заметные морщинки под глазами.

Весь вечер Элеонора пыталась напоить коммандера Доусона. И в результате набралась сама.

На прикроватном столике рядом с домашним телефоном лежало кольцо с изумрудами. Она протянула руку – то ли к кольцу, то ли к телефону – и тут же отдернула ее. Потом взяла стакан и выпила залпом. На ее лице, когда она выключала лампу, отпечаталось выражение отчаявшейся мученицы, знающей, что сон не снизойдет к ней никогда.

Постель была расстелена. Элеонора покачнулась, ударившись коленом о край кровати, забралась под простыню, упала на спину и мгновенно уснула.

– Дорогой! – было последним, что она произнесла.

Винсент Джеймс дремал в темноте. Впрочем, жидкий, отраженный белым снегом лунный свет все же проникал в комнату через окна, открытые по соображениям гигиены. Оба окна выходили на цветочный сад или, точнее, на то, что в далекие времена могло быть цветочным садом.

В комнату дохнуло холодным ветром. Снег осторожно постучал в стекло. А несколько снежинок влетело в комнату, и одна из них коснулась его лба.

Он пошевелился и что-то пробормотал.

Винсент не спал. Он застрял на той стадии, когда разум, ухватившись за пустяк, раздувает его в нечто чудовищно важное. Затаенное беспокойство, вопрос, так и оставшийся без ответа. Что-то из этого разряда тревожило, мучило, заставляло возвращаться к тому, что зацепило внимание.

– Доктор? – пробормотал Винсент Джеймс.

Когда часы пробили час, Бетти Стэнхоуп снова включила свет. Ей ничего не оставалось, как только признать тот факт, что она не может уснуть. Любой наблюдатель увидел бы кое-что еще: он увидел бы, что она напугана.

Комната Бетти находилась на третьем этаже, над комнатой ее матери. Обычно никто из домочадцев здесь больше не спал, но этой ночью в комнату для гостей через галерею поместили коммандера Доусона. Также на этом этаже располагались картинная галерея, танцевальный зал, детская, самая заброшенная комната в доме, и спальни для гостей.

Этажом выше спали слуги. Над мансардой, на высоте шестидесяти футов, возвышался купол, вмещавший в себя миниатюрный театр, а над ним, словно в воображаемом танце, кружились бескрайние просторы ночного неба.

Что это? Какой-то звук?

Обычно изолированность этого этажа не беспокоила Бетти. Ей это даже нравилось. Можно читать допоздна, сколько заблагорассудится, и никто не помешает, не просунет голову, чтобы прочитать нотацию о необходимости беречь глаза и думать о здоровье.

Этим вечером пустующие комнаты давили на нее; свет лишь рассеивал темноту снаружи; малейшее колыхание шторы заставляло вздрагивать.

Бетти приподнялась с подушек, держась одной рукой за цепочку от настольной лампы, прикрепленной к изголовью кровати, а другой вцепившись в стеганое одеяло.

– Ник! – вскрикнула Бетти Стэнхоуп.

О моряке говорят, что у него голова как скала Гибралтара.

Коммандер Доусон, трезвый как стекло и полностью одетый, за исключением кителя и воротничка, расхаживал взад и вперед по гостевой комнате в стиле Регентства, расположенной через галерею.

Нервы у коммандера годились для любой работы. Но сейчас он вовсе не выглядел таким уж спокойным. Закурив сигарету, он положил ее на комод и после некоторого раздумья закурил другую. Сигареты известной египетской фирмы ввозились беспошлинно, потому как таможенники в портах без особой нужды не докучают досмотром военным морякам.

Время от времени коммандер бросал взгляд на фотографию Элеоноры Стэнхоуп в кожаной рамке, стоящую ровно на середине комода; Рой Доусон был человеком аккуратным.

Перед тем как лечь, он уберет фотографию обратно в чемодан, чтобы горничная, которая принесет утром чай, не сочла его сентиментальным болваном.

Время от времени лицо его искажала гримаса, которая наверняка встревожила бы любого человека, не имеющего отношения к медицине. Казалось, он проклинал сам себя.

Какого черта ему вздумалось делать предложение руки и сердца на виду у всех? И что из этого вышло? Нет, никто не смеялся. Но потом они наверняка животы надорвали от хохота. Какой же он дурак… Сам-то хотя бы это понимает? Да. Повторит такое еще раз? Да!

Постепенно шаги его замедлились. Самобичевание сменилось задумчивостью. Похожие на запятые морщинки вокруг рта углубились. Он кивнул и прошептал:

– Бриллианты!

Комната под комнатой Бетти принадлежала когда-то Флавии Веннер. Как и тогда, над камином висел портрет Флавии кисти сэра Эдварда Бёрн-Джонса. Как и тогда, стены были обиты атласом, а ряды пуговиц придавали комнате сходство с мягкой палатой сибарита. Здесь Флавия могла смотреть в одно зеркало и видеть себя в трех или четырех других. В данный момент это можно было не столько увидеть, сколько проследить – линию за линией. Шторы не были задернуты полностью. Одно окно было наполовину открыто.

На некотором расстоянии, за холмами, в районе застройки, мерцали голубоватым светом уличные фонари. Было темно, но слабый свет проник в комнату, когда Кристабель Стэнхоуп, сидевшая у окна в накинутом на плечи манто, чуть сдвинула штору.

Она запахнулась поплотнее.

Скрипнул стул. Ужин прошел в гнетущей обстановке – его подали не в столовой, как обычно, и гости почувствовали себя неуютно.

Именно так Кристабель и ответила бы, если бы ее спросили, что она думает по этому поводу.

Длинные тонкие пальцы отпустили штору. Она зевнула и ощутила приятную усталость. В конце концов, все могло быть гораздо хуже. Она подняла руки над головой и потянулась.

– Умно?

Часы показывали четверть третьего ночи, когда Ник Вуд наткнулся на ключ к разгадке, который так долго искал.

К этому времени все остальные уже спали. Но упрямец сидел в постели с блокнотом и карандашом, не выключая света.

Все личные соображения были отброшены. Больше всего его беспокоило то, что он не знал, с чего начать. До сих пор ему приходилось иметь дело с профессиональными преступниками мелкого калибра; индивидуалисты вроде Г. М. за рутинную работу не брались, считая ее ниже своего достоинства. Ник и сам признавал, что занятие это достаточно скучное. Но там у него по крайней мере была отправная точка. Основываясь на почерке преступника, нетрудно определить круг из полудюжины человек, которые могли бы это сделать. Выяснишь, где находились люди из этого списка в определенное время, – и ты уже на полпути к цели.

Однако здесь улики складывались не в цепочку, а, скорее, в круг, который можно поворачивать в разные стороны, но так и не понять, где начало, где конец, а где середина.

Ник курил сигарету за сигаретой, однако вдохновение не приходило. Просмотрев еще раз блокнот, он в отчаянии решил обратиться к принципу Честертона и, очистив мозг от всех мыслей, посмотреть, не всплывет ли что-нибудь из так называемого подсознания.

Чушь, конечно, несусветная. Стоило отпустить вожжи, и мысли мгновенно устремились к Бетти Стэнхоуп. Ник отогнал их. Теперь перед ним предстал Дом Масок. Он подумал о Кристабель и снова вернулся к Бетти. Подумал о снеге – снег привел к Бетти.

– Спокойно! – сказал он, прижимая ладони ко лбу.

Надо попытаться сосредоточиться на действиях Г. М. в тот день, мысленно ухватиться, так сказать, за его фалды и проследовать за ним к возможному решению.

Первой возникла сцена, в которой Г. М. получает снежком в нос. Ничего полезного она не давала. Вторым был эпизод в столовой для слуг: Г. М. демонстрирует ловкость рук, а чей-то настойчивый голос требует показать индийский трюк с веревкой. Тоже ничего хорошего. Индийский трюк предполагал наличие веревки, а веревка, в свою очередь, наводила на мысль о…

– Вот так!

В доме было очень тихо. Даже месье Марсель Пруст затруднился бы проследить цепочку воспоминаний, собрать которую пытался Ник. Информация, предоставленная Буллером Нэсби, соединилась с картиной, возникшей несколько секунд назад, и образовался движущийся узор.

Прислушавшись к деловитому тиканью часов, Ник посмотрел в сторону, и его взгляд упал на телефон, стоявший рядом на прикроватном столике. Телефон был внутренний.

Часы показывали четверть третьего. Будить кого-либо в такой час – настоящее издевательство и откровенная гнусность. К тому же его идея могла быть всего лишь сбоем в мозговой активности – вроде щелчка неисправной зажигалки.

И вместе с тем Ник знал, что не уснет, пока не проверит свою догадку. Он взял телефонную трубку и нажал одну из белых эмалевых кнопок.

– Алло! Ошибка! Ошибка связи.

Он нажимал и нажимал, пока ему не ответил хриплый со сна голос.

– Это вы, Ларкин? Говорит инспектор Вуд.

– Да, сэр? – Если про себя дворецкий и произнес проклятие, Ник его не услышал.

– Извините, что беспокою вас в столь поздний час, но это очень важно для расследования.

– Да, сэр? – Ларкин откашлялся и заговорил вполне бодро.

– Помните, я просил вас вчера вечером собрать кое-какую информацию? То есть в четверг вечером. Насчет способов проникновения в дом? Вы рассказали мне об этом сегодня утром.

– Да, сэр?

– Вы сказали, что осмотрели окна внизу. А окна наверху вы, случайно, не осматривали?

Ларкин, похоже, удивился.

– Да, осматривал. Я так понял, что нужно осмотреть все.

– Тогда слушайте внимательно. Вы не видели, чтобы что-нибудь высовывалось из окон?

– Сэр?

Ник стиснул телефонную трубку:

– Я не хочу ничего вам внушать. Возможно, вам придется давать показания под присягой. Я имею в виду именно это. Вы видели, чтобы что-нибудь высовывалось из окон?

– Нет, сэр.

– Но вы осмотрели все окна?

– Да, сэр. Мисс Элеонора и мисс Бетти уже были внизу, если вы помните, и я запросто вошел в их комнаты.

– Давайте внесем ясность, – настаивал Ник. – Сегодня днем в столовой первого этажа я случайно услышал, как кто-то – думаю, это был шофер – упомянул, что в спальнях к стене прикреплен моток веревки, чтобы можно было выбраться в случае пожара. – Он осмотрелся. – Я и у себя вижу эту веревку за шторами.

– Да, сэр.

– И ни из одного окна веревка не свисала?

– Определенно нет, сэр. Более того, я уверен, что ни один моток даже не разматывали.

– Тогда это все, – после паузы произнес Ник. – Еще раз приношу извинения за то, что поднял вас с постели.

– Все в порядке, сэр. – В трубке послышался неожиданный смешок. – Если речь идет о расследовании, обращайтесь в любое удобное для вас время. Я и сам частенько думаю, что имею склонность к детективной работе. К тому же немного разбираюсь в медицине.

– Да, вы меня выручили, когда я счел мистера Стэнхоупа мертвым. Спасибо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

Ник положил трубку, взял еще одну сигарету и, закуривая, с удивлением обнаружил, что невольно задерживает дыхание, а руки у него дрожат.

Раньше он считал, что, обнаружив начало, сможет постепенно, медленно двигаться вперед. Но теперь он словно летел на лыжах вниз по крутому склону. Маршрут был определен: от точки a к точке b и от нее неизбежно к c.

Интересно, Г. М. идет тем же курсом? Скорее всего, нет. У Г. М. свой собственный, короткий и прямой путь. И все-таки не исключено, что, двигаясь с разных сторон, они придут к одной и той же точке.

Ник задумался. Глубоко затянувшись, он выпустил струйку дыма, наблюдая, как она, словно мотылек, потянулась к свету лампы, закрутилась, расплылась и, как алтарный дымок, ушла вверх. Ему еще предстояло одолеть часть пути. Но теперь, пройдя первое препятствие, первый ложный указатель, он сможет разглядеть смысл там, где все казалось бессмыслицей.

Дуайт Стэнхоуп не был ни глупцом, ни шутником. И в своем недавнем предприятии он, как никогда раньше, руководствовался благоразумием и трезвым расчетом.

– Сыграно! – сказал Николас Вуд.