Картина, нарисованная до этого, показала, что в современном католицизме решения, выработанные относительно ада, направлены по крайней мере по двум путям: с одной стороны, царство тьмы интерпретируется в основном как духовное состояние с последующим подчеркиванием действий Сатаны (чей грех in nuce – отказ от единения с Богом); с другой – сохранение ада согласно устоявшимся схемам, хотя и с некоторой осторожностью относительно точного расположения и структуры. Эти колебания, в действительности не ограниченные католическим миром, привели к скачкам вперед и назад. В этом смысле достойно внимания вечное возрождение мифа Оригена: по окончании времен сотворенное восстановится, и все вернется к Богу, включая ад и его властителя.
И до и после Второго Ватиканского собора наблюдались подобные примеры. Важный случай произошел с Джованни Папини (1881–1956), интеллектуалом sui generis, которой разработал блистательный подход к религии (его знаменитая «История Христа» (Storia di Cristo) с марта 1921-го переиздавалась и переводилась множество раз). В декабре 1953 года он опубликовал «Дьявола» (Il diavolo), подзаголовок которого «Заметки для будущей демонологии» (Appunti per una futura diabologia) вносил богословский привкус, который только вызвал подозрения у церковных властей (текст был изъят из католических библиотек) [84]. Начало книги впечатляет своей дерзостью: «О дьяволе написаны сотни томов <…> Полагаю, что могу утверждать: это первая книга о дьяволе, написанная христианином в соответствии с глубочайшим смыслом христианства» [85]. Сразу же объявив себя должником патристической традиции, он выделил определенные понятийные группы: исследовать реальные причины восстания Люцифера; отношения между Богом и дьяволом, «гораздо более сердечные, чем можно себе представить»; возможность вернуть Сатану в то состояние, от которого он отпал. Для первых двух пунктов Папини использовал Библию; в последнем ему пришлось полагаться на «догадки и надежды <…> в совершенной гармонии с концепцией Бога, определяемой как абсолютная Любовь» [86].
Подробности произведения Папини не представляют для нас интереса, но некоторые аспекты полезны для пути, который мы хотим проследить. Рассуждение начинается так: христиане должны любить Сатану не для того, чтобы «последовать примеру его мятежа», но «любить в нем самое несчастнейщее существо во всей вселенной» [87]. Теорема проста: христианин должен любить; подходить к Сатане с милосердием и справедливостью, а не страхом или равнодушием, это подтолкнет демона к свободе от самого себя, и тем самым он освободит нас от своего гнета («возможно, он ждет только движения нашего милосердия, чтобы найти в себе силы отказаться от своей ненависти, то есть освободить весь мир от господства зла» – огромное «возможно») [88].
Папини резко отвергал любую метафоризацию дьявола: он был не проекцией человеческих инстинктов, а живой и действующей личностью [89]. Его мятеж, продолжал он, стал бесконечной трагедией для Бога: если демон был справедливо осужден за свой грех, то «Бог осужден на почти столь же жестокое наказание: любить без взаимности, страдать от мыслей о той пытке, которую Он пожелал». Поскольку Бог – это бесконечная любовь, то Он не может таить в Своем сердце и тени ненависти, поэтому Он становится главным героем сильнейшей драмы:
Он проклял Люцифера по необходимости, но не может его ненавидеть и никогда не сможет. Он сбросил его в пропасть, но под этой пучиной ужаса есть бездна более глубокая, бездна его любви [90].
Допущение Папини состоит в том, что Люцифер не способен вернуться назад, любить Бога и раскаяться в том, что совершил. Именно человек может помочь ему на этом пути: «Одна из причин, побудивших Бога создать человека после падения Люцифера, возможно, это надежда на искупление Сатаны» [91] (снова: возможно).
Следовательно, Сатана – это необходимое зло, его можно определить как «помощь при спасении души, потому что только когда вы сумеете преодолеть испытание, станете достойными награды блаженства». В этом смысле у демона есть «свои незаменимые обязанности, ниспосланная свыше миссия». Из этого парадокса можно заключить, что «дьявол – это ненависть, однако даже его ненависть <…> необходима для торжества Любви» [92].
Недвусмысленно опираясь на Оригена, Папини, по его словам, помещает себя в длинные ряды мыслителей, которые полностью поняли весть спасения (в том числе Розмини и Густаво Бенсо, брат Кавура!) и тем самым постигли таинственное возвращение Сатаны к Богу: «Те христиане, которые становятся все больше христианами, не отрицают существование преисподней, но верят и желают, чтобы она обезлюдела, почти опустела». И заключал: «Милосердие в конце времен <…> должно преодолеть даже справедливость. Если этого не случится, мы должны были подумать, что сам Отец Христа несовершенный христианин». Замысел «Дьявола» не претендовал на принятие его официальной доктриной Церкви, но требовал «принятия в качестве христианской и человеческой надежды» [93].
Нет необходимости оценивать богословскую, философскую и даже сугубо логическую обоснованность позиции Папини, сметенную хором критики и опровержений [94]. Нужно постигнуть основы: неразрывные отношения, почти зеркально противоположные между Сатаной и Богом, драматическая противоречивая связь между личностью христианского Бога, полного любви и радости, и существованием неискупимого и невозвратного наказания (будь то Люцифер, демоны или проклятые):
Если Бог – это любовь, то обязательно должна быть и боль. Если любовь – идеальный союз между любимым и любящим, то из этого следует, что любая кара и горесть любимого затемняет и отравляет душу любящего. Если Бог любит свои создания, как отец любит своих детей <…>, Бог должен страдать и точно страдает от несчастья существ, которых он призвал своей силой из небытия [95].
Другими словами, заполненный ад – это несовершенство Бога, внутренний беспорядок, который превращает торжество в драму, радость в отчаяние.
Второй случай поможет понять, как даже после Второго Ватиканского собора ситуация усугубилась и как демонизация дискурса ее обострила вместо того, чтобы поглотить.
Речь идет об особенном тексте, появившемся после катехизации об аде Иоанна Павла II (об этом было во втором параграфе). В 1986 году Джованни Францони (1928–2017), отец-концилиарист, побывав аббатом Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, опубликовал провокационную книгу «Дьявол, мой брат» (Il diavolo, mio fratello) [96]. В те годы священник уже был далек от церковных властей: выступив против конкордата и войны во Вьетнаме, он был лишен сана аббата; после вступления в Коммунистическую партию низведен до статуса мирянина (1976) и продолжил свою борьбу в качестве вдохновителя некоторых низовых христианских общин.
В начале Францони рассказывает о происхождении книги: именно речь папы в августе 1986-го [97] побудила его собрать мысли, созревавшие на протяжении многих десятилетий [98]. Пресса отреагировала возмущением и сарказмом на доктрину, высказанную Войтылой, поскольку, по мнению Фанцони, дьявол мог только задеть современную чувствительность (защитники животных жаловались на очернение «змей, собак, свиней и козлов», еще хуже, если в расистском тоне намекают на «цвет» дьявола или его пол) [99]. Действительно, слова папы о царстве тьмы не могли оставить равнодушными: «Если дьявол существует и ад – это состояние проклятия и отделения (это обжигает меня сильнее огня), куда попадают на вечность, то это не может быть незначительной или маргинальной доктриной» [100]. Негативные суждения о катехизации Иоанна Павла II распространялись в светской и партийной печати: Джорджо Бокка из колонки La Repubblica[10] иронизировал над иллюзией, что «до наших дней [у католиков] что-то изменилось» [101]; Фабио Мусси из L’Unità[11] оспаривал подход, который всех, кто сомневался в существовании дьявола, записывал во враги, тем самым демонстрируя, что дьявол существует (!) [102]; Альдо Дзанардо из Rinascita[12] отверг «извлечение из небытия и восстановление» маловероятной и маловоспитательной архаичной догмы [103].
Даже в политических кругах началось волнение из-за «адского» Феррагосто Иоанна Павла II: представители христианских демократов, социалисты, либералы и коммунисты горячо спорили или улыбались, как демопролетарий Марио Капанна («Я верю в дьявола так же, как верю в готовность демохристиан разогнать течения, в желание Кракси освободить Палаццо Киджи к марту 87-го и в то, что у Де Миты акцент Больцано») [104]. Даже месяц спустя споры не утихли. Причина, как несколько раз уже объяснялось, заключалась в структурном характере адско-демонического вопроса, в который Францони счел нужным вмешаться.
Возможно ли, спрашивает он, что Бог стоит неподвижно, окаменев перед трагедией Сатаны и его ангелов? «У дьявола есть желание и свобода бушевать в лабиринте», то есть в искушениях, которым подвергается человек, борясь против Создателя, но «у него нет нити Ариадны, чтобы выйти оттуда». И прежде всего у него нет «свободы, чтобы вернуться к своему первичному выбору, который привел его к гибели». Эта шахматная партия между добром и злом, кажется, загнала в угол Божественную волю, которая «искупает свои создания через действия воплощенного Слова, но не может переступить порог: власть, которую Сатана направляет против себя и против других существ, которые за ним следуют» [105]. Войтылу обвиняли в ограничении свободы Божьей, когда он отказывает Богу в способности предложить демону спасение.
В центре слов Францони были явные отсылки на Папини и подспудно на Оригена, а вместе с тем проявлен скептицизм автора относительно существования дьявола и преисподней. Но еще более многообещающим был диалог книги с древними и новыми богословскими позициями. Вечность внеземного проклятия, утверждал Францони, – это источник замешательства («богословское недомогание») для экспертов доктрины, которые в конечном итоге призывают к тайне [106].
Отсюда автор начинает жесткий отпор современному богословию, которое высмеивает безжалостную убежденность традиционного ада, но не смогло сформулировать точное предложение: «Слишком удобно объявить [о вечности ада], сказать, что это догмат веры, а затем быстро добавить, что он “таинственный”» [107]. Целые поколения прошли через зверства и ужасы, исходящие от бесконечных проповедей об аде. Вместо этого пришло время задаться вопросом о настоящей проблеме:
Что значит сказать, что Бог справедлив, когда мы хотим предположить, что Бог сделает с грешником? <…> Я признаюсь, что не знаю. Признаюсь, что верю, что Бог – справедливый судья, но добавлю, что не знаю, что точно это значит. Если вы думаете, что «правильная справедливость» Бога состоит в том, чтобы отправить в вечный ад мальчишку, который внезапно умер после мастурбации (как безмятежно говорил дон Боско, а с ним мириады католических наставников), кровь бы замерзла у меня в жилах [108].
Божественное правосудие, возможно, следует толковать по-другому: сделать из Бога карателя на вечность означало, без лишних слов, проецировать на Него, совершенного, величественного и непогрешимого, человеческую справедливость. Однако даже она меняется и больше не возлагает надежды на смертную казнь или пожизненное тюремное заключение. И снова: Божья справедливость не может быть динамичной, учитывая, что у Него «есть целая вечность впереди, чтобы осуществить свое правосудие»?
В общем, Бог лучше людей и поэтому, возможно, по-другому понимает отношение к беззакониям своих созданий:
Меня озарила мысль, и я осмелюсь ее высказать: Бог будет «более справедливым», если будет вечно пытать Гитлера или наоборот, если примет его, наконец, в привратницкую в рай расстилать ковер из цветов каждый раз, когда проходит еврей, цыган или гомосексуал? [109].
Образ, вызванный Францони, бессознательно не освободился от чувств мести или возмездия (был все еще «адским»), однако предлагал качественный скачок в идее отношений между Богом и грешником (id est всеми людьми).
В заключение Францони отрицает Сатану и дьяволов «во имя человека и во имя веры»: замешательства и противоречия, по его словам, наполняют речи понтифика, а вечное и мстительное видение Божьего правосудия может только разрушить сущность христианства [110].
Итак, то, что выше описывалось как демонизация дискурса, послужило не спасению ада, а, наоборот, привело его к полному упадку (или дополнительно к выживанию в качестве ада-реликвии): в глазах многих постоянство зла и невозможность к покаянию Сатаны стали самым сильным отрицанием вечности добра, невысказанное непризнание хорошего и милосердного Бога.