Кто-нибудь еще верит в ад? Больше чем можно бы подумать. В 1992 году опрос, проведенный Der Spiegel в Германии на территории бывшей Федеральной республики, показал, что 24 % опрошенных были убеждены, что ад существует. На вопрос, верят ли они в ад, в котором людей наказывают после смерти, 34 % католиков ответили положительно (против 20 % протестантов). Если поделить католиков по принципу посещения литургии, оказалось, что среди тех, кто ходит каждый день, верили 58 %, а также 40 % тех, кто участвовал хотя бы раз в месяц, 29 % тех, кто приходил только на главные праздники, и 19 % тех, кто вообще не посещал мессу [1]. Похожие результаты показал опрос Le Monde в 1986 году во Франции: среди практикующих католиков 53 % были убеждены, что ад существует (32 %, что нет); среди нерегулярно практикующих 28 % (против 54 %); среди непрактикующих процентное отношение снижалось до 27 % (против 58 % тех, кто не верит) [2].

Другие, более поздние опросы, проведенные в Италии, показали постепенное замедление секуляризации: в период между 1981 и 2009 годами – с интервалами в десять лет: 1981, 1990, 1999, 2009 – вера в существование вечной темницы (одна из самых неприятных для современного восприятия догм), кажется, даже росла, пока не стабилизировалась: 28,3, 33,5, 42,6 и 41,8 % [3].

Итак, ад все еще живо присутствует среди немалой части населения и lato sensu продолжает действовать в тысяче форм и под «секуляризированной» личиной благодаря прессе, литературе и маркетингу, который присваивает его имя всему, от мороженого до нижнего белья.

Он не умер, как видно из предыдущей главы: некоторые его забальзамировали и стандартизировали, другие подвергли цензуре, кто-то попытался переосмыслить. Все его боятся и в некотором роде смущаются, соглашаясь с тем, что он не находится под нашими ногами, а представляет собой тревожащее место-состояние.

Одно точно: в различных обсуждениях вокруг него камнем преткновения является связь между адом и Божьей добротой. Таким образом, через положение проклятых рассматривается Божественная сущность как несущая ось в современной структуре христианства.

Философ Уго Спирито, ученик Джованни Джентиле и участник драматических событий в истории XX века, в своей очень глубокой статье обнаружил противоречие в религии Иисуса. Действительно, его идеалы не смогли бы полностью сконцентрироваться на любви, поскольку в стремлении противопоставить себя мудрости язычников соскользнули с объекта (любовь) на субъект, впав тем самым в интеллектуализм. Любовь понимается как любовь к себе, распространенная на других: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя: то есть люби объект, как субъект» (иначе выражаясь: возлюби себя, как ближнего, вещи, реальность). В этих рамках человек призван спасти собственную душу, сделав себя вечным посредством любви, однако «концепция спасения возможна, только если ее сопровождает концепция проклятия». Существование зла становится «неустранимым интеллектуальным ядром христианства»: «зло существует, следовательно, жизнь не может быть только любовью, но также и ненавистью». Когда вы любите ближнего, в то же время должны распознавать и ненавидеть в нем зло. Однако, когда после земной жизни мы попадем на Страшный суд, «ненависть и проклятие зла в грешнике превратятся в ненависть и проклятия грешника». Это порождает вечный мир вне любви, что и составляет «ужасное противоречие» христианства. Чтобы преодолеть смуту в преисподней как в краю неисчерпаемых мук, есть два решения, которые, согласно Спирито, выработались за века: апокатастасис Оригена и его последователей, уничтожение грешников (подавление зла, которое оставляет место только добру). По мнению Церкви, оба эти решения – ереси, но, заключает Спирито, «в религии любви не должно быть места тому, что нужно вечно ненавидеть» [4].

Дальше продолжать не стоит: важно подчеркнуть, что, как говорилось в рассуждении, царство тьмы было одним из основных вопросов для понимания идентичности христианства.

То, что в Вульгате было самым «средневековым» из догматов католицизма, оказывается отражением концепции мира и трансцендентности. Не только философы поняли это. Даже богословие XX века ощущало острую необходимость вернуться к этой теме, особенно после переворотов в методах и сущности Второго Ватиканского собора. Появилось два предложения, которые, располагаясь по краям идеальной арки возможностей, разожгли противоборство между «хорошистами», намеревавшимися проникнуть в глубины бездны, чтобы перевернуть ее, и (повторными) утверждениями «инферналистов» (такие названия стороны присвоили друг другу). С первой стороны расположился гигант богословских разработок XX века Ханс Урс фон Бальтазар (1905–1988); с другой – разношерстный мир ада-реликвии, о котором частично уже говорилось [5]. Оставаясь верными своему принципу не вдаваться в богословские споры, мы не можем умолчать о влиянии утверждений фон Бальтазара на общественное мнение и церковные дискуссии. Почти кардинал, которому Иоанн Павел II уготовил красную кардинальскую шапку (он умер за два дня до ее получения), он вызвал замешательство, когда намекнул на возможность, если переводить на христианский язык, что ад может быть пустым. Сконцентрировавшись на святой субботе – дне между смертью и воскресением, когда Христос сошел в ад, – фон Бальтазар стал работать над смыслом этого сошествия. Один из самых глубоких и несомненно популярных моментов отмечен в 1986 году, когда вышла книга «На что мы можем надеяться?» (Was dürfen wir hoffen? на итальянском: Надежда для всех (Sperare per tutti)), за ним последовало «Краткое рассуждение об аде» (Kleiner Diskurs über die Hölle; 1987), в котором он ответил своим критикам. Именно во время самозащиты богослову удается резюмировать собственное видение с почти мистическими нотами.

Первым делом он повторяет основы своих размышлений: что наиболее значимый факт – это любовь Бога, а не его мстительное правосудие; что ад – реальная возможность, а не объективная уверенность; что человек свободен выбирать царство зла и таким образом проклинает себя [6]. Апология фон Бальтазара происходила в положительном ключе, приводя доказательства в поддержку идеи, противоположной инферналистам. Прежде всего нужно помнить, что исповедание веры Церкви включало в себя только события спасения, а не «веру в дьявола», полагая, что христианин должен полностью и безоговорочно положиться на Бога [7]. Предостережения в Писании, включая предупреждения Иисуса об опасности проклятия, нужно читать как призывы «относиться серьезно к реальной возможности потерять наше спасение». Перед грешником, который отвергал любовь Христа, появлялся вопрос: «Тот, кто сейчас противится отрицанию, будет противиться ему постоянно?» На это могут быть два ответа: инферналисты отвечают уверенным «да»; другие, наоборот, признают: «Я не знаю, но хочу надеяться <…> что свет Божественной любви в конце концов сможет осветить любую людскую тьму и преодолеть всякое сопротивление» [8]. В Библии присутствуют и призывы ко всеобщему спасению, и изображения загробного наказания. Швейцарский богослов не смягчает серьезность этих предостережений, а подвергает сомнению то, что

ряд этих угроз может отменить всеобщие утверждения <…> подобные утверждения дают нам право надеяться за всех людей, что одновременно равнозначно тому, что мы не видим необходимости отойти от угроз в утверждениях, что ад населен нашими братьями и сестрами <…> Попросим, чтобы [инферналисты] разрешили нам надеяться, что благополучно завершится спасительное дело Господа по отношению к его созданиям [9].

И тут фон Бальтазар бросался в явную атаку: те, кто поддерживает идею о массовом проклятии (начиная с Августина, который и запустил это процесс), наполненном аде, думают в конечном итоге о наказании «для других» и никогда для себя. Эта уверенность (или почти уверенность) в населенном аде создает проблемы, которых можно было бы избежать в свете надежды: что бы стало с общением со святыми после суда? Можно ли быть счастливым на небесах, зная, что родственник горит в аду? Бог не любил бы грешников, за которых умер его Сын? Что бы сделал Бог в этой ситуации? Что бы Он испытывал? [10].

Другими словами, наполненный ад создавал больше проблем, чем решал. Даже святые, у которых были свои видения царства тьмы, упрямо надеялись, что там никого не будет, а некоторые даже давали «прямые обеты пожертвовать своим спасением, чтобы спасти других» [11].

Эта смена перспективы ставила под вопрос обращение сердцем (и показывала аналогии с изменением парадигмы Второго Ватиканского собора против «пророков несчастья»): «Необходимо признавать в каждом человеке его ценность и искать в этом утверждении другого собственную полную радость», принимая решение в пользу «терпения», готовности «бесконечно долго ожидать другого» [12]. Вплоть до самой крайности, где надежда открывает мистическое измерение: благодать, просветляла Эдит Штайн, возможно, проникает в душу, пока та этого не сознает, и без принуждения воли обходит ее «свободным действием Божественной любви», для «распространения которой нет границ» [13].

Признавая себя обязанным различным личностям, от Карла Ранера до Йозефа Ратцингера, «хорошист» фон Бальтазар нарушил христианский взгляд на преисподнюю, не утверждая, что она пуста, а призывая надеяться, что в конце концов именно таким и будет итог. Вечная темница через тайну сошествия Христа в свои глубины (то есть через радикальное разделение, порожденное злом) принесла mysterium iniquitatis в триединые отношения, превосходящие всякое воображение [14].

Как уже упоминалось, содержание несвободно от мистических элементов и часто обвиняется в отсутствии богословской систематичности. Возможно, поэтому оно глубоко задело христианство XX века, отвергая влиятельнейшие позиции, о чем свидетельствует, если возвратиться к современности, высказывание папы Франциска (в 2024 году он сказал в телевизионном интервью: «Мне нравится думать, что ад пуст. Я надеюсь, что так и есть») [15].

Многие критикуют подобные предположения и в целом любые попытки ослабить хватку вечного ада, населенного и мучительного. В этом смысле показателен случай с книгой, вышедшей из-под пера доминиканца Джованни Кавальколи, «Ад существует» (L’inferno esiste; обратите внимание на подзаголовок: «Истина отрицается!» (La verità negata!)) [16]. В богословском отношении сравнивать его с фон Балтазаром, очевидно, неравноценно и во многих отношениях неправильно, однако полезно посмотреть несколько страниц, чтобы показать, как ад-реликвия, частично обновленный, продолжает свой долгий путь в истории, как надежде на опустевший ад противоречат памфлеты и пасквили, которые обращаются к все еще активным частям религиозного мира.

Кроме подтверждения традиционной доктрины Кавальколи устанавливает ряд положений: безответственное молчание опустилось над загробной тюрьмой, что стало «совершенной новостью за всю тысячелетнюю историю католицизма»; послание из Писания на эту тему должны приниматься sine glossa, без манипуляций, как это делают «некоторые богословы, даже очень известные»; если и не догматично, что ад населен проклятыми, традиция народа Божьего всегда знала, что кто-то там есть (например, предатель Иуда) [17]. Когда пускаются в спекуляции о существовании места наказания, что равнозначно вопросу о тайне зла, единственный возможный ответ лежит в вере в Бога: «Хорошо, что существует зло, иначе Господь, бесконечная мудрость и доброта, не позволил бы его» [18]. Царство Сатаны – это неземной край, «трансцендентный», который предусматривает добровольный и сознательный отказ от Божественной любви и порождает наказание огнем (понимаемое в «аналоговом» смысле, а не метафорическом) [19]. Вследствие такого порядка «Бог никого не отправляет в ад», туда идут только те, кто хотел окончить свою жизнь там [20].

Важное уточнение: ад нельзя больше понимать как физическое место в космологическом или геологическом ключе. Кавальколи непримиримо рассматривает только основы классической доктрины, но добавляет свое предположение, намереваясь примирить милосердие Божие и долины проклятия. Отказавшись от идеи «террибилистов» (так Кавальколи их называет), он не отрицает (даже напротив, он уверен!) [21], что грешники пребывают в царстве зла, но следует ограничить избыточные ужасы при описании адских пыток, которые вызвали отвращение к догмату об аде и переход от «справедливого Бога к Богу-жестокому мучителю» [22]. Вместо этого надлежит придерживаться спокойного отношения (что не исключает страха). Необходимо сконцентрироваться на личности и восприятии негодяев: хотя те ненавидят Бога, Он продолжает их любить даже в наказании, сохраняет их даже в муках «с мудростью и добротой, уважая достоинство их личности», более того, «хотя грешники прокляты вне Бога, насколько потенциально они существуют в Божественной сущности, то у них есть то блаженство, которым бы они не обладали вне Бога». Наконец, нечестивец, оказавшийся в преисподней, получает то, что он хотел; таким образом, можно сказать, что он субъективно удовлетворен (хотя и извращенным образом). Следовательно, «в аду в некотором смысле ему хорошо» (почти отголоски Сведенборга) [23].

Короче говоря, если человек желает в своей свободе навсегда отделиться от Бога, так и будет: Бог уважает его нездоровый выбор и, отправляя его в ад (с наказанием потерей и чувств), удовлетворяет его желания. Бог остается благим, продолжает любить своих грешных детей, которые по его «внутренним» замыслам остаются совершенными. По мнению доминиканца, эта концепция позволяет изгнать страх: ад-реликвия очищен от исторических напластований (средневековых и барокко) и приспособился к восприимчивости, которая ставит в центр личную волю и самоопределение как источник исполнения.

В задачу историка не входит оценивать состоятельность одного доктринального взгляда над другим, однако нужно попытаться уловить то, что они говорят об обществе, к которому они обращаются (и из которого возникли), наряду с культурными структурами, на которые опираются.

В первую очередь они подтверждают важность преисподней в построении религиозной конструкции христианства и особенно католицизма. Не только в целях очевидного соображения, касающегося, с одной стороны, зла – тайны, с которой человек всегда должен считаться, а с другой – страха, связанного с бренностью жизни и загробной судьбой (или несудьбой). Как уже неоднократно повторялось, актуальность ада заключается в его близких отношениях с Богом и, как следствие, с тем путем, который совершает человек: присоединиться к Нему или отдалиться.

Сказать (или дать понять), что ад может быть опустевшим или что он непременно полон (в той или иной степени), означает допустить две различные точки зрения трансцендентности и отношений между человеком и Божеством, а также между Божеством и достижениями исторического, интеллектуального и рационального пути, совершенного человеческим сообществом (то, что Европа в рассматриваемых случаях называет современностью). В этом случае уместно утверждать, как это случалось с другими вопросами, что католицизм сохранил, породил и, возможно, сформировал не один ад в своих непрерывных изменениях.

Рассматривая в перспективе эти страницы, можно отметить некоторые эпохальные изменения относительно устройства ада-места, определенного за века после Тридентского собора, которые в итоге стали общим наследием.

Первый факт, который заставит современного читателя улыбнуться (даже верующего!), что в течение XX века ад окончательно дематериализовался. Хотя хватает пережитков, изменений и очагов сопротивления, никто больше не ищет царство зла в недрах земли, где с бо́льшим комфортом расположилось металлическое ядро, производящее магнитное поле. Никто больше, как это делал каноник Паннетон в 50-х годах, не вглядывается в границы вселенной, кометы и пределы Солнечной системы, чтобы найти в какой-либо точке жаркий и раскаленный ад. Место проклятия – это состояние, куда человек попадает навечно с внутренними пытками (от этого не менее реальными и болезненными). Подобная дематериализация требует рассмотрения в конкретном историческом контексте Писания и самого учения, чтобы понять их действительное значение (отличное от буквального). Если ад – это больше не физическое понятие, тогда нельзя исключить или пресечь толкование, которое соотносится с другими аспектами, неопределенными и изменчивыми. Перед лицом этого разрушения кто-то пытается спасти целостность князя преисподней (все более духовным владыкой, о существовании, личности и извращенной воле которого повторяют постоянно); другие нацеливаются на «обновление» модели, хромосомы который нельзя изменить во имя незыблемости веры. Если можно так выразиться, речь идет о двух последствиях (необязательно альтернативных), происходящих после одного и того же переломного момента.

Потом по касательной возникает второй элемент: врата ада больше не во власти Бога. Похоже, никто не хочет возложить на Него бремя вечного проклятия, и вместо Rex tremendae maiestatis на сцену выходит справедливое и милосердное Существо, которое возлагает на себя обязанность уважать волю своих созданий. Ключи от огненного озера падают в руки человека, как будто древний Господь Саваоф хочет дать только рай и obtorto collo, смиряется и оставляет возможность попасть (а не отправляет) в ад.

Этот важный сдвиг, почти коперникианский, который предполагает даже для самых консервативных кругов обновленное понимание сущности христианского Бога, поскольку, перефразируя Преццолини, кто говорит об аде, тот говорит о Небе [24].

Символическое завершение этих страниц мы доверим слову. В 2020 году после 16-летней работы Итальянская церковь, как и многие до нее, реформировала миссал. Так многие католики стали молиться по-другому: вместо того чтобы просить Небесного Отца не вводить в искушение, они умоляют не оставлять их в паутине греха. Нет нужды говорить, что оригинальный текст не изменился, поменялась только его подача, тем не менее предыдущий перевод резал ухо не только потому, что модифицировался язык, но и потому что поменялись категории и восприятие тех, кто его использует [25].

Сегодня мы обращаемся к Богу, чтобы Он спас своих созданий, когда они оказываются в искушении, соблазняемые дьяволом (кем бы он ни был) или побуждениями своей хрупкой и несовершенной природы. Он – Спаситель и Отец, для одних добрый, для других – строгий, и только потом судья и гарант порядка. Именно к нему его дети с надеждой за себя, а иногда за других, непрестанно обращаются с просьбой: Избавь нас от зла.