Как бы ни хотелось оценить непрерывную словесную перепалку, которая начиная с эпохи Просвещения оживляла противостояние между религиозными иерархиями и рационалистскими течениями, нет сомнений, что в XIX веке феномен адской пропасти переживал небывалый обвал. Было замечено, что во многих случаях это приводило к созданию «светских» или «земных» адов (художников, литераторов, философов, политиков, ученых, военных и т. д.), которые перемещали муки проклятия внутрь человека или в его психологическое и экзистенциальное состояние [32]. Не будем напрасно приводить цитаты о царстве зла из искусства или литературы вплоть до великолепных разработок психоанализа. Некоторые ученые, такие как Форгримлер, однако, критиковали включение подобных эпизодов в качестве настоящих «заменителей» христианского ада, предлагая строже придерживаться требований веры отдельных людей. Если использовать слова немецкого богослова, мы должны спросить себя: «продолжают ли люди “еще” верить в ад и загробный мир, который представляет собой нечто, абсолютно отличающееся от внутреннего и внешнего ада этой жизни» [33]. В общем, XX век, несомненно, это век «адов», которые во многих отношениях идут «стенка на стенку» с XVII–XIX веками: светские рационалисты против ортодоксальных защитников, однако они относятся к разным типам и с отличающихся точек зрения попадают в различные лагеря.
Приблизительно можно выделить три дискурса, которые с обычной вязкостью культурных структур имеют значение для царства зла в XX веке: его метафоризация (глубокая и секуляризированная); процесс пересмотра в духовном ключе богословских концепций (часто сопровождаемых демонизацией дискурса); наконец, жесткое и порой фетишистское возрождение концепции ада-реликвии, то есть идеи, кристаллизованной во времени и непроницаемой для изменений.
Как уже указывалось, здесь можно согласиться с Форгримлером. Первый тип лишен собственно религиозного значения (или собственно христианского): такие изображения, как «Врата ада» (Porta degli inferi) Огюста Родена, завершенные в разгар Первой мировой, или ад, «обнаруженный» Дино Буццати в Миланском метрополитене («Путешествие в ад нашего века» (Viaggio agli inferi del secolo), 1966) во время военного восстановления, не опираются на действующую и существующую веру в ад (еще меньше они хотят ее подпитывать), но обращаются к нему как к topos, древнейшему и вечно говорящему архетипу [34]. В этом смысле это метафоры преисподней или ее использование в качестве декораций, литературной локации, символа и т. д. Это пластичная среда, подходящая для многих аспектов индивидуальной и коллективной жизни (от ядерной катастрофы до повседневного дорожного движения и городских неврозов) без религиозного подтекста. Итак, это свидетельствует не о реалиях выживания или трансформации царства тьмы, а о его смерти, полном растворении в секуляризованном обществе.
Чтобы определить, что же случилось со средневековым и контрреформационным адом, «настоящим», в который верили и которого боялись, полезно взглянуть на два других результата, более тесно связанных с религиозным дискурсом. Прежде всего, как уже говорилось, произошло переосмысление status преисподней: проклятие понималось как состояние вечного и самоопределяемого отделения, когда человек через свою свободу выбора отдаляется от Бога. Хотя, как мы увидим из следующего абзаца, до и после Второго Ватиканского собора (1962–1965) хватало приступов ностальгии и возврата к прошлому, официальные заключения иерархии с осознанием неустойчивости предыдущей модели (подземный материальный ад) стали ориентироваться на духовное понимание вечной темницы.
Уже с 50-х годов XX века (при желании возможно найти и раньше) можно было уловить веские признаки нетерпимости к физической географии загробного мира. В эссе от 1951 года, посвященном чистилищу, доминиканец Ив Конгар, который вдохновил многие важнейшие изменения Второго Ватиканского собора, недвусмысленно утверждал, что необходимо отказаться от ужасов, описываемых во многовековых проповедях, оживляемых вздохами, пламенем, появлением духов и пытками, чтобы обратиться вовнутрь, что составляет настоящее послание Откровения [35].
Вскоре после этого Собор с большой осторожностью выскажется о преисподней [36] и, разрушив лейтмотив nulla salus extra ecclesiam, откроет путь спасения верующим других религий и людям с чистым сердцем [37]. Курс на дематериализацию ада продолжился также и в следующие десятилетия. 17 мая 1979 года Конгрегация доктрины веры опубликовала «Письмо о некоторых вопросах, касающихся эсхатологии» (Lettera su alcune questioni concernenti l’escatologia), в котором утвердила гибель подземного огненного ада Контрреформации, хотя и сделала это в осторожных деликатных тонах папской курии:
Церковь <…> верит, что вечное наказание ожидает грешника, который будет лишен видения Бога, как верит в то, что подобное наказание будет иметь последствия для всего его существа <…>. В том, что касается условий пребывания человека после смерти, следует особенно опасаться фантастических и необоснованных изображений, потому что их чрезмерность в значительной степени ставит в затруднения, с которыми часто сталкивается христианская вера. Однако следует уважать изображения, используемые в святом Писании. Необходимо уловить их глубокий смысл, избегая излишнего сглаживания, что часто равнозначно выхолащиванию содержания обозначаемых ими реалий. Ни Писание, ни богословие не предоставляют нам достаточно пояснений для представления загробного мира [38].
Не нужно было спешно отбрасывать библейские образы, но лучше бы поразмышлять об их духовном значении, однако создание из них основы для фантастической географии препятствовало вере современного человека. Ничто в Откровении или традиции не давало достаточных оснований, чтобы говорить о том, как устроено вечное обиталище в материальном или космологическом смысле, следовательно, лучше воздержаться от любых начинаний в этом направлении.
Катехизис Католической церкви, опубликованный в 1992 году Иоанном Павлом II наряду с апостольской конституцией «Хранить залог веры» (Fidei depositum), собрал свидетельства описанного пути [39]. Согласно официальной кодификации, слово «ад» означает последствия смерти в состоянии смертного греха, то есть вины, которая сильно подрывает состояние благодати. Подобная смерть без покаяния, «не принимая милосердной любви Божией», означает «навсегда остаться по своему свободному выбору в разлуке с Ним». Таким образом, ад – это «состояние окончательного самоисключения из общения с Богом» [40]. Катехизис продолжает: никто не предназначен к проклятию: «Для этого нужно по своей воле отвратиться от Бога, впадая в смертный грех, и упорствовать в нем до конца» [41].
Что не противоречит двум другим пунктам: ад существует и он вечен. Более смутным представляется то, что ожидает грешников: с одной стороны, текст говорит о «муках» во множественном числе, вызывая в памяти образ «огня вечного», отдавая в сноске дар уважения предыдущей традиции [42]; с другой – утверждает, что «главная адская мука состоит в вечной разлуке с Богом» [43]. Не поясняется, какие точно наказания налагаются, кроме лишения блаженного видения.
Наконец, постоянные упоминания ада в Писании представляют собой «призыв к ответственности» человека, увещевания ввиду ожидающего его суда [44].
Хотя мы пытаемся доступным и простым способом показать непрерывность наследия Церкви, на заре третьего тысячелетия царство зла подверглось соответствующим изменениям. Это предельный результат свободы воли, к которому призывами к личной ответственности Библия пытается привлечь внимание, это не карающий выбор Божьей справедливости, а самоисключение, осуществленное свободой человека (против любой гипотезы о предопределении). Отсюда следует загробный пейзаж, муки которого состоят прежде всего в отделении от Божественного лика с подчеркиванием реляционного (упущенного) измерения больше, чем карательные требования возмездия; в общем, библейские и евангельские угрозы относительно вечного проклятия выполняют педагогическую и спасительную функцию (Бог угрожает, чтобы предупредить и таким образом спасти свои создания). Следовательно, мы присутствуем при уменьшении значимости преисподней в качестве места наказания: царство тьмы – это скорее ужасная территория уважения, которую Бог оставил для свободы человека даже тогда, когда она отделяет его от своего Создателя.
Такую позицию принимали понтифики по разным поводам, как сделал сам Войтыла во время 2000-летнего юбилея. Искупление, заявил Иоанн Павел II, – это «предложение спасения, которое человек должен принять свободно». Изображения из Писания, которые говорят о царстве тьмы, означают «полнейшую безысходность и пустоту жизни без Бога», а не физическую топографию или материальное состояние. Папа заключает, что «ад означает не место, а состояние, где оказываются те, кто добровольно и окончательно отдалился от Бога» и что перед милосердной волей христианского Бога «мысль об аде, а тем более о неуместном использовании библейских образов не должна создавать психоз или беспокойство, но представляет собой необходимое и здоровое напоминание о свободе в рамках благой вести о том, что воскресший Иисус победил Сатану» [45].
Преисподняя Беллармина и проповедников, о которых так много говорилось в предыдущих главах, кажется, сдана в архив: соответствующая определенной исторической реальности, она больше не подходит как средство провозглашения Евангелия. Мы еще вернемся к тому влиянию, которое некоторые важные богословы оказали на этот «пересмотр»: здесь стоит отметить, что в основном дискурсе подземные пещеры со льдом, пламенем, серой и разного рода дымом были позабыты, хотя реальность некоторых изображений в качестве духовных предупреждений не отрицается. Этому «крушению» соответствует уменьшение обращений к реальности ада со стыдливым опущением этого термина из пастырского словаря (по мнению некоторых, это «заговор молчания») [46].
Подчеркивание индивидуальной свободы и, если можно так выразиться, межличностные отношения между Божеством и человеком, основа которых самоналагаемый ад, не являющийся физическим местом (с болью принимаемый и вменяемый Господом), уравновешивается демонизацией дискурса. Проще говоря, пока ад укореняется внутри мучающей совести, на сцену выходит дьявол, князь тьмы, чья сущность и персональная природа действующая и активная. Можно уклоняться при разговоре о вечной темнице, но нужно сделать акцент на Сатане. С этой точки зрения весьма красноречивы папские высказывания. Знаменитейший «дым Сатаны», который Павел VI упомянул в проповеди от 29 июня 1972 года в девятую годовщину своей интронизации: ожидалось, что Второй Ватиканский собор будет «солнечным днем» для Церкви, а в итоге случился «день туч, грозы, тьмы, поисков, неуверенности». Монтини говорил, что вина лежит на одной личности, о которой свидетельствует Писание, на дьяволе. «Мы верим, что нечто сверхъестественное пришло в мир, чтобы нарушить покой, чтобы уничтожить плоды Вселенского собора и помешать Церкви разразиться гимном радости» [47].
Провозглашение Павлом VI веры в подрывные действия темного и ужасного врага – отнюдь не единичный случай. Папа вернулся к этой теме 15 ноября следующего года во время аудиенции, полностью посвященной злу, которое «уже не просто недостаток, а сила, живое существо, духовное, развращенное само и развращающее других». У него есть имя – Сатана, однако по свидетельству Библии он представляет собой «пугающее множество». Мало что известно о «несчастнейшей драме», бездне погибели, в которую упал мятежный демон, и тему преисподней снова обходят молчанием. Относительно жизни человека, напротив, очень много уверенности: «Это враг номер один, искуситель в высшем смысле слова. Мы знаем, что это темное и пугающее существо на самом деле существует и все еще действует с вероломной хитростью; это скрытый враг, который сеет заблуждения и горести в человеческой истории». Павел VI решительно обрушивается на тех, кто сводит дьявола к чистой проекции психики, бессознательным страхам, тем самым позволяя ему торжествовать в беспорядочных моральных привычках, идеологиях и употреблении наркотиков [48].
Не слишком отличалась ситуация со следующими понтификатами. Если вернуться к Войтыле, Сатана вновь явственно вышел на сцену в двух катехизациях, принятых в августе 1986-го. В первой речи папа затронул тему падения мятежных ангелов и владычества Люцифера над миром: в некоторых случаях, наряду с высшими способностями, он осуществлял свою власть над телом людей («одержимость дьяволом») [49]. Власть дьявола возрастала тем больше, чем лучше ему удавалось заставить поверить других, что он не существует, и пройти незаметным [50]. Вторая катехизация, проведенная 20 августа, была отмечена окончательной победой: каким бы сильным ни был Сатана, он оставался созданием Божьим, и в качестве такового его победит и подчинит себе Христос, как было обещано [51].
Как уже говорилось, Иоанн Павел II параллельно способствовал дематериализации царства тьмы, что стало еще одним доказательством соответствия между сворачиванием адского дискурса и усилением демонического.
Намеком, отражающим этот феномен, стало ощутимо возросшее внимание к экзорцизму, достигшего беспрецедентного exploit во время понтификата Войтылы [52]. О возобновившемся интересе к сатанинским проявлениям свидетельствовали авторитетнейшие личности, которые оказали существенное влияние на общественное сознание. К этой категории принадлежит Габриэле Аморт (1925–2016), неутомимый экзорцист и absit iniuria verbis, «апостол демонов», подтвердивший через СМИ и собственные пастырские действия существование дьявола, множественного и мощнейшего, если вернуться к описанию Павла VI [53]. Признаком его влияния на мир воображения стало место, которое он занял на телевидении, в кино и газетах, из последнего – фильм с Расселом Кроу в главной роли («Экзорцист Папы» – название, которое отражает возобновление внимания к демонам, толкователем которого стало папство) [54].
В ином ключе, хотя и все равно показательно для этого «дьявольского» периода, звучит притча о епископе-экзорцисте Эммануэле Милинго (1930): вызванный Иоанном Павлом II в Рим в 1983 году, он завоевал популярность как медийная личность за свои исцеляющие мессы и проводимые им сеансы экзорцизма. В 2001 он стал последователем Церкви Объединения корейца Мун Сон Мёна и женился; после покаяния его вновь приняли в Католическую церковь, пока в 2006 году не отлучили от церкви latae sententiae за то, что он рукоположил четырех втайне подготовленных епископов без позволения Рима (в 2009 году его окончательно лишили сана священника) [55].
Если отставить в стороне разговоры о возобновлении экзорцизма, которые велись с 70–80-х годов и которым посвящено впечатляющее количество телепередач, книг и фильмов на широком экране (в первую очередь это «Экзорцист», 1973), нельзя сказать, чтобы атмосфера поменялась. Даже папа милосердия Хорхе Марио Бергольо (избранный в 2013 году) в своих речах отводит Сатане почетное место в рамках привычного бинома: ад – состояние отделения от Бога, избранное человеком, а дьявол – личная сила, ведущая ко злу. Папа Франциск, как и его предшественники, решительно подтвердил, что ад – это «не комната пыток» и что он состоит из существ, навсегда отдалившихся от «Бога, который дарует счастье» (так было сказано в 2016 году). Годом ранее при посещении римского прихода Санта-Мария-Мадре-дель-Реденторе он сказал: «В преисподнюю не отправляют, ты идешь туда, потому что выбираешь пребывание там <…> Дьявол в аду, потому что он этого хотел», и «он единственный, в чьем пребывании в аду мы уверены» [56].
Сатана стал одной из самых горячих тем для Бергольо – даже больше горячей, чем преисподняя. 20 июля 2015 года CNN задалась вопросом, почему дьявол стал для понтифика навязчивой идеей [57]. Богослов Томас Росика (попавший в опалу в 2022-м) отмечал, как в проповедях и твитах папы распространяются упоминания дьявола с различными лексическими вариантами. Для понтифика зло присутствовало по-настоящему и постоянно, и с ним христиане и Церковь должны были считаться.
То же самое утверждение можно найти в анализе других ватиканистов, которые не могли обойти этот факт молчанием: Сандро Магистер, который в 2013 году заметил, что Франциск «постоянно упоминает [дьявола]. Он борется с ним, не щадя своих сил. Для него это не миф, а реальная личность, самый коварный враг Церкви» [58], что очевидно и в недавних материалах («Демон – фигура, которая часто появляется в проповедях папы Бергольо», сообщил Il Messaggero[8] от 12 апреля 2023-го) [59]. Список можно легко продолжить усилением размышлений о власти Сатаны в самых резких отрывках внутренних столкновений в римской курии. Целые книги посвящены сборникам учений аргентинского понтифика о князе тьмы или возобновлению антидемонических призывов различными способами [60].
Неудивительно, что эти порывы были подхвачены религиозными средствами информации и «развлечения», связанными с церковными властями: например, телекомпания Tv2000, контролируемая Конференцией итальянских епископов, создала особую программу о мире оккультизма (прежде всего о сатанизме и других эзотерических практиках) под названием, которое говорит само за себя, Vade retro [61].
Кажется, ад «обрушился» (используем это выражение) на своего князя, и если его рубежи стали границами в отношениях между Богом и человеком, то личность, стремящаяся их разделить, это тот, на кого следует обратить пристальное внимание.