В XVIII века Европа содрогнулась: необходимо было любой ценой спасти ад. Святотатство реформаторов и неверующих, казалось, плотным кольцом окружило границы царства тьмы, угрожая разрушить его основы под ударами логики и обновленного религиозного видения. Как мы видели, уже в предыдущем веке предпринимались нападки на тот край, где бесконечно наказывалось зло, однако нет сомнений, что именно в век Просвещения это явление достигло наивысшей точки. Многие мыслители направляли свою энергию на то, чтобы пересмотреть или вычеркнуть преисподнюю из культурной географии континента. Историк Жорж Минуа (1946) и богослов Герберт Форгримлер (1929–2014), возможно, самые известные ученые, высказывавшиеся по теме «ада», которые с разных точек зрения и во многих текстах вступали в полемику друг с другом и проследили изменения, характерные для подобных дискуссий с конца Нового времени. Ниже мы рассмотрим основные черты их анализа, обогатив некоторыми примерами [1].

Преисподняя, как пациент, к постели которого поспешила Церковь, познала нетипичный жизненный цикл с течением болезни менее линейным, чем можно было представить. Вместо медленной агонии или насильственной смерти из-за вспышек бунтов и потрясений край проклятия переживал постоянную болезненную мутацию, в которой можно выделить четыре поворотных момента. Первый происходил в течение XVIII века, когда господство Сатаны оспаривалось как в отношении лика Господа, чей мстительный характер был несовместим с христианским посланием, так и в качестве инструмента социального угнетения со стороны религиозной иерархии. Далее ад вновь обрел силу с началом XIX века (вторая трансформация) под влиянием романтической чувствительности и религиозной непримиримости. В конце XIX – начале XX века произошло «одухотворение» locus inferni, понимаемое как проекция состояния духа и психики (не в последнюю очередь благодаря фрейдистскому психоанализу), это было третье изменение. И наконец, параллельно (и по частичной аналогии) с только что упомянутой дематериализацией вечная темница была освобождена от физического измерения даже в официальной доктрине: во второй половине XX века было по-новому прочитано и изложено толкование ада в качестве состояния отделения от Бога, в большинстве своем добровольное, а наказание потерей торжествовало над наказанием чувств (которое почти «поглотилось» и дополнило первое).

Нужно уточнить, что упомянутая картина складывается из моментов, которые пересекаются, иногда накладываются друг на друга, нередко идут на подъем и на спад и повторяются циклично.

Если пойдем по порядку, то истощенное и агонизирующее состояние здоровья царства зла проявилось наиболее ярко, когда над ним было занесено столь язвительное перо, как у Пьера Бейля (1647–1706). В своем «Словаре» французский мыслитель коснулся этой темы в разных пунктах, подчеркивая несовместимость вечного проклятия с природой Бога.

Подобное произошло с античным поэтом Симонидом. В анекдоте, приведенном Цицероном, тиран Гиерон спросил Симонида, что такое Бог. Симонид попросил у него дополнительное время, чтобы сформулировать свое заключение, и наконец признал, что это предмет темный и ситуация ухудшается по мере того, как он погружается в этот вопрос. В итоге ему пришлось отступиться. Тертуллиан, продолжал Бейль, привел этот эпизод в осуждение подобной позиции, исходя из того, что любой христианский мастеровой смог бы дать точный и убедительный ответ: Бог «нематериален, бесконечен, всемогущ, всеблаг». Однако Симонид бы на это ответил:

Мне тоже пришли в голову все те свойства, о которых вы сказали, но я не осмелился выдвинуть их, потому что мне кажется, что существо бесконечно могущественное, бесконечно благое, бесконечно святое и создатель всех вещей <…> не оставил бы людей в таком греховном и жалком состоянии, в котором они живут.

Если бы затем бедному христианину на помощь пришел богослов, полный решимости растолковать понятия своей доктрины о предопределении, Симонид смог бы только укрепиться во мнении и воскликнуть:

Не могу понять, как Богу, обладающему указанными вами свойствами, нужно кого-то наказывать: действительно, высшая сила подобного Бога в союзе с бесконечными добротой и святостью никогда не потерпела бы, чтобы в ее владениях совершались бы действия, достойные наказания. Мне кажется невозможным, чтобы подобная природа могла составить собственную славу на несчастии других и поставить ее в зависимость от вечности преисподней [2].

Бейль хотел нанести удар по религиозным убеждениям, но было ясно, и к этому аспекту мы еще вернемся, что удар по преисподней был ударом по Богу. Иными словами, совершенное и благое в высшей степени Божество не позволило бы грех и зло; сама природа Бога и его владычества, чьим свойством была справедливость, не могла бы основываться на месте вечного проклятия [3].

Наряду с этими причинами деятели Просвещения подчеркивали еще более обезоруживающий довод, что ад создает проблемы для Божественной сущности, in primis в том, что касается доброты Высшего существа. По мнению Вольтера, которому вторил барон Поль-Анри Тири Гольбах, существование места проклятия сделало бы из Бога жестокого и садистического тирана, и, как говорил презрительно Дидро, богословы еще не нашли способа примирить бесконечное милосердие и догму о вечном наказании (Il y a longtemps qu’on a demandé aux théologiens d’accorder le dogme des peines éternelles avec la miséricorde infinie de Dieu, et ils sont encore là[5]) [4].

По мнению Минуа и других историков, таких как Филипп Арьес [5], подобные движения привели к смерти «интеллектуального ада», а именно ада, созданного образованным сословием: произошло смягчение и гуманизация царства зла, которое приобрело скорее черты чистилища, чем места вечного наказания [6].

В то время, когда все это происходило, наметилась и противоположная тенденция. Заслуживает внимания случай Эммануила Сведенборга (1688–1772), сына шведского вдовца, из откровений которого родилась новая Церковь [7]. Убежденный в том, что может посещать загробный мир (его видения внесены в восемь томов «Небесные тайны» (Arcana coelestia); 1749–1756), много внимания он уделил описанию преисподней. По его словам, пещера грешников не слишком отличалась от традиционной: она нарушала равновесие в мире и была похожа на раскаленную равнину с невыразимыми ужасами. Однако к этому добавлялась и совершенно оригинальная деталь. Как блаженные живо наслаждаются добром, так грешники находят полное удовольствие во грехе, и отвратительным это кажется только на сторонний взгляд (а не для восприятия нечестивцев). В центре находилась свобода выбора человеческого существа, которая после Страшного суда окончательно определяла позицию (наслаждение добром или наслаждение злом) без страданий [8].

Будь то особенные отклонения Сведенборга (тем не менее переведенные на различные языки) или острые удары англо-французского рационализма, в конце XVIII века понятие ада оказалось подорванным и уничтоженным.

Народные представления об аде, напротив, сильно отличались. Он не потерял силы, и религиозные иерархи сомкнули ряды, чтобы защитить доктрину предыдущих веков. Таким образом произошло «окаменение» представлений о преисподней, которые понятным образом подчеркивали пугающие очертания. Признаки подобной консервативной волны были выявлены в различных областях: то в модели святости, как у кюре из Арса, Жана-Мари Вианнея (1786–1859), с его навязчивыми идеями о демонах, то в распространении трактатов о царстве тьмы [9]. Богословие, укрывавшееся за неосхоластической конструкцией, не отставало и повторяло все то, что выработало Средневековье и Контрреформация, хотя и сдержанным языком. Доказательство предоставляет произведение богослова Йозефа Баутца (1843–1917), который посвятил месту вечного проклятия целый трактат «Преисподняя» (Die Hölle), впервые опубликованный в 1882-м [10].

В тени Римского престола наблюдалась аналогичная тенденция. Чтобы показать пример объединения пастырских требований и богословских разработок, можно привести перевод на итальянский язык научных работ Карло Пассалья (1812–1887), иезуита и преподавателя Римского колледжа. В 1855 года под редакцией священника Франческо Регонати появилась книга «О вечности наказания и об адском огне (перевод De aeternitate poenarum deque igne inferno, изданный в Регенсбурге в прошлом году) [11]. Биография Пассальи во многих отношениях отражала его трудное и мучительное время: очень молодым он вступил в Общество Иисуса, где преподавал догматическое богословие, отличался приверженностью филологическому методу, применяемому со значительной восприимчивостью [12]. «О вечности» – одно из его дебютных произведений, оно соответствовало атмосфере реставрации, продвигаемой Пием IX, с которым он будет сотрудничать при сборе свидетельств о Непорочном зачатии (провозглашенном догмой в 1854 году). Осторожно поддержав объединение Италии, он решил склониться в пользу национального дела и встал на сторону правительства Савойи. Пассалья примирился с Церковью незадолго до смерти.

Текст Пассальи до внезапной смены курса скрупулезно отражает идеологию Церкви XIX века, травмированной революциями и претензиями европейских правительств на юрисдикцию. Автор объясняет это в предисловии: произведение было написано по «некоторым причинам <…> значимым и заслуживающим внимания», поскольку «я узнал из надежных источников, что в разных краях обострился вопрос вечности наказания и адского огня и подобные споры разгорелись в особенности в Англии, Франции, равно как и в Германии» [13].

Чтобы защитить католическую доктрину от модернизаторских поветрий, он утверждал, что ад существует, он вечен и полон огня. Рассуждения развиваются путем кратких опровержений, взятых из Писания, отцов и собственного разума. Все подтверждало карающий и суровый лик Господа, поскольку «законодателям больше надлежит наказывать виновных <…> чем раздавать награды» [14]. Нужно положить конец слишком свободному прочтению священных книг, например тех, которые оспаривали материальность адского пламени: «Если не установить предел метафорическим толкованиям, в Библии не останется ничего точного, ничего утвержденного и неизменного» [15].

Как бы мы ни старались твердо придерживаться хронологического порядка, даже самые строгие предположения о физической природе ада и его местонахождении оставались скользкой темой, которую часто предпочитали замалчивать или обходиться краткими намеками.

Об этом свидетельствует Гаэтано Морони (1802–1883), мажордом Григория XVI, который включил в свой «Словарь историко-церковных учений» (Dizionario di erudizione storico-ecclesiastica) статью о преисподней: проследив этимологию ада («низкое и глубокое место», которое «в целом принимается за все подземные локации»), Морони утверждал, что «в итоге его расположили в центре Земли», и упомянул, что многие это оспаривали, но в конечном итоге не занял никакой позиции. Лучше сконцентрироваться на другом: на истине, что наказания будут вечными и соразмерными прегрешениям. Несмотря на то что Писание говорит о вечном огне, «нет уверенности, что этот огонь реальный и настоящий» [16].

Широко распространенные в обществе научные знания и необходимость обезопасить основы преисподней (ее существование, карающий характер и вечность) требовали от самых ортодоксальных защитников загробного мира не тратить энергию на второстепенные детали, которые фактически представляли собой арьергардные битвы и начали частично отделяться от облика бесконечной темницы.

Действительно, светская и антиклерикальная критика на протяжении всего XIX века концентрировалась не только на структурных аспектах. В декабре 1868 года Il Libero Pensiero. Giornale dei Razionalisti[6] посвятил статью в двух частях бесчисленным противоречиям католического загробного мира [17]. Автор начинал: «Среди христианских догматов самый противный разуму и чувству справедливости – это вечность наказания в аду». Как можно без ужаса смотреть на мстительного и безжалостного Бога, который вечно карает за проступки одного мгновения? Многие верующие теперь следуют своему сердцу и в глубине души не верят в ад, хотя и провозглашают себя верными сыновьями Церкви. Однако от этой истины зависит вся конструкция религии Иисуса: «Апологеты слишком хорошо знают, что именно из этого возникает дух сомнения, и как только будет совершен первый шаг, то тогда все остальные догматы веры будут поставлены под вопрос, а это подвергнет опасности единство Церкви» [18]. Анализ не мог быть точнее.

Полемика была направлена, в частности, против «Искусства верить» (Arte di credere) француза Жан-Жак-Огюста Николя (1807–1888), одного из главных католических писателей того времени, чьи тезисы об аде были последовательно разбиты в пух и прах [19]. Так дошло до финальной атаки, где обвиняемым стал сам Бог. Не мог бы Он обратить всех людей своею милостью до того, как они согрешили? Не мог бы Он простить грехи, превратив нечестивцев в избранных и дьяволов в ангелов? Если он этого не сделал, «значит, он желает зла и страданий» [20]. Он мог бы хотя бы уничтожить всех грешников и отправить в небытие, откуда извлек их в момент создания, предоставив тем самым «очевидную услугу, ибо лучше вообще не существовать, чем страдать от ужасающих пыток». Ничего не поделаешь: Божество требовало свою кровавую дань и «не хотело отпустить свою жертву, хотело почувствовать вкус мести, наслаждаясь страданиями и не отказываясь от этого отвратительного наслаждения» [21]. Даже богословы, которые пытались защищать властителя преисподней, соглашаются, что они были бы лучше их Господа, если бы облеклись в Его одежду:

Предположим, – сказали бы мы, – что Бог вам поручает свою власть над проклятыми, что делает вас вершителями их судеб. Что бы вы сделали? В вашей власти смягчить их страдания и положить им конец, предоставить полную амнистию, увеличить количество нечестивцев и, наконец, оставить их страдать навечно без передышки, без отдыха, без малейшего облегчения. Я уверен, что никто из вас не остановится на последнем варианте, никто из вас не захочет сохранить ад. Итак, вы лучше того Бога, которому поклоняетесь [22].

Бог и место проклятия были тесно связаны друг с другом, и не было бы дерзостью утверждать, с какой бы то ни было целью, что ад многое говорил бы и о Небе.

Чтобы поддерживать загробный мир грешников, прибегали (и не только церковные власти) к еще одному аргументу – общественная польза вечного наказания. Католический журнал La scienza e la fede[7] опубликовал в 1880 году статью авторства Стефано Апичелла под названием «Два фактора цивилизации. Догматы преисподней и чистилища» (Due fattori di civiltà. I dogmi dell’inferno e del purgatorio) [23]. Автор вел свои рассуждения в классическом апологетическом стиле. Протестанты и всякого рода сектанты отрицали ад, поскольку этот догмат был слишком неприятным для тех, кто хотел предаться распутству: «Эти господа уступили бы всему, если бы им позволили наслаждаться раем Магомета на этой земле, что же до жизни иной, они не стали бы говорить ни о чем другом, как о радостях» [24]. Со времен Лукреция и Эпикура те, кто пытается отрицать загробное наказание, делают это, чтобы «сбить с пути какого-нибудь развращенного и чувственного юнца, который затем, в конце жизни отказавшись от кипения грубых страстей, возвращается к прежней своей вере» [25]. Руссо, Дидро и Вольтер («патриархи современных безбожников») не нашли решение, поскольку «невозможно вырвать с корнем из сердца человека веру в будущую вечную кару» [26]. Завершив длинную серию сетований на современников и распутников, Апичелла, следовательно, утверждает, что «ад – это важнейший фактор вселенского порядка, и тем важнее, чем ужаснее он в католической доктрине». Функция места наказания очевидна: оно было инструментом, с помощью которого Бог ограничивал неумеренность человека. «Но, если вовсе отнять веру в ад, какая сила могла бы сдержать плотину всех страстей?» [27]. Наконец, «преисподняя представляет собой эффективную меру ответственности морального закона, которому человек должен подчиниться, чтобы достичь нравственного совершенства, в котором и заключается корень настоящего прогресса» [28]. Отсюда вытекало почти сюрреалистическое laudatio inferni: вечная темница была «великим фактором цивилизации»; посредством царства зла Бог совершал «дело мудрости и милосердия, дело настоящего прогресса» [29]. Враги преисподней не были людьми веры – какой бы то ни было веры, – которые верят в ад настолько, насколько «это нужно для блага человека, общества и человечества в целом»: они были скорее «сектантами», для которых прогресс был религиозным идеалом, и ради него они бы пожертвовали всем, включая христианские догматы [30].

Применительно к вечной темнице снова всплыла тема об общественной пользе религии против любого светского отклонения. Как ни парадоксально, но Церковь защищала ад от тех, кто предрекал его смерть, включая многих своих верующих [31], прекрасно зная, что он держится на многовековой конструкции.