Структурные отношения между миром и преисподней привели также к иным последствиям, чем те, которые мы рассматривали до сих пор. Так случилось, что рядовые доктринальные различия можно смягчить во имя обычных требований, на которых постоянно настаивали, морализацию нравов. Страх перед вечным проклятием был направлен на то, чтобы отучать от одного поведения и поощрять другое (как в споре, предложенном Венини): лучше вести себя хорошо, рискуя тем, что царства тьмы не существует, чем погрузиться в мирские удовольствия и затем вечно страдать.

Неверие в сохранении души было проблемой, которая затрагивала не только христианство, но и в изменчивой панораме Нового времени обозначилось также для иудаизма в той же динамике, не слишком далекой от обрисованной в предыдущем параграфе. Один случай поможет нам особенно убедиться в вышесказанном: «Подготовленный ад» (Toftèh ‘arukh), описанный одним из самых известных еврейских сочинителей Моисеем Закуто. Недавние исследования точно очертили исторические и культурные рамки, в которых была создана поэма [83]. Однако еще до знакомства с его стихами нас может чрезвычайно заинтересовать биография раввина XVI века. Автора отличает некоторая строгость (в противоположность тенденции своего времени он не создавал любовной лирики), и долгое время он считался отцом еврейского театра [84]. Нет точных сведений о дате его рождения в Амстердаме – исследования помещают ее между вторым десятилетием XVI века и 1625 годом. Выходец из семьи бывших conversos с Иберийского полуострова, он был учеником раввина Саул Леви Мортейра, который, как скоро увидим, значительно повлиял на образ преисподней у Закуто. Затем Моисей переехал в Гамбург, окончил талмудическую академию в Познани. К 1645 году перебрался в Венецию, где и оставался почти 30 лет в разгар «бури», вызванной предполагаемым мессией, раввином и проповедником Шабтаем Цви [85], а кроме этого, работал корректором в еврейских типографиях города. В 1673-м он переехал в Мантую, где и оставался до самой смерти 1 октября 1697 года [86]. В еврейской среде он был первым, кто создал драматическую поэму «Создание мира» (Yesòd ‘olàm), где были театрализованы различные эпизоды из жизни Авраама, вдохновленные Библией. По словам некоторых, сочинение стало реакцией на доктринальные споры, которые потрясали еврейскую общину того времени [87]. Действительно, «в течение XVII века вера в сохранение или, наоборот, в смерть души стала для евреев, как и для христиан, разделительной чертой между верой и ересями»: около 1621 года еврейскую поэтессу Сару Копию Суллам заподозрили в отрицании этой истины, а затем через какое-то время настал черед Уриэля Дакосты (1585–1640), отлученного и получившего порицание от раввинов Венеции и Амстердама [88]. Закуто ответил на это напряжение с помощью «Создания мира», намереваясь упрочить традиционную доктрину, что ему удалось более чем успешно.

Похожая позиция появляется с еще бо́льшей энергией в «Подготовленном аду» (относительно даты написания нет единого мнения). Здесь Закуто примкнул к тому, что произошло в тридцатые годы XVI века в Амстердаме, когда жестко столкнулись два раввина: Исаак Абоаб-да-Фонсека и Саул Леви Мортейра, который был учителем Закуто. Камнем преткновения стало вечное проклятие: по мнению Фонсеки, даже самые серьезные грехи, такие как вероотступничество, не помешают душе еврея прийти в мир после цикла переселений; Мортейра, наоборот, настаивал на более консервативных утверждениях, отрицая, что настолько тяжелые грехи останутся без загробного наказания. Закуто следовал по пути своего учителя, и «Подготовленный ад» во многих аспектах представлял собой результат этого. В месте, которое он описывал, нечестивцы страдают бесконечно вне зависимости от их расположения в областях бо́льшей или меньшей тяжести (толкование еще жестче, чем само раввинское учение) [89].

Поэму открывает escamotage умершего, который не знает, что он умер: разгневавшись на мучительные лекарства врачей, он не осознал, что уже вкусил три горькие капли, которые отправляют людей на тот свет. Напрасно разыскивая друзей и родственников, которые, очевидно, ему не отвечают, он чувствует, что падает в пропасть. Он окружен ужасными и пугающими звуками, извещающими его появление в Геенне, как уточняет ремарка в тексте: «погружается в гробницу, доходя до ада, чтобы получить в наказание загробную порку розгами, как говорят учителя блаженной памяти» [90]. Свойства царства зла не слишком-то отличаются от христианского ада:

Затем следует обычный перечень: «сера и соль, смешанные со смолой, грязью, известью и навозом»; «топки и печи»; «смола и масло, смешанные с терновником и хворостом»; «морские бездны»; «лед, град и потоки» [91]. Вперед выступают пугающие существа: высокие, как судовая мачта, вместо когтей бритвы, с рогами на лбу и телом, усеянным глазами, с огненными лицами и чешуйчатыми панцирями. Вокруг огненные озера и реки, населенные змеями и драконами [92]. Дьяволы, появившиеся перед проклятым (который еще не знает о своей судьбе), это демоны, предназначенные, как уже говорилось, для «загробной порки розгами» – hibbut ha-qèver; в соответствии с подобными верованиями над душами проводится суд, чтобы они могли получить согласно своим действиям рай или ад.

Итак, мертвый начинает разговаривать с демоном, который приближается к нему с «громоподобным» голосом [93]. После долгого диалога он наконец понимает свое состояние, потрясенный словами ужасающего судьи: «Возможно, ты не знаешь, | что передали тебя в руки смерти? | Твое сердце, полное гордыни, будет мучиться в аду» [94]. Грешник будет вечно наказываться по принципу «игры контрастов» («от виссона до пропасти, от пышности до ямы») [95]. Переворот в земном состоянии вызывает длинный отрывок нравоучения от демона, в череде ярко выраженных противопоставлений (довольство/злополучие; удовольствие/боль; богатство/бедность; красота/непристойность; развлечения/побои; радость/грусть; высокомерие/унижение и так далее) [96]:

Старый лев посажен на поводок темными силами, наказанный за свою жадность и жажду денег. В этот момент открывается вид на преисподнюю, разделенный в соответствии с раввинскими источниками на семь уровней (medoròt, ямы), которые образуют подземную пропасть (об этом говорилось во второй главе) [97]. Первая область называется Bor (отверстие), и там наказываются грехи, связанные с искажением слова (лицемерие, пошлость, пустословие и т. д.), она полна змей и демонов-мучителей. Вторая Sàhat (яма, разрушение), взыскивает за ложь и грехи, связанные с сексуальностью, ветром, который бичует души, пытает их огнем, испускающим злобу. Третья под названием Dumàh (тишина): здесь ростовщики, сплетники и те, кто ошибочно толковал Закон, горят в огне. Для тех, кто запятнал себя ложными клятвами или не соблюдали субботнюю трапезу, предназначен Tit yawèn (грязевое месиво), их погружают в перегной, который и дал имя этому мрачному кругу. На пятом уровне размещен Se’òl (ад), предназначенный для убийц, воров и сеятелей раздора, на которых набрасываются хищные и голодные демоны. Затем идет Salmàwet (тень смерти), где развратники, высокомерные и тщеславные предаются тьме, и Tahtit ha-’àres (дно земли), гигантский котел, в который скидываются все нечистоты из вышележащих ям: там заключены те, кто соединился с нечистой женщиной, прелюбодеи и еретики. Те, кто находится там, уже никогда оттуда не выйдут; тем не менее здесь, как и во всей преисподней, приостанавливаются мучения по субботам и праздникам.

Путешествие заканчивается видением рая, который, согласно некоторым толкованиям [98], намекает на надежду искупления, которой не лишены даже беззаконники (или, по крайней мере, некоторые из них):

Будучи частью традиции, которая и для иудаизма породила множество рассказов о путешествиях в загробный мир, произведение Закуто не подразумевает неземной путь в аллегорическом смысле: он демонстрирует видения, которые, используя литературные средства и свои убеждения, дают правдивое изображение загробной участи [100]. Если с доктринальной точки зрения иудейский ад Закуто и христианский, несомненно, различаются, начиная с возможности для грешников Toftèh ‘arukh избежать мук проклятия, в то же время очевидна близость между двумя моделями: демоны (с типичными христианскими чертами), боль, животные, огонь и другие элементы темного пейзажа и описания из католических трактатов вполне взаимозаменяемы.

Равным образом не так уж сильно различаются цели: у «Подготовленного ада» она, прежде всего, моральная, он хочет побудить читателя к добродетельной жизни [101]. Отношения с миром создают образы ада, и в свете этих требований границы между религиями кажутся более неустойчивыми.