Из-за своей выразительности в народном воображении преисподняя использовалась не только для того, чтобы утвердить присутствие и притязания «других», кем бы они ни были: турки, еретики, тайные исламисты и так далее, но также выступала и сценой для представления утопий изменений или, отклоняясь еще больше, для преодоления традиционных доктрин. Чтобы исследовать подобные перспективы, рассмотрим два весьма показательных эпизода, которые восходят к началу эпохи Контрреформации и, как уже писалось, представляют собой малоучтенный случай в истории ада [62].
Нашим путеводителем будет произведение Антона Франческо Дони (1513–1574). Будучи разносторонним писателем и эклектичным литератором, он в 1552–1553 сочинил трактат «Ад» (Inferni), самый настоящий «документ нетерпимости автора к современному миру»: вслед за «Мирами» (Mondi, текст, который многому обязан Томасу Мору) представил путешествие в загробный мир, хотя и обладающее многими элементами жанра утопии, но полностью ему не соответствующее [63].
Разочарованный земным состоянием и неспособный найти лес, который привел Данте в глубины земли (возможно, кто-то его «срубил и выкорчевал»), Дони решает погрузиться в царство тьмы «посредством сна» [64]. Ему открываются семь различных областей ада, которые разрушают традиционную географию (они наказывали школяров и педантов; неудачно женившихся и любовников; жадных богачей и бедных мотов; распутных женщин и сводников; невежественных врачей, художников и законников; поэтов и сочинителей; солдат и трусливых капитанов) [65]. Исследуя видения, которые открываются в пути, становится очевидно, как преисподняя отражает мир, динамика которого подвергается сомнению: «Каждый должен избегать пути в край тьмы, полный лишений, и не искать туда дороги, как это повсеместно происходит сейчас, когда христианин ведет злодейский образ жизни с грабежами, убийствами, богохульствами, умерщвлениями и предательствами» [66]. Затем, когда читатель вместе с Дони пребывает и созерцает место проклятия, он обнаруживает, что карта пыток совпадает с телом Люцифера. В каждом его члене с «замысловатыми, но предсказуемыми сходствами» располагаются различные виды наказаний:
Когда я был в теле Люцифера, мне казалось, что в каждом из его членов содержатся различные муки. Его сердце сжигалось огромным пылающим огнем, в его венах текли реки кипящих огненно-багровых вод, в утробе плескалось море зловонной серы; печень казалась замерзшим озером, как ртуть под видом расплавленного золота с ужасающим жаром, легкие – как оледеневший край [67].
Князь зла, то есть сам ад, пожирает людей, а затем выпускает «переваренных» грешников в жидкой форме: после того как они восстановятся, их снова съедают в безостановочном круговороте. Раздумывая об отношениях между загробным миром и реальным, важно заметить, что Дони приравнивает эту громаду к аллегории мироздания: в какой бы части планеты ты ни находился (континент, королевство, регион, город), ты будешь погружен в мучения. Все – огонь, все – мучение [68]. Следовательно, ад используется, чтобы показывать искажения повседневной реальности и отражать их [69].
Без сомнения, это тема достаточно сложная, которая возвращает нас к развитию утопической литературы и мифам о сошествии в ад в Европе Нового времени. Не вдаваясь в подробности, стоит, однако, отметить, что даже в этом случае преисподняя устанавливала прочную связь с земной реальностью, хотя и в другом смысле, чем виденный нами ранее в предыдущих главах: мир – это ад, а ад – это отражение мира, потому что он предмет критики и оспаривания.
Другое дело, если это касается осквернения царства тьмы. В этом случае наиболее значимые страницы, о которых свидетельствует Дони, составляет так называемый сон Никколо Макиавелли [70]. Если вкратце, незадолго до смерти флорентийский секретарь увидел бесполезную массу оборванцев – блаженных в эмпиреях, а с другой стороны, строй влиятельных личностей (Платон, Аристотель, Тацит и так далее), которые рассуждали о важных вопросах. Он был абсолютно уверен: он провел бы вечность, обсуждая политику с душами великих (то есть в преисподней). Этот анекдот, рассказывавшийся по-разному, пока не попал в «Словарь» Пьера Бейля, изображал Макиавелли готовым предстать перед судом Божиим и подтвердить там свою дурную репутацию распутника, эпикурейца и атеиста. Но прежде всего он создавал сюжет, где приятный ад противопоставлялся обтрепанному и грустному раю, и подпитывал не только интеллектуальные требования, враждебные неземному наказанию.
Подобные рассуждения усугублялись изысканиями о бессмертии души – пункт, который привел к кризису традиционный образ загробного мира. После дискуссий, вызванных такими философами, как Пьетро Помпонацци (1462–1525) [71], мировоззрения, противные идее выживания духа, продолжали существовать на протяжении следующих веков.
В те годы, когда в Тренто искали решение конфликта между католиками и протестантами, были распространены, например, доктрины, которые заменяли ад на уничтожение грешной души. Так Джулио Басалу, еретик, близкий идеям Вальдеса, пришел к радикальной позиции: верил, что дух нечестивца исчезнет вместе с его телом и только души верующих спасутся. Однако инакомыслящим не требовалось много времени, чтобы разрушить основные принципы христианства: «Когда придем ко мнению, что после смерти тела умирает и душа каждого, развалятся и все остальные убеждения, полагая, что все религии измышлены людьми, чтобы побудить других людей жить в благости» [72]. В этом случае иссякла не только легитимность царства зла, но и любой религии.
То же самое утверждал мельник из Фриули Доменико Сканделла по прозвищу Меноккьо: в 1584 году он заявлял, что Бог даровал Свою милость «христианам и еретикам, туркам, иудеям, все они дороги ему, и все спасутся равным образом» [73]. Отрицание ада или, если он сохраняется, отказ от его «обычного» использования, чтобы наказать неверных, стало тревожным звонком, напоминающим о зловещем сценарии, в котором разрушалось различие между различными религиями или христианскими конфессиями.
Если продвинемся немного вперед во времени, то придем к похожим выводам. В Венеции XVII и XVIII веков человеческую душу сравнивали с дымом кастрюли, духом животных, петлей для пуговицы и другими предметами, в которых была «пустота» [74]. Как подобные свойства соотносились с существованием преисподней (и рая), объяснил нищенствующий из Месины Плачидо Гаэта по прозвищу Антонио. Около 1668 года он утверждал, что душа после смерти вселяется в другие создания («в собаку, кошку или другое животное»), вследствие чего мало поводов к существованию католического загробного мира:
[Говорят] что ада не существует, нет также и чистилища в том виде, о котором рассказывают, следовательно, нет огня, и что иногда Бог отправляет душу на улицу, в публичный дом и в брюхо животного, а это и есть чистилище. И не существует другого ада и чистилища, чем разделение Бога и души [75].
Помимо запутанности представленных верований прослеживается стремление к одухотворению ада: это состояние отделения от Бога можно сравнить с огнем (все еще слова Плачидо), который сжигает, когда не получает любви в ответ или держится вдали от особенно дорогого члена семьи.
Также были варианты, которые не затрагивали состояние души, но просто оставляли ад без обитателей (людей). В то же время, когда Венецианская инквизиция вела процесс над Плачидо, Марко Визонио утверждал, что все люди будет спасены и что «никто не подвергнется проклятию, поскольку Бог создал его, чтобы заполнить пустоты от демонов в раю; поэтому если кто-то окажется в аду, то выйдет, что Бог солгал и не сдержал своего обещания» [76]. Согласно гипотезе Визонио, ад предназначен для дьяволов и столько же мест располагается в раю для людей, в соответствии с клятвой, которую он никогда не нарушит.
Сложно установить, что направляло подобные высказывания: культурное брожение в Лагуне точно включало в себя обсуждения наследия Пифагора и Бруно, но проявлялись также и признаки народного материализма (как у Меноккьо).
Каждый из упомянутых вариантов таит в себе наслоение различных путей, которые здесь будет трудно восстановить в полной мере. Однако достаточно некоторых знаков, чтобы показать неустранимое свойство ада в архитектуре христианской религии, в особенности в католичестве. Уберите царство тьмы, измените основные его признаки, от карательной функции до вечной длительности и самого его существования, и развалится вся конструкция и практика Римской церкви, что, впрочем, и обнаружилось во время яростной полемики официальных богословов. Верить в ад было не только правильно, но, если выражаться в стиле Паскаля, и подобающе, заверял проповедник Игнацио Венини (1711–1778).
«Кто знает, существует ли ад? Кто знает, нет ли его?» – спрашивал «ломбардский Сеньери» (это его прозвище) в проповеди на Великий пост. Когда мы сомневаемся, достаточно прибегнуть к разуму. Какой вред нам будет от ведения добродетельной жизни? Даже если ада не существует, мы всего лишь потеряем некоторые земные удовольствия. Гораздо хуже, если мы будем спорить о том, что ада нет, а он окажется реальным: «И вы вместо вечного блаженства окажетесь в вечном огне». Итак, какой выбор принесет больше пользы? Риторический вопрос сопровождался сетованиями проповедника на тех, кто отрицал место проклятия:
О гордые души, витающие в своих мыслях! Вы потеряли не только веру, но и также разум и рассудительность. Думайте, повторяйте, возражайте, путайтесь, сколько хотите, но вы никогда не сможете уйти от этой темы, и, если вы не безумны, ваше неверие разочарует и убедит вас! [77].
Ад существовал, и разум склонял нас верить в него.
Однако смеяться над преисподней (не насмехаясь над ней) не всегда неправильно: напротив, комический тон мог оказаться отличным инструментом, чтобы установить в культурном ландшафте отношения между миром и загробной средой, с которой религиозные власти работали своими (разнообразными) методами. Достаточно посмотреть на одну из масок комедии дель арте – Дзанни-Арлекин. Даже этот представитель простонародья, спустившийся на равнину из долин Бергамо, сумел попасть в царство мертвых, подтвердив, что земные беззакония вызывают Божественные наказания [78]. На известной гравюре, возможно, изготовленной в Болонье в 1585 году, бедный Дзанни задремал и в результате одной хитрой уловки оказался в загробном мире. К нему приблизилась темная фигура, приказывая ему следовать за ней и называя его грешником («поднимайся, бездельник, | несчастный лодырь, жадный обжора»). Дзанни предстает перед судом «князя преисподней по имени Плутон», который отплатит ему за все совершенное при жизни. Его обвиняют за обжорство во времена голода, на что Дзанни отвечает, что этот грех с ним разделяют многие! [79]. Безутешный, он наконец смиряется и отправляется с жестоким демоном, «упивающимся болью и страхом». Божья справедливость хочет очистить мир от алчного Дзанни («таким путем Божественный промысел | уведет из мира этого обжору»), – говорит черт перевозчику душ Харону [80]. Панорама освещается пламенем; посреди стоит гора, полная огня, куда должны войти грешники через вход в форме змеи. Дзанни признается, что от ужаса «наделал в штаны». Затем он появляется перед Плутоном, который, учитывая его грех, назначает ему слишком очевидное возмездие: «дерьмо станет твоей едой летом и зимой» [81]. Навоз, который обозначает страх проклятой души, превращается в вечную трапезу, при этом используется механизм, увеличивающий пафос (и смех) через тривиальный язык. Затем изображается зловещее адское меню: Люцифер готовит салат с глазами шпионов, языками сводников и пальцами весовщиков; отбивные из «задниц падших женщин» и соус из подливы из сердец завистников. Дзанни замечает измученных содомитов в «озере из дерьма и мочи»; ростовщиков с набитым золотом брюхом; воров, которые бегают туда-сюда по горе с украденными вещами на спине: кто больше награбил, тот быстрее должен бежать. В толпе появлялись многочисленные нечестные мельники и пекари, нагруженные мукой; видны были также грузчики и портные. С еврейских карманников сдирали кожу; а большая ватага погонщиков мулов, кабатчиков, привратников и паромщиков была связана и вынуждена вращать колесо мельницы, которая молола сборщиков податей [82]. Пока мы смеялись над горькой участью Дзанни, этот ад на языке Бергамо показывал нам, что мирские беззакония превращаются в наказания и что Божья справедливость равным образом покрывает как бедных, так и богатых.