Все перечисленные приемы уходят корнями в литературную, изобразительную и творческую традицию, которая веками, если не тысячелетиями сопровождала средиземноморскую и европейскую культуру. Место вечных пыток представляло собой удивительный фон, на котором высвечивались достоинства и недостатки общества и, само собой разумеется, политика, управляющая людьми. В этом отношении интересный эпизод предлагает книжка, появившаяся на французском и в переводе в 1683 году (снова!), в которой реконструируется странная беседа в преисподней между Магометом и министром Жаном-Батистом Кольбером (умершим 6 сентября этого года) [43]. Представленный там Пророк обладает дипломатическими способностями, «понимаемыми в макиавеллистском смысле», чьи навыки мусульманского законодателя используются для подготовки диалога о земных событиях [44].

Предисловие проясняло цели произведения: эти страницы представляли собой яростную атаку на экспансионистские цели Людовика XIV, следовавшего советам таких невежественных министров, как Кольбер. Европе был нанесен серьезный ущерб: Лотарингия была разделена, короля Испании притесняли, несмотря на достигнутые соглашения, Голландия подверглась военному нападению «под ничтожным предлогом недовольства», Германия была «беспричинно оскорблена и разрушена»; непрозрачными были «манипуляции» французских министров в попытках «договориться с османами, чтобы разрушить христианское имя» [45]. Основным обвинением было то, что Франция поддержала турок в ущерб католической Европе, сделав беспринципный, но не беспрецедентный выбор [46].

Введенный в заблуждение своими придворными, Король-Солнце стал чрезмерно честолюбивым: чтобы оправдать свою славу, наоборот, нужно было принять правосудие и отбросить предложенные ему безумные меры. Автор «Диалога» намеревался помочь ему, выпоров розгами окружавших его плохих советников [47].

Приветливый Магомет встречает Кольбера у входа в ад, заверяя его в своей дружбе, сильной «почти так же, как огонь, который вы видите и чувствуете во мне». В царстве зла у всех демонов на устах имя французского министра, избранного помощником архидьявола; когда адские создания пытают распутников прижиганиями, тотчас же кричат: «факелы производства Кольбера», то же самое происходит, когда наказывают солдат, тщеславных женщин и других грешников; все наказания предлагаются как «налог на изобретение Кольбера». Пророк комментирует: «Дорогой мой господин, ваши изобретения настолько необходимы у нас, думаю, без них проклятые наслаждались бы хорошо проведенным временем» [48]. Не потребовалось много времени, чтобы министр Людовика XIV выложил все начистоту, признавшись, что заслужил уважение основателя ислама по крайней мере за то, что любым способом способствовал установлению «тесных связей» между Францией и турками.

Кольбер объясняет мотивы, которые подтолкнули его к заключению союза: французы ценят право, основанное на оружии, которое османы навязали, укрощая приграничные народы «обманчивыми словами» и «неслыханной жестокостью». В этом они даже превзошли мусульман: если султан покорил подданных своей властью, то король Франции стремится «обобрать их до нитки»; «по нашему суждению [нет] лучшей гарантии их верности, чем их нищета» [49].

Лувр стал похож на Блистательную Порту, а Париж – на новый Стамбул: с родственниками Людовика XIV король обращается, как со школьниками, и держит их на жалком содержании. Два столпа, на которых держится величие Франции – это сила и бедность: первая – прерогатива Короля-Солнце, заставляет вспоминать с чувством горечи о свободах древних римлян; вторая развращает народ [50]. Совершенство Кольбера в подражании турку было таким, – признает Магомет, – что «сам дьявол, со всем к нему уважением, не мог бы сделать лучше» [51]. То, что Людовик XIV был союзником ислама, было очевидно из военных действий, которым он предал огню и мечу всю Европу. «Когда Вена была осаждена и почти пала, – объясняет Кольбер, – он отправился на завоевание Фландрии с 40 000 людей»: что еще можно было сделать? [52].

При этих словах Магомет открывает своему собеседнику факт, которого тот, очевидно, не знает: Вена не пала, а наоборот, ей на помощь идут христианские войска. Пророк был ошеломлен, увидев, как в ад падает «бесчисленное количество обрезанных», умерших под стенами города в обычном сопровождении рассеченных голов, вывалившихся кишок и отрубленных ног [53].

Удрученный Кольбер сожалеет о полученной новости и выражает уверенность, что французские министры проявят ту же солидарность к туркам, поскольку они «такие же хорошие магометане, как и я и <…> их сознание подверглось обрезанию» [54]. Однако ничего нельзя сделать, чтобы противостоять воле Божией, которая, добавляет министр, уничтожила «нашу политику и коварные интриги» [55]. К сожалению, Людовик XIV не следует целиком и полностью советам своих служителей, обращаясь с «муфтием как со своим добрым папой, даже рискуя крайней плотью»: если французский монарх сдастся под этим давлением, «у вас появится не только заявленный союзник, но и ученик вашей секты, который будет проповедовать Коран в своем королевстве» [56].

Последние реплики касаются сравнения между исламом и христианством. Кольбер спрашивает Магомета, «чудесного законодателя», как он обманул своих последователей обещанием рая. Франция не поддалась на эту иллюзию, поскольку ее жители «не настолько глупы и не [обладают] пороками ваших первых арабов», хотя у них есть и другие [57]. Многие мусульмане, – настаивает Пророк, – попав в преисподнюю, были удивлены, что рай, обещанный Кораном, в реальности оказался краем вечного проклятия:

Я вижу каждый день, как они прибывают сюда и удивляются, когда вместо теплого зефира вдыхают зловонный серный воздух; вместо приятного огня любви чувствуют нестерпимую ненависть, а вместо того, чтобы наслаждаться музыкой и видеть приятные вещи, слышат только крики, угрозы и богохульства, видят только уродливые лица и растения [58].

Эффектным приемом Магомет осуждает своих последователей: бесполезно взывать к нему после падения в бездну. Они не были пьяными, когда последовали его призыву: действительно, его религия запрещает пить. Вот поэтому они могли и должны были распознать ложь: «С их стороны нелепо ожидать, что я, которому предназначен только ад, дам им рай».

Разговор заканчивается длинной речью, в которой проходятся по всем властителям Европы (включая папу). Кольбер утверждает, что никто из них не мог бы помешать французам заключить союз с турками. Единственное препятствие – это совесть Людовика XIV, «если бы министры <…> могли бы однажды очистить его от этой дурной щепетильности, как он сам излечивал от золотухи других, преисподняя бы торжествовала, османы были бы великолепными, а Франция – могущественной» [59]. Когда же этот злополучный союз бы закончился, возможно, Людовик XIV попытался бы подорвать и могущество турок. Дьяволы могли бы поучиться у него неслыханному вероломству: «Полюбоваться на этот спектакль, сложив руки, и признать, что после этого великого дела учителя необходимо закрывать школу» [60].

Преисподняя совпала с извращенным планом французов, и именно в их намерениях таилась темная адская сила. Представление, предложенное текстом, слишком явно превращало загробный мир в посольство, где два дипломата – законодатель Магомет, злонамеренный обманщик, и Кольбер, неверующий реальный посланец, встретились, чтобы обсудить баланс сил в Европе конца XVII века. Французский министр возвысился до серого кардинала, дьявола, почти равного Люциферу и, как утверждают демоны, вдохновителя пыток, которые в загробном мире повторяют меры, предпринятые его правительством. В повествовании именно он хочет «туркизировать» Францию, используя план, который приравнивает его к Сатане: если армии двух стран объединятся, «их можно будет различить только по одежде, в остальном их образ действий похож и одинаково гибелен для христианского имени» [61].

Французы, как турки, и Париж – пятая колонна исламских козней: угроза неземного проклятия оставалась ценной, чтобы объединить христианство и скомпрометировать врагов, сравниваемых с бессовестными чудовищами.