На протяжении долгого времени телесные пытки, а через них и психические оставались важным средством, чтобы завоевать верующих и избавить души от проклятия. Воображаемое или невообразимое наказание чувств осуществлялось во плоти и в измерении со свойствами, близкими к физической реальности. Телесность была тем горизонтом, для которого были задуманы пытки, и эта настойчивость направляла любопытство верных к одному вопросу: какая судьба ожидает останки грешников после Страшного суда? Эту тему уже затрагивали в различных обстоятельствах, особенно в связи с вместимостью преисподней. Кроме того, следует подчеркнуть, что ужасы наказания увеличивали и достигали своего финала в контексте, когда тело и дух соединялись в вечности. Раздирать на куски язык клеветника, если вспомнить один рассказ Манни, было очевидным возмездием, но оно приобретало свою завершенность в том случае, если это судьба человека из плоти и души.
Ответ на подобные вопросы можно найти на некоторых малоизвестных страницах Альфонсо Мария де Лигуори. В трактате «О всеобщем воскресении» (Della risurrezione universale) епископ Сант-Агаты прояснил, что, несмотря на любые еретические доктрины, воскресение тел произойдет и что душа «вернется в то самое тело, в котором жила, покрытое той же плотью, кожей, костями и нервами» [82]. Утверждение может показаться совершенно очевидным, и все же оно открывало поле для всевозможных сомнений. Что произойдет с людоедами и с их жертвами, которых они съели? В этих обстоятельствах, действительно, тело людоеда получило бы вещество из тела другого человека; оба они, объяснял Лигуори, ссылаясь на Августина и Фому, вернули бы обратно свою наружность; однако людоед принял бы только ту плоть, порожденную едой, отличной от тех людей, которых он съел [83].
Основные дилеммы касались беззаконников. Проклятые, еще при жизни лишенные конечностей или страдающие от какого-либо уродства, восстановят ли их в другой жизни? По мнению различных богословов, если потеря одной части тела произошла после рождения, то та же самая часть тела восстановится в теле злодея. Другие, наоборот, склонялись к воскресенью «без уродства», исключая присущие человеческой природе: плоть грешников была «должной пропорциональности, так что у них не будет нехватки ни в одном члене, не будет пороков или уродств» [84].
Человек будет полноценным, с ногтями и волосами (эта тема очень увлекала ученых) в достаточном количестве, чтобы «украсить» человека; равным образом возродятся внутренности, кишки и другие внутренние органы, необходимые для совершенства творений, какими их задумал Бог [85].
Итак, воскрешение «восстановило бы» земные тела, с одной стороны, чтобы отправить их в вечную славу, с другой – на мучения: «Эта целостность, – говорит он относительно грешников, – не пойдет им во благо, потому что причинит им бо́льшие мучения, а будет во благо природе, ибо воскресение есть исправление человеческого естества» [86]. В игре противоположностей восстанавливалось совершенство, чтобы каждому совершенно воздать: целое тело сполна будет наслаждаться как наградой рая, так симметрично, без поблажек получит адское наказание.
Затем следовал длинный перечень уточнений о свойствах этого совершенства: рост был бы подходящим (если при жизни человек был слишком низким или высоким, то рука Божия воскресила бы его в нужном размере); каждый сохранил бы свой пол: женщины не родились бы в мужском теле, как полагали некоторые, никто больше бы не ел и не обладал возможностью воспроизведения [87].
У тех, кто предназначен для царства тьмы, будет нетленное тело. Как комментировал Аквинат, «тела проклятых не могут быть искалечены во исполнение Божьей справедливости, чтобы, вечно живя, они вечно страдали» (corpora damnatorum corrumpi non poterunt, et hoc deservit divinae justitiae, ut perpetuo viventes, perpetuo puniantur). Подобная нетленность не зависела от природы, согласно которой тела оставались бы бесчувственными, но от Бога: тем не менее органы чувств продолжали оказывать свое воздействие [88].
Не все были согласны с качеством воскресших тел: некоторые, как Джамбаттиста Роберти (1719–1786) или за столетие до него капуцин Эмануэле Орки (ум. 1649), открыто предполагали, что «скорбные души возвращаются, чтобы найти свои тела переделанными, но еще не исцеленными». Из-за грехов, совершенных в этой жизни, они возродятся «уродливыми, безжизненными, тяжелыми, бледными, скорбными» с «непотребными уродствами», и только праведники будут облечены красотой и совершенством [89].
При всем разнообразии мнений подтверждалось, что физическая реальность ада, его осязаемость и размещение в пространстве обязательно распространялись также и на проклятых, которые там находились: хотя из-за временного состояния подземная пещера становилась прибежищем грешных душ, она была также предназначена и для мучений существ, состоящих из тела (красивого или уродливого) и духа.
Однако акцентирование на пороках плоти не избавляло от напоминаний об острой боли, предназначенной для души. Если снова коснуться трактатов Лигуори, то небольшое сочинение «О состоянии проклятых после Страшного суда» (Dello stato de’ dannati dopo il giudizio) предлагает в этом отношении очень интересные элементы [90].
Во-первых, ставился вопрос о памяти. Нечестивцы сохраняли воспоминания о своей земной жизни «не для облегчения, а для бо́льших горестей». Применение этой способности увеличивало страдание и делало его невыносимым: «беззаконник будет постоянно вспоминать о каждом Божественном призыве, который был в его жизни, и если бы он на него ответил, то не стал бы проклятым» [91]. Различается и стойкость веры. Те, кто умер из-за своих грехов, но продолжает верить, сохранят ли свое состояние в загробном мире? По словам Фомы, ответ на это отрицательный, поскольку они больше не могли пользоваться никакими дарами Господа, как, например, богословскими добродетелями, и, как и демоны, верили «насильно и со страхом» [92]. В ожидании Страшного суда они могли видеть издалека славу блаженных, не понимая ее и не ощущая сути, и чувствуя «огромное сожаление, из зависти и вины, что потеряли ту славу, которую могли приобрести». Это видение оставалось бы в их сознании «как пытка» и сопровождало бы их всю оставшуюся жизнь [93]. Но если воспоминания оставались, то вера уничтожалась полностью.
Затем подключалась третья особенность, а именно безвольное следование искушению без искупления. Беззаконники непоправимо и упорно грешили из-за своего состояния: когда их жизнь подошла к концу, Бог предал их во власть зла [94]. Эта извращенная воля привела их к пылкому желанию, чтобы и другие были обречены, даже если увеличение числа грешников способствовало усилению их мучений [95]. Подрывая порядок творения, нечестивцы ненавидели Бога, потому что Он был виновником их наказания и потому что был благом, противоположным их злобности [96].
Телесные наказания – физические, реальные и неразрывно связанные с душой, поэтому они ассоциировались с истерзанным и противоречивым душевным состоянием, который вел к оскорблению Бога; гнев, который распространялся на оставшееся человечество, несмотря на то что проклятие многих увеличивало страдание тех, кто уже закрыт в царстве тьмы. В этом контексте боль возрастала из-за внутреннего раскола, который связывал злодея с мучительными и неразрешимыми проблемами его личности, которая, по мнению некоторых, предпочла бы исчезнуть [97].
Мнение утверждавших, что менее невыносимо быть проклятым в большом числе грешников, играло незначительную роль. Но в действительности, как экспериментально доказал отец Пинамонти, дело обстояло наоборот:
Среди христиан есть настолько глупые, которые верят, что смогут найти утешение в этой пропасти мучений в том, что не будут там одиноки. О безумцы, безумцы! Разве не пылает ярче огонь, если накидать больше дров в печь? <…> Чем их больше, тем больше страдают [98].
Наказание нечестивых было глубоко психологично, что в сочетании с телесностью мучений придавало адской полости двойное значение: как физической области, способной подавить тела, но также и внутреннего места, которое погружает сознание грешников в бездну одиночества и тревоги.
Плоть и дух, как уже говорилось, переплели свою судьбу в этих многолюдных, а потому мучительных декорациях. Краткое эссе на эту тему было предложено иезуитом Фердинандо Дзуккони (1647–1732), который в 1729 году посвятил «Урок» этой теме [99]. Он утверждал, что число избранных мало по сравнению с количеством грешников: «Большинство народа в вечности будут прокляты, и потому адский дом, самый узкий <…> будет самым заселенным и полным». Благочестивым христианам ничего не остается, кроме как раскаиваться, чтобы избежать Божьего гнева: «Да, над этим парадоксом будем плакать, о верные, и остерегайтесь, потому что ад – это самая населенная область среди всех».
Даже мистики подтверждали, что подобная ситуация увеличивает наказание, потому что, как при пожаре, прибавляет ненависть к ненависти. Кьяра Изабелла Форнари, о которой шла речь в контексте душ в чистилище [100], смогла испытать адские мучения в течение пяти дней. 28 апреля 1726 года она записала в своем дневнике полученные невыразимые впечатления, и там можно прочитать вот что: «Если бы это хоть как-то помогло, обитатели загробного мира подвергли бы себя бесконечным и мучительным пыткам, лишь бы немного насладиться одиночеством. Присутствие других душ равнялось “множеству бревен в глазах”: нечестивые ненавидели друг друга и, если бы могли, растерзали бы себя и своих товарищей. Но они были бессильны и никогда не могли выплеснуть свою свирепейшую ярость» [101].
Помимо собственного тела, ставшего тюрьмой для растерзанной души, грешники должны были страдать от мук и присутствия других тел: ужасная вечность, в которой множество людей лишь усугубляли бесконечную боль.