Случай Манни не был обособленным, но был частью течения, которое необычайно развивалось, особенно в XVII веке. Если «Вечная тюрьма» склонялась в сторону духовности Беллармина, останавливаясь на фантастических деталях, расширяя гамму пыток и наказаний, то более созвучным «О плаче голубки» (но не менее ярким) оказался другой автор, внесший свой вклад в описание видения адских мучений, Иеремия Дрексель (1581–1638). Рано вступив в орден иезуитов и отличившись своими способностями великолепного богослова, он начал свою карьеру в качестве преподавателя в Аугсбурге и Диллингене и проповедовал более двух десятилетий при дворе курфюрста Баварии. Проделав зеркальный по отношению к Манни путь, его произведения распространились с территории империи по всей Европе благодаря многочисленным переводам. В этом смысле показательно то, что случилось с трудом «Ад – тюрьма проклятых и вечный огонь» (Infernus damnatorum carcer et rogus aeternitatis), опубликованном в 1631 году [44] и вскоре появившемся на немецком, чешском, французском, польском и итальянском [45]. Преисподняя, описанная Дрекселем, как уже говорилось, утвердила видение адских наказаний в соответствии со схемой Беллармина. Достаточно просмотреть указатель и иконографические материалы, чтобы это осознать [46].
Титульный лист увенчан аллегорией правосудия с весами в руке; справа – свечение рая; слева – тяжелая дверь в ад, пламя которого вырывается из решетки, символа вечного заключения. Под двумя царствами – олицетворения Вечной жизни и Вечной смерти, обогащенные обильной символикой.
Обращение к читателю начинается с путешествия по комнатам царства тьмы согласно привычному порядку мучений: тьма (гл. II), плач (III), голод и жажда (IV), зловоние (V), огонь (VI), угрызения совести (VII), расположение загробного мира и его существа (VIII), отчаяние (IX) и вечность, простирающаяся над всем (XII).
Гравюры показывают девять наказаний, уготованных нечестивцам. Тьму символизирует долина, в глубине которой открывается расщелина, где в неестественных позах лежат тела в цепях, а над ними раскинула свои лучи темная звезда: «Солнце зашло, ночь вечна» (Sol occidit; aeterna nox), – поясняет подпись [47].
Плач злодеев, то есть вторую пытку, изображают жуткие демоны, которые держат в руках лист со зловещим стишком: Vae vae vae; ah ah ah ah; heu eheu aeternitas. Один из демонов машет палкой, возможно, изображая учителя музыки, и напоминает, что «после смеха время плача» (post risum fletum). Тем временем проклятые бросаются в огненное море, из которого выбираются с невероятным усилием [48].
«После вакханалий – пост» – так озаглавлена гравюра, возвещающая голод загробного мира: над грешниками, погруженными в густой туман, возвышается Бог-Отец с Сыном на руках, на противоположной стороне накрытый стол, души оглядывают его, держа пальцы во рту в тщетных попытках насытиться [49]. Несколько страниц спустя козлоподобный дьявол изображает кадильницу, распространяя невыносимую вонь: нечестивые закрывают нос, чтобы избавиться от запахов, которые издает пагубный ладан, однако это не приносит облегчения [50]. Далее молния неугасимого огня («не истощится»; non extinguetur) падает, как меч, на головы нечестивых [51], и угрызения совести побуждают ужасных чудовищ пронзать сердце [52].
И снова в подражание музыке представлена адская компания: за спиной демона закрыта дверь в царство тьмы, грешников дергают и хватают двузубцем (символом совращения); в верхней части сцены два дьявола играют на флейте и скрипке, заставляя беззаконников участвовать в вихре неотвязного танца [53].
Отчаяние – восьмое наказание, предложенное Дрекселем, похоже на обрыв, куда падают злодеи: на склонах горы волны грозового моря топят лодку, якорь которой, эмблема надежды, теперь раскололся [54].
Наконец, сверху, как плащом, накрывает неизбывная длительность наказания: фигура безвозвратно ушедшего времени [55] брошена у подножья колеса, где связанных и неподвижных грешников мучают чудовища, питающиеся их внутренностями [56].
Если обратиться к тексту, найдется подтверждение того, что уже наблюдалось у Манни. Как обычно, целью было позволить читателям узреть царство тьмы, чтобы спасти их от него: «Очень скоро я тебя оттуда вытащу (habbi meco questa buona speranza) и позволю тебе еще увидеть небо», – говорит Дрексель в предисловии [57]. Вечность наказаний – тот принцип, на котором держится ужас перед загробной жизнью:
Каково же девятое наказание ада? Увы, увы, увы, это необъяснимая, необъятная и непостижимая вечность <…> Терпеть эти восемь пыток, и так без конца; гореть всегда в огне, и так без конца, вечно, in perpetuas aeternitates <…> Вечность – это постоянная мечта избранных. Вечность – страшный сон грешников [58].
Из этого созерцания адских комнат делаются три вывода для верных: первый – о мирских удовольствиях, «порочных вещах» и «тенях» по сравнению с вечностью [59]; второй – о земных покаяниях, самое тяжкое из которых никак не сравнится с тем, которое приняли бы на себя проклятые, чтобы освободиться [60]; последний, что каждое действие, не нацеленное на спасение, тщетно, а очень часто еще и вредно для судьбы человека [61].
Другими словами, ад должен был вызвать изменения в христианской жизни и практике: подвиги и жертвы, которые требовали религиозные власти, были практически ничем по сравнению с наказаниями, ожидавшими нечестивцев, и особенно их вечная длительность.
Общество Иисуса продолжало играть на этих клавишах, выдавая бесчисленные произведения, повторяемые в различных языковых и культурных средах. Вслед за описаниями Беллармина, Манни и Дрекселя можно назвать, например, Себастьяна Искьердо (1601–1681), помощника по Испанским провинциям и выдающуюся личность ордена. Автор «Светоча знаний» (Pharus scientiarum), книги, предлагающей общую теорию науки, иезуит, не раздумывая, взялся за тему ада, напечатав «Соображения о четырех судах человека» (Consideraciones de los quatro novísimos del hombre, 1672) [62]. Не стоит удивляться тому, что математический ум принялся упорядочивать царство тьмы, поскольку, как уже было упомянуто, «стратегия автоматизированного ужаса» была несущей осью культуры иезуитов в XVII веке [63].
Ад Искьердо можно изложить в четырех пунктах, четырех размышлениях о муках загробной жизни (что показывает центральное место наказания в идентичности locus damnationis). Два первых охватывают соответственно наказание потерей и наказание чувств, третье – особые мучения, уготованные грешникам, последнее – вечность наказания. Таким образом, объяснение преисподней было равносильно утверждению ее карательной природы в различных ее проявлениях.
Ограничившись третьим пунктом, страницы «Четырех судов» рассматривают наказания чувств и внутренних качеств. Как утверждала Библия, каждый будет наказан тем чувством или способностью, с помощью которого он согрешил [64].
Невообразимое уродство «ужаснейших видов демонов» раздирало глаза: они являлись проклятым в более или менее устрашающем виде «в зависимости от количества их вины», тот критерий, который своим соответствием вины и наказания напоминал соразмерность [65]. Он не удержался и добавил красок в описание, упомянув «страх, который объял всех грешников при виде полчища львов, тигров, змей, драконов и других пугающих огненных животных с открытыми пастями, чтобы разорвать их и сожрать» (по мнению Искьердо, такое обличье принимали демоны, чтобы устрашать нечестивые души) [66]. Взгляд раздражали бы серный огонь и темнота подземной пещеры, беспокоило бы видение других узников с искаженными от испытываемой боли лицами, устрашали бы пыточные инструменты, которые бесы применяли на своих жертвах [67].
Слух страдал бы от беспорядочного шума от «постоянного стука молотом» бесов, непрестанного гневного плача грешников, смешения богохульств, оскорблений и проклятий. К этому присоединялись «мерзкий свистящий рев» от «зверей тартара», каждый «по своему виду и природе». Загробные мучители затем достанут зловещие огненные трубы, с помощью которых будут «одновременно оглушать и обжигать уши многих», чтобы наказать их за совершенные преступления: если на земле «одна только муха» лишает сна на всю ночь, кто же не будет страдать, переступив порог преисподней [68].
Затем наставал черед обоняния, которое и так уже достаточно испытало от постоянного вдыхания серных миазмов, далее оно истощалось гниением других нечестивых, «похожих на разлагающиеся трупы». В Судный день все «нечистоты и жиропот [sic] этого мира» наконец-то будут сброшены в подземную пропасть: в ад-клоаку, с которой особенным образом связаны представление иезуитов [69].
Для вкуса были подготовлены более едкие ароматы полыни и желчи, а также пиршество мерзостных напитков, «вызывающих рвоту», которые демоны насильно вливают своим узникам: таким образом исполнится пророчество из Псалмов – «собачий голод» и «неистовая жажда», для которой нет надежды на утоление [70]. Равным образом осязание будет испытано огнем, жутким поджариванием плоти: «Здесь будешь страдать, с головы до ног покрытый и охваченный огнем», – предупреждал Искьердо, который затем останавливался на различных инструментах для освежевания грешников: «бичах, колесах, крюках, бритвах, гребнях» [71].
К наказанию чувств, как уже говорилось, присоединяются внутренние силы: воображение может только усилить пытки, когда, концентрируясь на мучениях, делает их «более невыносимыми» [72]; «чувственный аппетит» испытывал бы вечную неудовлетворенность, превращаясь в «штормовое море неисполненных желаний, страхов, грусти, тоски, агонии, гнева, зависти, тревоги, ярости и постоянной и глубокой меланхолии» [73]. Темная ночь сошла бы на разум, «полный ошибок, слепой и смутный», способный только уразуметь величие наказания и его вечность [74]. Воля превратилась бы в упрямство, любящее зло и ненавидящее добро [75], а память породила бы еще большее наказание, «грызущие муки совести», никогда не имеющие покоя [76].
Путь между горькими загробными страданиями завершается различением между сущностью мучений и их интенсивностью. Искьердо уточнял, что, в то время как первая отвечает на предметное описание и типологическую классификацию, вторая возвращается к принципу соразмерности, свойственной Божественному правосудию. Итак, говорил он, если только один смертный грех заслуживает всех перечисленных наказаний, сколько бы страдали иные, учитывая, что они сверзлись в бездну по причине «многих тысяч смертных грехов!» [77] Варьируя расчеты и значения, он вывел ужасную теорему: «Или наслаждаться в этой жизни наименьшей и кратчайшей славой, а в другой страдать от высшего и вечного наказания; или страдать в этой жизни от наименьших и кратчайших мук, а в следующей наслаждаться высшей и вечной славой» [78].
Следовательно, ад можно было свести к формуле; но научная строгость должна была уступить «неясному восхищению» [79]: только Бог мог на самом деле понять, чем же было это нагромождение ужасов.
Широты менялись, но перечень наказаний, с помощью которого пытались пробиться в ожесточенные сердца грешников, казался неизменным и между жестокостями Дрекселя и подсчетами Искьердо не было существенной разницы.
Потребовалось какое-то время, прежде чем все начало разрушаться. Например, так случилось с Пьером Марией из Педероббы по прозвищу Пьетраросса (1703–1785), который в проповеди во время поста признал, что locus horribilis – это «материя, далекая от наших чувств, превыше воображения и непроницаемая для нашего разума, которой только вера может придать смутные сведения и неясные соображения» [80]. Далекий от каталогической уверенности своих предшественников, брат, кажется, обращается к тому изумленному и пугающему восхищению, на которое намекал и Искьердо: ад существует, но, по сути, остается непостижимой тайной.
То же самое относится и к «рациональному моденскому канонику», уже упомянутому Лудовико Антонио Муратори, возмущенному бредовыми грезами, вызванными избытком адских фантазий:
Эти истины, сопровождаемые ложными мнениями вздорных женщин и легковерной черни, проникают в бурное воображение какого-нибудь неосмотрительного, [и] он начинает испытывать чрезмерный страх перед подобными вещами <…> Ему видятся, даже при бодрствовании, тысячи призраков, духов и чудовищ, но он не верит в настоящие и точные вещи. Ему случается бороться врукопашную с демонами, смотреть своими глазами на наказания проклятых [81].
Несмотря на покровительство самого просвещенного католицизма, XVIII век не положил конец пылающему аду барокко. В горящих углях загробного мира множились сомнения и дилеммы, и царство зла продолжало вызывать тревожные вопросы.