Геология ада вместе с его гидрографией, его фауной, его обитателями и ужасными пейзажами была ничем по сравнению с эффектом, который царство тьмы оказывало на души и тела проклятых. Пытки животными и присутствие демонов усугубляли испытания всех пяти чувств, а вечная темница имела широкий спектр пыток, персонализированных и соразмерных грехам. Эти пытки вдохновляли поэтов и ученых не меньше, чем созидательность священного искусства как таковая.
Однако, прежде чем погрузиться в эту область, необходимо ответить на вопрос, уже прямо или косвенно возникавший, который оправдывает все, сказанное ниже: какова цель преисподней? Кажется, что это банальный вопрос, почти наивный, тем не менее нужно прояснить его, чтобы понять, что любое описание пребывания в аду – это часть более широкой темы, связанной с налагаемым наказанием. Все должно служить этой цели, и когда законы природы подстраиваются и меняются, то оправдание этому следует искать именно в наказании.
Значимой отправной точкой по теме может послужить наиболее влиятельный голос католического мира – Роберт Беллармин (1542–1621) [1]. Знаменитый одетый в пурпур кардинал и представитель Общества Иисуса многократно обращался к размышлениям о загробной судьбе души и адских наказаний. Интересные моменты можно найти, в частности, в его произведении, написанном на латыни и сразу же переведенном на различные языки – «О плаче голубки» (De gemitu columbae, 1617). В описании он пояснял, что под «плачем голубки» понимается, что «слезы полезны», чтобы обратиться и спастись от вечного проклятия [2]. Для духовного плача важнейшее место отводилось размышлениям об аде (книга II, глава II). С этой целью нужно было не «терять время на сомнительные и неясные вещи», чтобы «искать способы устрашения»: автор ограничивался демонстрацией только ясно выраженных «в священных книгах наказаниях» [3]. Из Писаний были выведены восемь видов мучений: лишение видения Бога – то, что богословы определяли как «наказание потерей», и другие семь наказаний, а именно тьма, огонь, черви, неподвижность, общество демонов, плач и скрежет зубовный (что вместе составляло «наказание чувств») [4]. Затем следовало описание, вскоре ставшее своего рода «канвой», которую многие стали использовать.
Наказание потерей состояло в отдалении от Бога, в «вечном изгнании из небесной обители» [5]: все, кто вкусил или хотя бы понял «небесные сладости», хорошо знали, что это наказание тяжелее, чем остальные семь [6]. «Если в действительности, – продолжал Беллармин, – никто не мог знать, каких высочайших вершин нас лишает адская тюрьма, достаточно вспомнить, что любая земная боль терпимее, чем лишение Неба» [7].
Второе наказание, наоборот, исходило из «внешней тьмы», о чем свидетельствует и здравый смысл, и Библия: «Край проклятых находится в центре Земли <…> и поскольку это место расположено в нескольких тысячах миль под поверхностью земли, безусловно, солнечные лучи его не достигают» [8]. Возможно, Божественное правосудие могло бы предоставить какой-то свет, но с единственной целью дать нечестивцам увидеть других грешников (например, братьев и друзей) и так еще больше увеличить их боль. Слабого свечения также хватает, чтобы разглядеть бесов, только души охотно бы стали слепыми, лишь бы их не видеть. Таким образом, основная задача света была искажена и если не полностью уничтожена, то направлена на увеличение страданий: не видеть того, чего бы хотелось, и испытывать только то, что ненавидишь [9].
Эта тьма, которая наказывала греховное использование глаз, была сравнима с бессонными ночами, которые вместе отдыха вызывали беспокойство и мучение: «С какой тоской и тревогой считаешь часы и ждешь, когда же взойдет солнце» [10]. Ад же был бесконечной ночью, никогда не прерываемой рассветом.
Третье наказание тоже не давало никакого света – огонь. Как уже было замечено на предыдущих страницах, адский огонь был реальным, а не метафорическим, и сжигал тела и души, не пожирая их и не истощаясь. На любое возражение достаточно было слова Августина, который утверждал, что «все происходит чудесным образом, но истинным» [11]. Такое искажение законов природы, как всегда, соответствовало мучительным требованиям царства тьмы: тот же самый огонь, который на земле следовал определенным правилам, под землей нарушал их, чтобы исполнить волю Божию. Беллармин предлагал верующим простой эксперимент, чтобы возбудить внутренние чувства и понять необратимую тяжесть преисподней:
Протяните руку к огню, попытайтесь сколько можете терпеть эту жестокую и острую боль; если получится продержаться только час, как же вы сможете обитать среди вечного пламени? [12].
Четвертым наказанием, по библейским канонам, был червь. Как и у пламени, его природа не символична: Василий Великий утверждал, что «этот червь будет телесным, то есть действительно червем, который источает яд и поедает плоть <…>, никогда не насыщаясь» [13]. Другие приписывали огню страдания тела, а червям – души, тем самым предполагая, что последний, как острые муки совести «всегда лает, подобно злой собаке». Душа не сможет прибегнуть к тем отвлечениям, которые она использовала при жизни – чтение, пение, работы и т. д., поскольку «не найдет никакого покоя» [14].
Колодки и цепи, с помощью которых обездвиживали грешников, составляли пятую пытку. Беззаконники «не обладали не только той свободой ходить, но даже двигаться, бродить и вообще шевелиться каким-либо образом»: для этого они будут связаны по рукам и ногам. Их наказание будет сходным с мучеником Марком Арефусийским, о котором рассказывал Григорий Богослов: обнаженный на солнце, измазанный медом, связанный, он умер от укусов мух и ос, которых не мог отогнать [15].
«Общество Сатаны и прочих злых духов» – шестое наказание – породило оставшиеся два: неумолчный плач и скрежет зубовный. Падшие ангелы были «гадкими и грязнейшими духами <…>, наиболее враждебными роду человеческому, ужасно обезображенными и пугающими». Поэтому неудивительно, что люди, оказавшиеся в темной пещере, «беспрестанно плачут и, не получая никакого облегчения, скрежещут зубами» [16].
В этой связи Беллармин предался размышлению, которое предоставило свободу действий тем, кто занялся бы подробным, временами даже нездоровым, описанием адских мук: «В этом постоянном скрежете зубов заключается и исчерпывается, как в компендиуме, все многообразие и почти бесконечное полчище бесчисленных и тяжких мук этой вечной адской темницы» [17]. Таким образом создавался перечень загробных наказаний, который, если понадобится, мог безмерно расширяться.
Но наряду с установлением, как наказывают грешников, необходимо было также прояснить, насколько их будет преследовать Божественное правосудие. С этой целью нужно принять во внимание два элемента: длительность и соразмерность. Будем их рассматривать либо в сравнительном плане (сколько страдает проклятый относительно других), либо в субъективном (сколько он должен страдать относительно греха, за который его наказывают).
Некоторые примеры позволяют лучше понять суть проблемы. В одной проповеди на тему «Он умер богатым и был погребен в аду» (Mortuus est dives et sepultus est in inferno, отсылка на притчу о Лазаре и богаче Эпулоне) иезуит Чезаре Калини (1670–1749) изложил особенности преисподней как места наказания грешников. В последней части он ставит «семейную камерную» проповедь в форме диалога между проповедником и двумя персонажами: Сильвио и Эрнесто [18]. Первый спрашивает, как за грех, совершенный «в один момент», Бог налагает наказание, которое длится целую вечность [19]. Уточнив, что для Божественного правосудия (как и для людского) не существует никакой соразмерности между временем для совершения греха и для его наказания, Калини заявил, что «в наказании учитывается не длительность преступления, а тяжесть, за которую оно заслуживает наказания». Богословы учили, что есть «соотношения между вечной карой и смертным грехом», из которого вытекают только те грехи, которые проклятые совершают после смерти, богохульствуя [20].
Однако как осуществлялась эта соразмерность, оставалось тайной: по наиболее распространенному мнению, она выражалась в более и менее интенсивном восприятии пыток грешниками. По эффектному выражению миланца Антонио Руски, «один и тот же огонь воздействовал жестко на одних, легче на других» [21]. Возможно, вместилища для наказания нечестивых были бесконечными: «Хотя существовали определенные типы грехов, по которым можно было судить беззаконников, но в одном и том же виде прегрешения могла быть разная степень злодеяния: один гордец иногда грешит больше, чем другой; и не все развратники злонамерены в одинаковой степени» [22]. В общем, каждый осужденный был сам по себе.
Если затем перейти к восприятию нечестивцами отсутствия того блага, которое они потеряли – несоизмеримость Бога, сама идея соразмерности теряет смысл. В этом отношении на помощь приходят слова Никколо Мария Паллавичини (1621–1692), автора трактата «О вечном блаженстве праведников» (Dell’eterna felicità de’ giusti), опубликованном посмертно в 1694 году [23]. В конце первой части произведения, озаглавленной «О величии состояния блаженных», священник показал, что «награда избранных превосходит наказание грешников». Сравнивая два состояния относительно «видения Бога лицом к лицу», можно заметить, что разница между ними огромна, а наказание проклятых несоразмерно тому, что они потеряли. Чувственная боль, которую они испытывают, ограничена: лишение Бога «без сомнения, будучи конечным, нельзя сопоставить с удовольствием от обладания такого бесконечного блага, как Бог». Таким же образом наказание потерей: «Грусть от этого лишения [видения Бога] соразмерна не величию блага, которого грешники лишены, а лишь несовершенству их знаний об этом благе». Блаженные, видящие Бога, соразмерно наслаждаются, потому что пользуются этим «так, как оно есть»; грешники, напротив, не видя Его, испытывают тоску по той картине, которую они себе нарисовали (а не по настоящей сущности Господа).
Хотя Паллавинчини и не зашел так далеко, следствием его рассуждений было то, что даже грешники пользуются милостью Господа: разумное наказание и вред действительно были умеренными относительно бесконечности добра, от которого они отказались [24].
В любом случае решительное сражение происходило на другом фронте – времени. Как проницательно писал Паоло Сеньери в «Просвещенном христианине» (Cristiano istruito), «ад для грешников состоит не в муках, а в вечности мук». И продолжал: «Если они [муки] умножились бы, ухудшились, но перестали бы длиться вечность, преисподняя больше не была бы преисподней» [25].
Пункт, который подчеркнул Сеньери, волновал христианство с самого начала и вел к наиболее своеобразным рассуждениям мыслителя Оригена, выдающегося отца III века, так называемому апокатастасису (дословно «окончательному восстановлению»). Согласно подобным взглядам, искупление Христа предназначено для всего человечества. В конце времен, когда мироздание будет установлено, даже проклятые будут спасены после очищения в огне (кто-то предполагал, что даже дьявол будет искуплен) [26].
Мобилизация католических властей против любого предположения о временности ада, по понятным причинам, была огромной. Францисканец Маттиа Беллинтани из Сало́ (1535–1611) в «Практике мыслительной молитвы» (Pratica dell’orazione mentale), заказанной ему Карло Борромео, подтвердил вечность царства тьмы, прибегая к логическим аргументам [27]. Что бы сделал Бог с грешниками, если бы их наказание было конечным? Должен ли был вернуть их в мир, чтобы они приобрели заслуги для доступа в рай? В этом случае была бы утрачена вера, поскольку уже претерпев от адского огня, им не нужно было бы верить, а только вспомнить то, что они уже видели. И что бы случилось, если бы, вернувшись на землю, они бы снова заслужили ад? Даже в этом случае предусмотрено окончание мук? Маттиа из Сало́ возражал: «Если бы они постоянно прекращались, казалось бы, что Бог не так уж хорошо устроил этот мир в первый раз».
Как было уже сказано в других обстоятельствах, вечность преисподней и ее существование были частью более широкой конструкции, которую нельзя было подвергать сомнению, иначе разрушилось бы все здание.
Поражают выводы, к которым пришел Маттиа, обращаясь к тайне, окружавшей царство тьмы и его наказания. В вымышленном диалоге между Христом и человеком первый утверждает, что ограниченность человеческих созданий не позволяет им понять то, что выходит за рамки их опыта. Если бы кого-то постигло наказание и ему бы сказали, что скоро постигнет еще большее, то «он бы не осознал эту тяжесть, если только смутно». «Итак, многие адские муки сокрыты от вашего ума, – говорил Он, – либо потому что далеки от вашего опыта, либо принадлежат к другой жизни, которую ваши глаза не усмотрят» [28].
Эта невозможность постичь огромность загробных мук была порождена добротой Неба («Я предусмотрительно распорядился, чтобы вы не знали о тех [муках]»). Прежде всего, чтобы сохранить веру, на которой лежала заслуга, обеспечивающая спасение, «иначе она перестала бы быть добродетелью». Во вторую очередь, чтобы уменьшить страх, который, будучи чрезмерным, устрашал бы человека, уводя его в сторону от добрых дел [29].
«Итак, ты видишь, – заключал Христос, – что не только ради вечного искупления, но и ради настоящей жизни Я умерил познание вечных мук»: даже страх должен иметь границы, и, в конце концов, ужасы загробного мира должны оставаться тайнами, превосходящими любое воображение [30].