Прояснив, к какому ландшафту обитатели ада должны привыкнуть (или уже привыкли), осталось только понять, что бы они услышали, увидели и почувствовали в недрах земли. В предыдущем параграфе мы показали, как невыносимость звуков или температур царства тьмы, то есть холода, жары или их обоих, стала определяющией для объяснения тяжести вечного наказания. В этом иезуитская традиция, без сомнения, достигла наибольшей выразительности и особенной эффективности, и через нее можно было углубиться в тот воображаемый ряд, в котором воспитывались мужчины и женщины Нового времени.
Одним из наиболее интересных произведений, которое перепечатывали до середины XIX века, был «Ад, открытый для христианина, чтобы он туда не попал» (Inferno aperto al cristiano perché non v’entri) иезуита Джованни Пьетро Пинамонти (1632–1703), который сопровождал в миссиях неутомимого проповедника Паоло Сеньери [22]. Книжка с красноречивым названием появилась в 1688 году, чтобы предоставить верующим инструмент, с помощью которого можно было избежать вечного наказания: «Есть ли лучший способ закрыть эту бездну наказаний для мертвых, чем открыть ее для размышлений живых?» [23] Как уже было несколько раз сказано, необходимо было ее открыть, чтобы запечатать, и показать, чтобы затем избежать. Это произведение предназначалось, чтобы «затворить эту огромную бездну, никогда не пресыщенную» и исполнить то, что было целью многих святых: расположиться на входе в преисподнюю и отдалить от нее души. Иезуит разделил свой трактат в соответствии с днями недели начиная с воскресенья и предупреждал читателей не воспринимать слишком грандиозными или преувеличенными те описания, которые они там найдут, исходя из того, что нет ни глаз, ни ушей, ни сердца, которые могли бы представить в полной мере подобное наказание [24]. Начиная представление ада, он обращается к ощущениям: что можно было бы почувствовать внутри тюрьмы грешников? Как бы наказывались нечестивцы в бесконечной темнице?
Первое наблюдение призывало к себе на помощь осязание или, лучше сказать, чувство пространства [25]. В глубине адской пещеры вы бы находились в такой тесноте, что доходило бы до клаустрофобии. Так как души, восставшие против Господа, были приговорены жить в недрах земли, в точке, наиболее удаленной от эмпиреев, «в подземной тюрьме, наинизшем месте вселенной». Однако им не дано было ни единой капли облегчения, которое испытывает больной, пребывающий в постели, или арестант, который вышагивает внутри своей камеры: «они были связаны в один пучок и свалены в кучу друг на друга, как несчастные жертвы». Нечестивцы громоздились, как в братской могиле, без возможности двигаться. Хуже того, они были настолько немощны, что были не в силах хотя бы вытащить червя из своего тела, и даже если бы стены этой огненной темницы («толще, чем четыре тысячи миль») были из бумаги, то они не смогли бы их пробить из-за нехватки сил. Таким образом, адская пещера воспринималась телом и душою как смесь из давления и неподвижности, которые совместно душили любой порыв к свободе.
В этой мучительной гробнице взгляд не уловит ничего, кроме тьмы: «на самом деле там есть огонь, но он лишен света» [26]. Глазам, погруженным во тьму, предстают «ужасающие виды», у которых отняли утешение в виде какого-либо свечения. Поскольку сера питает пламя, его огонь «бледен и темен» и, смешиваясь с дымом от сожжения, наполняет все пространство грота, образуя сумрачную пелену.
Из-за «чрезвычайного зловония» места включалось также обоняние [27]. Действительно, там были собраны «все мерзости земли», когда после Страшного суда мир будет очищен (а все негодные попадут в преисподнюю). Для усиления наказания от огня и тел грешников исходило «такое зловоние», которое могло бы отравить всю землю. Именно по исходящему от него запаху дьявола несколько раз узнавали в своих попытках обмануть святых: «Каким же будет то чумное дыхание, которое исходит из пещеры, где вместе собраны множество всех демонов-мучителей и мучимые ими тела?»
Хорошо заметно, как проповеди побуждали чувства. Подчеркнув особенности потустороннего ландшафта, можно увидеть, что пещера, описанная Пинамонти, это вместилище ужасов, своего рода кипящее ядро зла: зажатая внутри планеты мощными скалистыми стенами, каждый угол которой наполнен безжизненными и плохо пахнущими телами, погруженная в полную темноту из-за вонючего серного дыма, превратившаяся во вселенскую выгребную яму после Страшного суда.
Вся гамма чувств, которую души могут испытать в преисподней, в реальности еще шире. В этом смысле полезны «Тридцать рассуждений» (Trenta considerazioni), предложенных уже упомянутым протоиереем Джованни Мария Ачербисом [28]. В своей книге, которая по бо́льшей части пересказывает Пинамонти, священник посвятил некоторые страницы чувственному восприятию ледяного, как он считает, царству зла.
Нечестивцы и демоны свалены в большом количестве на невыносимо тесном пространстве, печально погруженном в тьму и зловоние. Темнота загробного мира была особой, отличной от обычной темноты воздуха: «она ужасна, воняет сероводородом, плотная, темная и мутная настолько, что кажется осязаемой» [29]. Воздух, к которому можно прикоснуться, и темнота, ощутимая не только глазами. Как у Пинамонти, описываются непередаваемые испарения от мертвых тел грешников. Но присутствует еще один элемент, на который нужно обратить внимание: местность полна звуков настолько же ужасных, как и все то, что мы видим и обоняем. Они происходят от стонов злодеев: «самый мучительный плач грешников будет <…> продолжаться непрерывно», и «среди обильного потока слез, и горестного восклицания, и вздохов в преисподней будет слышен непрерывный гул тех стонов» [30].
Однако мнения разошлись по одному вопросу: температура ада. Центр Земли оледенел, как утверждал Ачербис, или это раскаленная кузница, как хотели другие?
Некоторые пытались примирить две позиции. Театинец Джованни Мария Винченти (ум. 1665) поднял этот вопрос во время великопостной проповеди в 1657–1658, склоняясь к духовному толкованию [31]. «Насколько это удивительно? – спрашивал он своих слушателей. – Разве в аду отверженные души терзаются не только огнем, но и льдом?» Грешники страдают как от жара огня, так и от холода. Однако в Евангелии Христос говорит о проклятых, которые будут брошены только in ignem, в огонь. А почему не в снег и лед? Вот объяснение: грешников подвергнут обеим пыткам, потому что «от жара ад переходит к холоду <…> в той мере, в какой в людских болезнях за лихорадочным жаром прячется озноб от холода». Другими словами, зной преисподней порождает также мороз, как подытожил варнавит Ромоло Маркелли: «Есть жар, который замораживает, и лед, который пылает: это и есть ад» [32].
Огонь и лед, таким образом, сочетались. Снова вернемся к простым и ясным словам, обращенным отцом Барбьери к духовной дочери, о которой он заботился. На вопрос, как это возможно, чтобы вода, находящаяся в аду, оставалась холодной посреди печи, Барбьери отвечает, что, в отличие от земных элементов, «воды преисподней никогда не нагреваются, никогда не уменьшаются, тогда как тепло адского огня никогда не уничтожит и не уменьшит холод воды»; для нечестивцев «мгновенно переходит от величайшего холода к величайшей жаре», и это внезапное изменение усугубляет наказание [33].
Для царства тьмы было характерно сосуществование противоположных элементов без противоречий одного другому, как бы это случилось на земле. Регулярный каноник Габриеле Инкино (ум. 1608) образно это выразил: «В аду я вижу множество противоположностей, собранных вместе: яркое пламя и тьму, жар и холод, желание и бегство, огонь и вода, изнурительный труд и праздность, недостаток и изобилие, сухость и влагу, жизнь и смерть». Сосуществование двух полярностей усиливало наказание точно так же, как в случае, когда вы протягиваете озябшие руки к огню, чтобы согреть их: первая реакция – это боль, превышающая прежнюю от холода. Этот пример нам демонстрирует, что резкое изменение температуры – это невыразимое страдание [34].
Зрение, обоняние, слух и осязание, таким образом, могут стать хорошими спутниками для путешествия в адское царство, однако следовало считаться со странными правилами, во многом подрывающими предыдущие утверждения, которые касались основного элемента этой области – огня. Именно он стал главным героем, на участии которого настаивали и вокруг которого велись всевозможные дискуссии.
Стоит ли упоминать, что реки чернил, пролитых в рассуждениях по теме, были настолько обильны, что едва ли можно перечислить всех, кто ей занимался. Прежде всего необходимо было определить природу этого наказания. С самого начала Контрреформации в разгар столкновения католиков и протестантов пытались сохранить реальность потустороннего пламени (будь то в аду или чистилище). В 1553 году трактат непримиримого епископа Вероны Луиджи Липпомано опровергал все возражения против учительства католической церкви [35]. В тексте расширенной версии той, что была заказана священниками Маффео Альбертини и Джованни дель Бене «для низких людей» [36], подтверждалось, что в аду души нечестивых будут наказаны огнем. Некоторые возражали, говоря, что материальный элемент (огонь) не может повредить нематериальную душу. В ответ Липпомано приводил пример человеческого тела, которое состоит из материи и подвержено законам природы, но в состоянии удерживать внутри себя душу; таким же образом поступает физический огонь [37]:
Адский огонь – это также и физическая вещь, которая, безусловно, накажет тела. Не менее как в день Страшного суда Спаситель скажет нечестивцам: Идите в вечный огонь, который предназначен для дьявола и его ангелов. Таким образом, если дьявол и его ангелы, бестелесные существа, будут мучиться в материальном огне, то почему бы душам, которые снова получат свои тела, также не подвергнутся телесным наказаниям?
Тот же самый огонь, с которым мы сталкиваемся ежедневно, наказывал души проклятых (а после окончательного воскрешения и их тела), что не сильно отличалось от других обитателей ада – демонов.
В 1635 году это показал минорит Чельсо Дзани, епископ Читта-делла-Пьеве. В своем произведении «Теодия» (Theodia) он напоминал, что дьявол, где бы он ни находился, всегда носит с собой наказание, наложенное Господом ab immemorabili: сжигающее его пламя было духовными молниями, соответствующими гневу, ненависти, зависти, боли и т. д. Однако обитатели ада страдали также от «материального огня»: как дьявол, будучи духом, мог страдать из-за материи, «трудно понять; тем не менее эта истина достоверна и ясна» [38].
По мнению дона Теренцио Трипальдо, высказанному в конце XVI века, адский огонь действовал по сверхъестественному вмешательству Бога. Но, используя доводы, похожие на те, что были у Липпомано, в повседневной жизни мы испытываем взаимодействие материи и духа: без души человеческие существа превращаются в трупы; таким же образом огонь наказывает и причиняет боль по Божественному распоряжению [39].
Иезуит Антонио Франческо Беллати (1665–1742) заключал, что у пламени загробного мира есть три характеристики: жар, подражание, вечность [40].
Первое определение концентрируется на карательном эффекте неземного жжения: оно делает души чувствительными, «какими могли быть тела»; в то время как тела страдали, «не разрушаясь, как если бы были духами» [41]. Так мы присутствуем при сближении двух различных веществ: адский огонь «определенным образом переносит свойства одного существа на другое и искажает природу». Хотя позже богословы спорили, как материальный огонь может оказывать эффект на душу, было достаточно сослаться на волю Божью: in igne Dominus (в огне есть Бог), и любое правило можно изменить [42]. Отсюда же появлялась пещера, подчиненная стихии, которую Божественная справедливость выбрала для исполнения своих планов [43]. Преисподняя была «горячей печью, в мехах которой ощущается дыхание Бога». Беллати утверждал, что пламя покрывало территорию полностью: в то же время оно было также и его содержанием, поскольку огонь стал почти единосущным проклятым душам («огонь проникает в самые глубокие части души <…>, это простейшее вещество проникает в него, как если бы оно было в составе, расплавляя основы жизни <…> заставляя духовную сущность плавать среди этого пламени, как если бы она могла расплавиться»). Загробную пещеру можно, таким образом, сравнить с сосудом, наполненным смесью из душ и огня и покрытым снаружи пламенем.
Еще одно рассуждение о сожжении тел, которые не поглощаются [44]. С анатомической точностью Беллати сообщает, что огонь, вновь сходный с жидкостью, не только их окутывает, но и проникает во внутренности, погружается в желудочки, смешивается с кровью, чтобы достичь каждого уголка тела, «в костях, венах, волокнах, артериях, в общем, везде, куда можно проникнуть в человеческом теле». Пламя становится материальной жидкостью, слезы беззаконников – «каплями жидкой смолы»: оно мучило, но не разрушало, именно поэтому «в Писании сказано огонь пылающий, а не пожирающий».
Вторым свойством загробного огня было, как уже говорилось, подражание, «так если бы огонь, который обладал бы неизвестно каким сознанием или разумом, подражал негодованию Господа» [45]. Став толкователем гнева Божия, адский огонь темен, однако может принимать различные более или менее интенсивные оттенки: «можно сказать, что он разбавляет тьму, сбивает ее, более-менее смешивает <…> и не дает света» [46]. Темнота, царящая в пещере зла, не мешает грешникам видеть предметы и живых существа, которые их окружают, особенно когда они усиливают их наказание: «Ты [о проклятый] погребен под бесчисленными локтями[4] пламени, но твой взор сможет пройти множество лиг огня, чтобы обнаружить недостойную компанию твоей любви <…> Какое зрелище! Какая пытка!» [47].
Третьим природным законом, который нарушался, было время: загробный огонь длился вечно и никогда не истощался, отражая тем самым природу адской темницы [48].
Как драматично выразился терциарий Микеле Кальво из Шикли (ум. 1654), «слишком великий огонь, поскольку он необъясним, так он нестерпим»; «слишком много огня, потому что слишком много горит» [49].
Благодаря этим образам органы чувств могли отождествить и сформировать идею пещеры нечестивых: грот с грудой тел, зловонный, мрачный, наполненный стонами, выжженный темным пламенем, способным породить жар и холод одновременно. Край, который напугал бы любого, перед лицом которого даже святые чувствуют, как лишаются сил.