Что касается диалога между преисподней и миром живых, то следует остановиться еще на двух случаях, хотя они во многих смыслах представляют исключение из нарисованной картины и, по-видимому, относятся к более поздней хронологии.
Первый, ради которого нам нужно забежать вперед, произошел в конце XIX века, когда миссионер святого сердца отец Виктор Жуэ (1839–1912) [49] взялся за строительство в Риме часовни душ в чистилище. Церковь, названная Сакро Куоре дель Суффраджо, была спроектирована в неоготической форме болонским архитектором Джузеппе Гваланди и открыта после смерти Жуэ в 1917 году [50]. В церкви, расположенной на набережной реки Тибр в районе Прати недалеко от Замка Святого Ангела, находится также Христианский музей загробного мира, который начал строить в 1894 году еще сам Жуэ, временно разместив его в смежном здании. Идея собрать такую странную коллекцию пришла ему в голову после пожара, который разрушил часовню на том же самом месте: от огня спаслась только одна колонна, на которой отпечаталось изображение, оставленное, по мнению Жуэ, душой из чистилища. Священник стал прочесывать Европу – Бельгию, Францию, Германию и Италию, чтобы собрать другие доказательства. В итоге получилось уникальное в своем роде собрание [51].
История, несомненно, произошла в совершенно другом культурном климате, чем в рассматриваемом до тех пор, что указывает на усиление антимодернистского благочестия во время понтификата Пия X [52]. Однако нельзя упускать из вида различные свидетельства предыдущих веков, более того, факт, что этот музей показал со всей очевидностью поверья, граничащие с магией, глубоко укоренившиеся в народной культуре.
Предметы музея показывали следующие способы, с помощью которых души могли покинуть преисподнюю (а точнее, область чистилища): не просто в виде привидения или воскреснув из мертвых, а предоставив видимое полуосязаемое доказательство присутствия пламени, которое избавляло от грехов (или вечно наказывало). Обитатели подземных царств в этих случаях проявляли свою реальность и признаки места искупления своеобразными отпечатками.
Среди объектов, хранящихся в музее, находится перечень курьезов и странностей (в основном «раскаленные» отпечатки рук на книгах, тканях и других материалах), который собирался как доказательство, что загробный мир существует и пронизан вовсе не метафорическим огнем [53].
13 октября 1696 года на фартуке сестры Марии Херендорпс из вестфальского монастыря появился отпечаток сестры, умершей в 1637-м от чумы. То же самое произошло в Италии в Мантуе, где 10 ноября 1732 года аббат-оливетинец Панцини оставил отпечаток левой ладони на листе бумаги, а правой на рясе достопочтенной Кьяры Изабеллы Форнари (1697–1744), настоятельницы монастыря кларисок в Тоди: агиографы сообщают, что благодаря молитвам Кьяры Панцини был освобожден и перед тем, как вознестись на небо, явил свое присутствие [54].
Если дальше двигаться по хронологии в другие географические и культурные контексты, мы найдем тот же сценарий: то это молитвенник, принадлежавший женщине из Римини, Марии Дзаганти, на страницах которого появились следы трех пальцев (отпечатки приходской сестры Пальмиры Растелли, которая из чистилища просит совершать мессы); то сгоревшая шляпа мужчины из Дюсе (Франция), жена которого просила о помощи в 1875 году, и вплоть до менее пламенных и более конкретных эпизодов, как, например, 30 банкнот по десять лир, которые умерший священник передал (с того света?) в монастырь Монтефалько в 1919-м.
Хотя, как уже говорилось, история музея загробного мира вписывалась в динамику католицизма XVIII–XIX веков, этот опыт восходит к древней традиции, которая связывала вспыхивание пламени по естественным причинам с чудесными событиями, связанными с адским огнем.
Один из примеров относится к первым десятилетиям Контрреформации. 2 августа 1567 года в Фаенце пожар охватил небольшой дом: от горящей свечи вспыхнуло пламя, которое распространилось по комнате скромной вдовы. Как только удалось укротить стихию, среди руин было найдено нетронутое изображение Мадонны с младенцем. Верующие сразу же увидели в этом руку Божию, и уцелевшей в катастрофе иконе приписывались многие исцеления [55].
Пока проповедники и апологеты призывали размышлять над этим чудом, жар загробной жизни вновь вторгся на землю. Одним из самых известных трудов на эту тему была книга «Искры безвредного пламени» (Scintille della fiamma innoxia), написанная два года спустя после пожара доминиканцем Джованни Мария Капаллой из Салуццо (ум. 1596), который в то время был лектором в Фаенце, а позже инквизитором в Кремоне [56]. Целью главы 13 произведения было показать, что чудо – это доказательство существования чистилища и страданий, которые можно передать душам через пламя. Доминиканец объяснял: «У Бога есть власть над природными стихиями, и Он может увеличивать или ослаблять их свойства по своей воле. Он – идеальный кузнец, который умеет нагревать кузню загробного мира до тех пор, пока печь не достигнет температуры, способной “сокрушить грешные души в чистилище”. Как небесное всемогущество отняло у огня свойство пожирать древесину, так оно дало ему силу мучить души: “таким образом, не только наши души, но и самые возвышенные и достойные духи могли быть поражены этим инструментом Божьей справедливости”».
Не будем вдаваться в подробности. Очевидно, что подобные чудеса представляли собой идею преодоления природных законов, что свидетельствовало о достоверности католического благочестия (реликвии, изображения и т. д.); это же самое пламя затем стало ассоциироваться с загробным наказанием и продолжало показывать свойства огня из преисподней и чистилища.
Помимо реальных и символических выходов душ и вспышек из подземного царства народная культура сохраняла и другие случаи – это второй пункт, на котором следует остановиться, вспоминая сошествие Христа в преисподнюю и переосмысливая древние мифы, считали, что святые могут освобождать из ада людей и стихии.
В этом смысле показательно то, что произошло со святым Антонием, почитаемом в некоторых областях полуострова за то, что украл адский огонь, чтобы отдать его людям. Предлагаем литературную обработку из-под пера Итало Кальвино в его «Итальянских сказках» (Fiabe italiane) [57]. По сардинскому преданию, когда на земле еще не существовало огня, замерзающие люди обратились к святому с просьбой о помощи. Антоний знал, что ад – это раскаленная печь, и решил постучать в загробную дверь; вместе с ним была свинья, которая всюду сопровождала его с тех пор, как он был свинопасом:
– Откройте мне, я замерз и хочу согреться!
– Нет, нет! Мы тебя узнали! Не откроем тебе! <…> Свинью впустим, а тебя нет! – сказали демоны.
Неосмотрительные демоны приоткрыли дверь и запустили животное, которое, как только вошло, принялось бегать как сумасшедшее, наводя неописуемый беспорядок. Никто не мог поймать его, и ничего не оставалось, кроме как позвать хозяина, чтобы он его забрал.
Войдя в адское царство, Антоний присел, чтобы согреться, и каждый раз, когда дьявол проходил мимо него, бил его своей палкой. «Хватит! Ты нас замучил уже этой палкой! – вскричали незадачливые существа. – Сейчас мы ее сожжем!» Демоны бросили инструмент в огонь, и свинья снова начала визжать. Антоний приказал вернуть ему палку, и когда получил ее, то свинья успокоилась. Адские чудища не заметили совершенного обмана: прут был сделан из ферулы (растение, типичное для Средиземноморья), и «если искра или головня попадали в нее, то они продолжали скрытно тлеть». Наставив хранителей загробного мира, святой вернулся на землю и, выйдя на открытое пространство, стал крутить свою палку, разбрасывая во все стороны искры с радостным пением: «Огонь, огонь | повсюду | для каждого | веселый огонь!» [58]. С этого момента человечество могло пользоваться теплом огня. Подобные легенды можно найти также в Лукании и, скорее всего, и в других местах.
Святые могли даже освобождать грешников. Тот же Антоний, чей опыт во взаимоотношениях с царством тьмы стал непреложным фактом во многих народных повествованиях [59], предотвратил схождение в ад душ, которые были отправлены туда во искупление грехов матери. Получив ключи от преисподней, он закрыл все входы, так что никто не мог войти: тогда демоны начали кричать, чтобы святого прогнали прочь [60].
Еще худший (с точки зрения Сатаны) подвиг совершил святой Алексий. Легенда широко распространилась по Италии в период Нового времени, хотя свое происхождение она ведет издалека (и даже восходит к восточной традиции). Народное восприятие истории создало любопытные интерпретации. В одной песне, устно передаваемой на территории Мачераты вплоть до начала XX века, Алексий остается стоять у врат ада с целью освободить грешные души. Дьявол был этим глубоко возмущен: «Алексий, вот уже семь лет ты здесь стоишь, | нам нужно перейти на твою сторону»; на что святой отвечает: «Тебе кажется, что семь лет, а мне – что часов» [61]. Подобные варианты – это упрощенные и сказочные переложения тех суровых покаяний, которые Алексий претерпел в своей жизни, чтобы спасти души грешников. Однако интересно, что каким-то образом народное восприятие придает святым неслыханную возможность снять проклятие.
Еще один рассказ, освященный терциями «Рая» Данте, способствовал этой идее исключительной и ограниченной, но возможной обратимости адского наказания. Речь идет об освобождении Траяна из вечной темницы по молитве Григория Великого, тронутого милосердием императора к одной вдове. Чтобы понять, насколько эта история проникла в коллективное воображение, можно обратиться к «Духовному зеркалу» (Specchio spirituale), сочиненному миноритом Анджело Элли из Милана (1557?–1617). Произведение, построенное как диалог между учеником и учителем, многократно переиздавалось и с помощью простых ответов проясняло основные аспекты католической доктрины о загробной жизни. Книга, составленная в последние годы XVI века, читалась также век спустя, пока в 1718 году ее выпуск не приостановила Конгрегация Индекса donec corrigatur (то есть до тех пор, пока не были внесены соответствующие исправления) [62]. Однако ее издательский успех показывал, что она завоевала благосклонность публики и даже религиозных властей, по крайней мере в XVII веке.
Среди затронутых вопросов обсуждалась возможность того, что души в преисподней могут выходить из вечной темницы, и в этом случае имело смысл за них молиться. В седьмом рассуждении учитель уверенно утверждает, что согласно католической доктрине «в аду нет искупления и нет способа выйти оттуда <…> и нет никакого способа помочь проклятым, поскольку они – отрезанные члены мистического тела Святой церкви [63]. Однако, – намекает ученик, – а разве не был Траян освобожден из ада по молитве Святого Григория?» [64]. Учитель вынужден подтвердить, что святой понтифик, помня о доброте императора, плакал, пока не вызвал в Господе сострадание. «И ему пришел Божественный ответ: Вот, я выполнил твою просьбу, простив Траяну вечное наказание, но на будущее смотри – никогда больше не проси ни за какого грешника» [65]. В общем, Бог сделал исключение из любви к своему наместнику, но подобный эпизод нельзя повторять.
Единственное и (возможно) неповторимое освобождение сотворило брешь в справедливости Господа и создало опасный прецедент. Поэтому ученик не без дерзости замечает, что молиться за грешников не так уж бесполезно, как об этом говорят. Богословы, – отвечал учитель, – много спорили, что же на самом деле случилось: одни считают, что Траян воскрес и провел остаток жизни в покаянии, а другие придерживались мнения, что милость заключалась в том, что он оставался в преисподней только до Судного дня, а затем будет освобожден; третьи же полагали, что, хотя он и продолжал оставаться в царстве зла, но не испытывал уже тех мук. Квадратура круга нашлась у Фомы Аквинского: Божественное предвидение уже знало о молитве Григория и отложило приговор об окончательной судьбе императора [66]. Поэтому нельзя из этого заключить, что грешники могут уйти из царства зла и молиться за них никогда не нужно. Как бы ни пытались устранить представление, что ад можно отменить, и найти богословское объяснение, которое бы объединило неизменную справедливость Господа и чудеса из жития святых, в результате появился загробный мир, в котором можно было ходить туда-сюда, который мог неожиданно появляться в мире живых и из которого можно было даже совсем уйти (при всем уважении к Божественной строгости).