Врата преисподней, как уже догадались, стали в Новое время понятием между риторикой и реальностью: если многие предлагали топографические определения загробного мира и ставили под вопрос связь между вулканами и преисподней, в то же время было достаточно и тех, кто рассуждал в моральных категориях, предлагая духовные толкования locus horribilis и, прежде всего, вход в него.
Был еще один большой отрывок, вероятно, наиболее недвусмысленный, в котором Иисус говорит о вратах преисподней: отрывок из Евангелия от Матфея, когда он поручает Петру владеть ключами. Согласно тексту, прибыв в окрестности Кесарии, Христос вопрошает своих последователей о своей личности. Сначала он хочет знать, что говорят люди; по мнению апостолов, они полагают, что Сын Человеческий – это Иоанн Креститель, Илия, Иеремия или древний пророк, вернувшийся на землю. Чтобы понять, что сами его последователи думают о нем, Иисус спрашивает их мнение. Тогда Петр дает невероятно эффектное свидетельство: «Ты – Мессия, Христос, Сын Бога живого». Искупитель хвалит его:
Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее [в Вульгате: portae inferi non praevalebunt adversus eam; на греческом: πύλαι ᾅδου οὐ κατισχύσουσιν αὐτῆς; врата ада не одолеют ее]; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах. Тогда Иисус запретил ученикам Своим, чтобы никому не сказывали, что Он есть Иисус Христос [82].
Этот отрывок нужно понимать в контексте постепенного раскрытия мессианской личности Иисуса и сообщения о его смерти на кресте. Однако естественно, что в рассматриваемый период он использовался в качестве защиты верховенства Римского понтификата. Врата ада были бессильны против здания, в основе которого лежала непрерывная преемственность.
В этом же направлении идут слова Корнелио Муссо (1511–1574), участника Тридентского собора [83]. В проповеди, произнесенной 22 февраля 1539 года на празднике кафедры Петра в Сан-Лоренцо-ин-Дамазо в Риме, он заявил, что по обещанию Христа Церковь никогда не разрушится: даже если врата ада нападут на нее и «оттуда выйдет тысяча землетрясений», она никогда не исчезнет. В locus horribilis было два входа: насилие и обман (violentia и fraude); и оттуда выходили четыре ветра: тираны, еретики, порочные христиане и лицемерные верующие. Они ничего не могли сделать против невесты Христовой. Ересиархи Германии, их поддерживающие князья, «рабы плоти», которые в Италии жили в моральной распущенности и были «землетрясениями», приходящими из «самого настоящего ада», «подстрекаемые дьяволом разрушить Церковь». Но как дьявол и его ангелы не смогли одолеть на Небесах, так не смогли выиграть и на земли перед лицом Церкви Божией. Власть преисподней стала доказательством несокрушимости Римского престола: «еретики, схизматики, люди, демоны, составляйте заговоры, сколько хотите, шипите, вопите, бейте, воюйте, двиньте всю землю против Церкви: вы ничего не сделаете» [84].
Не слишком отличаются утверждения латеранского регулярного каноника Ипполито Киццолы (ок. 1521–1565), который после инквизиционного процесса стал яростным противником-антипротестантом [85]. По случаю праздника святых Петра и Павла он остановился на уже процитированном евангельском отрывке. Хотя все грехи были вратами ада, два более других противостояли верховенству Петра: преследования тиранов, которые омрачили первые века христианства, подтолкнув одних к возврату в язычество, других к отречению от веры в Христа, и ересь. Киццола предложил своеобразный тезис: Тартар охватил общину в Ахее, основанную апостолом Андреем, в Коринфе Павлом, в Иерусалиме Иаковом, Эфесскую церковь апостола Иоанна, «и только Римская, церковь Петра, постоянно сопротивляется преисподней, и ad onta будет длиться вечно» [86]. Верховенство Петра стало, если можно так выразиться, сведением счетов между христианскими общинами, искажавшее библейский текст под самые коварные требования полемики между католиками и реформаторами.
Случилось даже так, что силы зла оказались в центре обсуждений по реабилитации ex post такой противоречивой фигуры, как Джироламо Савонарола (1452–1498), который указывал на адские соблазны, прокравшиеся в католическую иерархию. Доминиканец Томмазо Нери стал его защитником десятилетия спустя после его сожжения [87]. В «Апологии», составленной около 1556 года и опубликованной через восемь лет, монах пытался показать, что проповедник из Феррары вовсе не совершал необоснованных нападок на Церковь. На самом деле Савонарола только утверждал, что врата ада или «дьяволы» никогда не одолеют дом Божий [88]. Его толкование не противоречило «общему мнению святых богословов», – объяснял Нери: для одних вход в царство тьмы был представлен грехами; для других «еретическими учениями или пытками и обольщениями гонителей»; для третьих «злыми словами неверных». Ориген говорил, что «все духовные низости есть врата ада», и, по мнению кардинала Томмазо де Вио (Каэтан), доступ в преисподнюю открывается «людскими силами», где «демоны используют науки и силы людей», чтобы подтолкнуть к бездне детей Божиих. В любом случае речь шла об инструментах, с помощью которых Сатана строит козни против верующих [89]. Но мы хотим остановиться не на (малоубедительной) попытке Нери: гораздо важнее защиты Савонаролы было то, что тема дверей в загробный мир стала предметом дискуссий среди широких кругов богословов и комментаторов.
Подобные рассуждения с некоторыми вариациями появляются в следующих веках. В 1646 году ораторианец Марсилио Онорати прокомментировал факты из жизни Христа: дойдя до верховенства Петра, он предположил, что в преисподней нет настоящих дверей, поскольку грешники и демоны – это духи, их нельзя удержать материальными запорами. Даже после Страшного суда, когда нечестивцы вновь обретут тела, не понадобятся никакие затворы: они останутся в вечной обители благодаря могуществу Бога. Врата, на которые ссылался Иисус в своем обещании Петру, означали скорее еретиков («для тех, кто войдет в ад»), грехи и «некоторых князей мира сего, которые силой и властью преследовали святую Церковь» [90].
Описание с лирическим уклоном, данное францисканским богословом из Сицилии Бенедетто Федели в руководстве по прославлению таинства алтаря, было нацелено на поощрение эвхаристического благоговения: благодаря власти, данной ему Христом, Петр мог «открыть преисподнюю и Небеса, вывести души из чистилища и поместить их на Небо, и все силы ада не могли сопротивляться ему». Возможно ли, чтобы врата в царство зла не смогли победить главного среди апостолов и его преемников, если, как говорил Златоуст, первые были сделаны из бриллиантов? Самый твердый камень был расколот не железом или огнем, но мистическим ключом, который получил Петр, – кровью Агнца. Пролив святую жидкость, в особенности над чистилищем, он открыл вход в преисподнюю и освободил пленников [91]. Итак, толкование Федели добавило другой элемент: ад не поглотил Церковь, построенную на скале Петра, наоборот, он был покорен понтификатом, чтобы облегчить жизнь тех, кто очищается от грехов в (адской) бездне чистилища.
Позднее, к концу XVII века, врата ада были представлены как доктринальная ошибка, от которой избавились преемники апостола. Иезуит Никколо Мария Паллавичини (1621–1692), служащий инквизиции, объяснял, что «слова “Et portae inferi non praevalebunt adversus eam [Ecclesiam]” содержат прямое обещание вечности Церкви»; а косвенно выражают «непогрешимость учения Петра» [92].
Вместе с этим евангельский отрывок был использован, как это уже делал Киццола больше века назад, чтобы пророчество Иисуса отнести только к Петру, а не к коллегии апостолов. Его община, в отличие от других, была единственной, которую не задели ереси: «несмотря на то что Вселенская Церковь, непоколебимая в своей вере, была равным образом основана на других апостолах, эта непоколебимость надлежит ей не потому, что она основана на других апостолах, но в той мере, насколько она основана на святом Петре». И заключил: «“Portae inferi non praevalebunt” были добавлены только тогда, когда Христос сказал Петру: “Super hanc Petram aedificabo Ecclesiam meam”» [93]. Врата ада символизировали основу власти понтификов и стабильность Церкви: единственная лодка, на которой было безопасно, управлялась папством. Коллегия апостолов, или совет епископов, обретала спасительный смысл, если опиралась на princeps apostolorum, и в игре противостояния преисподняя, которая никогда не победит, оправдывала мотивы Рима. Угрожающий вход во тьму не мог поглотить крепкий камень, установленный Христом, и ад, наводящий страх, становился менее темным для тех, кто смотрел туда из-под папской тиары.