Важнее, чем понять, какой была (если была) эта осязаемая и реальная дверь, которая вела в преисподнюю, было осознать, что от этой невидимой двери исходила настоящая опасность. Действительно, никто никогда не входил в эти врата, не выполнив основного условия – грех. В загробный мир нечестивцев привел невидимый надлом, вызванный виной. Те, кто находился в лимбе – патриархи и дети, умершие без крещения, были отмечены первородным грехом; те, кто обитал в чистилище или в аду, добавили к этому злополучному наследию другие злодеяния, в бо́льшем или меньшем количестве. Писание полно такого рода предостережений, и сам Иисус, говоря о соблазнах мира, использовал изображение широкой двери, в которую не нужно входить: «широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими» [63]. Среди комментаторов этого евангельского отрывка некоторые отметили заметное противоречие. Согласно «правилам хорошей архитектуры», улицы и двери должны быть соразмерны городу, в котором они построены. Почему тогда Небеса «необъятной величины» доступны только через узкий подход, а преисподняя, заключенная в тесном подземном пространстве, напротив, снабжена широкими дверями и просторными подходами? «Великий Бог-кузнец», – сказал иезуит Карло Бовио в конце XVII века и не ошибся: дороги, ведущие к вечным местам, были задуманы с учетом тех, кто будет по них ходить; «на Небо идут немногие, а в ад – многие», а для многих «нужна широкая дорога и большая дверь» [64].

Путь, от которого предостерегал Иисус своих последователей, вымощен злом, и от него нужно защищаться, пока еще есть время. Вот почему наряду со множеством произведений о преисподней и ее топографии процветали многочисленные руководства и книги, посвященные искушениям – инструменту, которым дьявол заманивает верующих на порог адской бездны.

В десятилетия между XVI и XVII веками тема пользовалась довольно значительным успехом (чему способствовала иезуитская духовность), принимая форму почти литературного жанра. Основные его признаки даны в «Трактате об искушениях» (Trattato delle tentationi), составленном в 1605 году епископом Модены Гаспаре Силингарди (1537–1607) [65]. Создав «Трактат» в первые годы после принятия положений Тридентского собора, прелат адресовал урсулинкам епархии Эмилии длинную серию предостережений в связи с тем, что при увлеченном стремлении к совершенству дьявол может воспользоваться своим оружием, чтобы заставить их совершить ошибку. Эти записи родились за несколько лет до этого, когда епископа позвали на помощь одной истерзанной душе и он составил это руководство для содействия ей [66].

Книга была поделена на три части: в первой подробно освещались виды искушений, во второй исследовались средства борьбы с ними; наконец, в третьей останавливались на духовных плодах, которые происходят от искушений. Ограничившись выделением некоторых аспектов, уместно, прежде всего, напомнить, что искушение – это средство, которое ведет душу к вечному проклятию (искушение – врата преисподней). Если существовали испытания, посланные Богом, нацеленные на духовное благо и совершенствование верующих, то было и «плохое» искушение, вызванное демоном (или человеком, который сделался «служителем дьявольского беззакония»): это была самая тяжкая опасность, поскольку без милости Божьей можно было построить только «лестницу, которая стремительно ведет в ад». С психологической тонкостью Силингарди подчеркивает шаги, которые ведут к такому результату:

Искушение порождает удовольствие, из удовольствия появляется согласие, согласие производит действие, а действие вызывает привычку, которая есть мать твердости и упрямства, отчего человек заканчивает свои дни, не раскаявшись, упрямо и неотступно, и вследствие этого оказывается в адской бездне [67].

Он открывает, зачем Сатана прямо или косвенно так вовлечен в построение этой «лестницы» погибели: он хочет обнаружить людские слабости и задействует свои хитрости, чтобы «помочь нам упасть из зависти, что мы займем те места, с которых он был низвергнут». Выброшенный из эмпиреев, он хочет утащить людей в свое царство и не дать им занять небесное пространство, из которого он был изгнан на заре творения [68].

Злое искушение может рассчитывать на двух союзников: плоть и мир. Первая обращается против верующих, вызывая аппетит к приятным вещам; второй разжигает тщеславие и стремление к богатству [69]. Испытание также предугадывает будущее состояние грешника: те, кто в этой жизни испытывали и поддавались «огню похоти», затем переходили «от этого к большому огню преисподней». Зато те, кто сопротивлялся постом, молитвою и умерщвлением плоти, избегали загробных мучений [70].

Именно чувственные удовольствия, связанные с импульсами тела, составляют излюбленную территорию дьявола. Силингарди объясняет это, рассказывая «притчу», которую прочитал у святого Бонавентуры. Дьявол женился на беззаконии, и от этого союза родилось много дочерей. Их он выдал замуж за разные категории людей: тщеславие женилось на женщинах, гордыня вышла замуж за князей, лихоимство – за купцов, симония – за священнослужителей и т. д. Похоть же была предназначена для всех, а не отдельной категории людей («желаю, чтобы ты послужила всем»). «Таким образом, – заключает епископ, – это самая главная широкая и просторная дорога в ад, большая дверь, ведущая к погибели». Из всех адских дверей похоть была самой прибыльной в хозяйстве царства тьмы, поскольку через нее проходило намного больше людей, чем через какую-либо другую [71].

Средствами, чтобы противостоять нападкам зла, были молитва, чтение священных текстов, размышления о тайнах спасения, в частности о Страстях Христовых и о последних днях, частая исповедь и способность избегать поводов для совершения греха. Таким образом, ад мог оказаться средством сам по себе: как будет в дальнейшем сказано, искушения, широко распахивающие двери места вечного проклятия, можно было преодолеть, размышляя об ужасах и страданиях, которые за них заслуживают. Если бы грешник размышлял о Страшном суде, представляя Господа, исполненного гнева, и адскую бездну, разверзнувшуюся под ним, в нем бы созрел священный ужас [72].

Если вулканы, речь о которых шла в начале главы, воспринимались как врата в преисподнюю, чтобы верующие, созерцая их, не оказались в огненных глубинах, то так же и искушения были теми щелями, сквозь которые грешник мог разглядеть свою судьбу и, убоявшись, избежать ее.

Таким образом возникал парадокс: преисподняя появилась в ответ на правосудие Божие, но в то же время была инструментом исполнения Его милосердия, постоянное предупреждение об избрании счастливой судьбы, которую Создатель уготовил для своих творений. Поэтому значение дверей в преисподнюю – физических, духовных или и тех и других – заключалось в установлении связи между теми, кто умер во грехе, и загробным миром проклятых, равным же образом они были нацелены на «предвосхищение» ада с целью его избежать.

Такие же двусмысленность и двойственность присутствовали в описаниях искушений: они преследуют в основном добрых людей, потому что Бог, позволяя дьяволу действовать против них, дает возможность совершенствоваться, чтобы увенчать славой своих избранных [73]. Если внимательно их обдумать, мысли и чувства, которые склоняют ко злу, могут стать мощным инструментом духовного развития: третья часть трактата полностью сконцентрирована на этом, описывая, как из дурного устремления, бросающего вызов, униженного и побежденного, могут вырасти добрые плоды.

Силингарди не был единственным случаем: подобная педагогика вдохновляла другого человека, уже упомянутого архиепископа Милана Федерико Борромео (1564–1631). Среди его бумаг очень много сочинений об искусстве побеждать нападки демонов. Даже поверхностного взгляда на его архивы достаточно, чтобы обнаружить различные записки об искушениях и способах их преодолеть с особым вниманием к испытаниям в вопросах веры и морали [74]. Такие размышление впоследствии складывались в печатные издания, и целые библиотеки наполнялись книгами по этой теме.

Итак, в ад попадают, поддавшись искушению. Но не меньшее значение придавалось и другому аспекту: врата в край проклятия были созданы, чтобы закрываться, а не открываться. Можно обратить внимание на иконографию сошествия в преисподнюю, на которой Христос срывает адскую дверь с петель, сокрушая дьявола, охраняющего ее целостность. Это признак природы входа в царство тьмы: только Бог обладает ключом от него и использует его для спасения человека (снова преисподняя становится инструментом блаженства).

Комментируя Фому Аквинского, доминиканец Анджело Пачукелли (1594–1660) утверждал, что ключ от преисподней, понимаемый в основном как моральное и экзистенциальное состояние, – это власть даровать благодать: Бог открывает ад для грешников (иначе закрытый), чтобы они могли выйти из своего состояния заблуждения. Сразу после дверь будет опечатана, «потому что [человек], поддержанный Божьей благодатью, не вернется больше ко греху». «Когда вы грешите, – говорил он, – вы помещаете себя в ад, двери которого состоят из самого твердого железа и бронзы, и вы не сможете уйти оттуда, если Бог не откроет ключом своего могущества» [75]. Несмотря на то что верующие могли свободно переступить порог темницы, он был задуман, чтобы обозначить неприступную разграничительную линию. Только в руках Господа была власть даровать проход изнутри наружу (то по осененной свыше свободной воле, то по милости, с которой он приходит на помощь к своим созданиям). Сатана, напротив, не обладал подобной способностью и защищал свои границы, чтобы ни одна душа не вышла оттуда.

«Христианское напоминание» (Svegliarino cristiano) – религиозное произведение испанского епископа Хосе де Барсия-и-Замбрано (1643–1695), переведенное на итальянский кармелитом Джованни Антонио Панчери (ум. 1720), – использовало очень эффектный образ: если бы надежда когда-нибудь отправилась в загробный мир, чтобы утешить грешников, то услышала бы ответ «дверь закрыта!» (clausa est ianua). Вход охранялся «бриллиантовым замком» [76]. Каким бы необычным это ни казалось, в домостроительстве спасения этот переход должен был поддерживать разделение, будучи инструментом Божьей доброты (наряду с Его справедливостью). Его охрана была, по сути, милосердием. Повторяя слова Августина Блаженного, епископ Губбио Алессандро Сперелли (1589–1671) описывал «благороднейшую матрону», которая следила за входом в царство проклятых: это было милосердие Божие, не позволявшее ни «войти туда никому из своих сторонников», ни «позволить демонам затащить туда тех, кто был милосерден к беднякам Христовым» [77]. Праведники, в этом случае те, кто проявляет свое милосердие через милостыню, не должны были попасть туда, поскольку Бог выставил там благорасположенного блюстителя.

Как и все пороги, это была линия, на которой сходились различные миры: с одной стороны, забота Бога о своих созданиях, с другой – его справедливость. Каждое пересечение вело к переходному состояния, к изменениям положения, что отмечалось литургией в честь великих «обращенных», которые, подойдя к границе царства зла, оставили грехи позади. Известной и самой любимой фигурой в этом ключе была Мария Магдалина.

Как это часто случается, она ошибочно отождествляется с сестрой Лазаря, и ее обращение во время посвященного ей праздника (22 июля) отмечается пением гимна из бревиария:

Священник из Мантуи Джованни Батиста Поссевино в 1594 году так перевел вторую строфу. И прокомментировал: Мария была похожа на своего брата Лазаря, который трупом в гробнице был «смрадным и зловонным». Она даже была хуже, потому что была изуродована бесконечными пороками и грехами. Она была искуплена своими слезами и через них «стерла с себя смердящие пятна и через адские врата вернулась к великолепным вратам жизни, то есть ко Христу, который есть и дверь, и жизнь». Грешник на примере Марии должен был немедленно отойти от «порога врат преисподней» и вернуться на путь истинный.

Однако будет момент, когда вход в ад будет открыт по воле Божией: в день Страшного суда. В 1596 году священник Паоло Боцци (ок. 1550–1628) посвятил епископу Падуи Марко Корнеру (Корнаро) «Представление», где в конце истории поставил диалог [79]. Главными героями стали пороги вечной темницы.

В тексте ангел Фидаэль приказывает Вельзевулу снести врата преисподней: князь тьмы разражается гневом, жалуясь, что кто-то осмеливается беспокоить вход в его царство («кто осмеливается настолько дерзко сотрясать | наши двери? Чьим владычеством держится | наше царство») [80]. Приказывая Сатане раскрыть огненную бездну, небесный посланник кричит, что настал час Суда и до́лжно выпустить души, чтобы они вернулись к свету. В подтверждение того, что было сказано раньше, Вельзевул не подчиняется команде, а самому Фидаэлю приходится выломать двери, которые зло хочет держать закрытыми: «Все еще не слышишь? А я этим копьем | сброшу на землю двери», – восклицает ангел. И в этот момент один из проклятых, Абирон, врывается в разговор с душераздирающим стенанием:

Кажется, что грешники предпочитают мучиться от злых сил, чем видеть гневное лицо своего судьи, однако с этим ничего не поделаешь, события должны идти своим чередом. Отныне открытые двери преисподней предвещают бесконечные мучения.