11.2.1942

Начинаю опять военный дневник. И опять ставлю себе задачу – писать каждый день (и опять не выполню? – нет, врешь!).

Коротко запишу «обстановку»:

I. Я закончил месяц назад рукопись «Восьмое декабря». <…>…Надеюсь, через месяц (фу, как долго) появится в журнале. Из всех отзывов меня наиболее задел отзыв Б.

«Вещь понравилась, очень правдивая, но в этом ее порок. Я не сомневаюсь, что все так и было, как вы пишете, но писать об этом нельзя. Нельзя писать, что не было разведки, что полезли в лоб, несмотря на приказ, и т. д.».

В общем, это была декларация антиправды. Это глубоко враждебно всей моей натуре. Но, в общем, вещь идет.

II. Положение на фронте мне не совсем ясно.

Кажется, оно таково: мы окружили московскую группировку немцев, перерезали дорогу Вязьма – Смоленск, перерезали Варшавское шоссе и т. д. Но немцы сидят в окружении крепко и, кажется, даже не выражают желания уходить. В общем, мы забили два клина в их расположение, но они двумя (или больше) клиньями остались в нашем. Теперь идут как будто тяжелые истощающие бои. Мы бросаем новые силы (в частности, мою девятую), и они бросают. Исход сражения – неясен.

III. Мой план. Начинаю писать хронику битвы под Москвой. Материал есть, подъем есть. Но хотелось бы съездить еще в 8-ю гвардейскую, которая будет главным действующим лицом в первой части. Хочется дать бойцов, душу нашего бойца, а этого я еще не понял. Может быть, завтра поеду дней на пять – восемь.

IV. Злоба дня в Москве – продовольствие <…>. Дают хлеб (500 и 400 гр.), и больше почти ничего. На рынках очереди за мясом, которое стоит 150–200 рублей кило, за картошку – 25–30 рублей и т. д. Сахару, масла и т. д. достать нельзя ни за какие деньги.

V. Погода мягкая, февральская. 5–10° мороза.

Погоду записывать каждый день. Пригодится для будущих книг.

14.2.1942

Почти оттепель, с крыш капает, и вчера оттепель.

Начинаю писать «Волоколамское шоссе». Принялся было вчера, но, сев за стол, раздумался: как-то выйдет, да и выйдет ли вообще, не лучше ли работать в газете? Очень задерживается выход журнала, выход книги. Плохо с полиграфией – типографии заморожены. И все-таки дело кое-как движется.

И решил: напишу, а там будет видно. Просижу дней двадцать, подойдет весна, может, выйдет книга, опять поеду в 9-ю гвардейскую.

Как ни говори, а битва под Москвой – мировая тема. Сейчас нет темы выше и больше ее. И может быть, за всю войну не будет.

За работу. Писать строго, чисто. Писать так, чтобы нельзя было оторваться.

15.2.1942

Вчера вечером стало холоднее. Сегодня морозец. Раздумывал вчера о своей работе. Сомнения. Взят очень широкий план (это отлично), но узкого плана нет. Получится публицистика. Нужен узкий план – как бы рассказ об одной дивизии или об одном батальоне, и, словно бы мимоходом, словно случайно (так, будто сам автор не вполне это сознает), картина всей битвы за Москву. Думаю опять поехать в 9-ю гвардейскую и, быть может, даже там и писать. План – дать несколько небольших, законченных в себе вещей. Тема первой – «28-я прибыла на фронт». Там прекрасно уместятся два плана.

А сегодня напишу очерк «Рокоссовский». Не знаю, для газеты или для журнала…

Хочется писать в газету, скорее выходит, а для журнала можно писать полнее, вольнее, писательски. Посмотрим, как выйдет.

28.2.1942

Вернулся с фронта. Начинаю писать о битве под Москвой.

9.3.1942

Писал. Начинал одно, брался за другое. Было подавленное настроение. Что-то тяготило. Понял – нельзя сейчас писать большие вещи, нельзя базироваться на «Знамени».

Два месяца назад сдал книгу, и до сих пор она не появилась. Если появится через месяц, буду благодарить судьбу. А потом – вряд ли будут выходить книги и журналы.

Решил – работать в газетах. Задача – сработаться с «Красной звездой». Стать нужным, полезным, постоянным сотрудником. Весна. Солнце. Тает. Сегодня сменил валенки на ботинки.

16.3.1942

Три дня жуткой метели. Даже в Москве заметало. Остановились трамваи, троллейбусы, раньше времени закрылось в какой-то день метро. Не было тока.

А каково в эти дни в поле? Наверное, машины не ходили даже по шоссе. Вчера первый раз в сводке новая формулировка: «Ничего существенного не произошло». Это тоже метель. Зима повернулась против нас. Против нас, до известной степени, будет и распутица – нельзя наступать. Но нельзя будет наступать и немцам. Будет напряженное затишье перед грозой. А может быть, и будут операции. Может быть, пустим конницу.

В метелицу ходил в «Красную звезду» (улица «Правды»). Впервые видел Москву пешую. На больших перекрестках у светофоров стоят люди, бросаются к останавливающимся машинам, втискиваются. Я тоже доехал до Белорусского – там пошел пешком. В темноте натыкался на людей. Они шли со мной и навстречу. Подумалось – скоро это станет бытом. Будем ходить пешком. Но на следующий день трамвайное движение восстановилось. Однако в нашем районе, в нашей квартире току нет. Вечерами – в темноте. В Москве очень тяжело с продовольствием. Очередь красноармейцев, получающих по аттестатам. Старик – предлагает бритву за кусок хлеба. Тяжелое зрелище. Но пока хлеб выдают, пока нельзя сказать, что Москва голодает.

Но неорганизованность иногда мучает <…>

Вчера вечером сидел у Рыкачевых. Много говорили. Обсуждали военное положение, внутреннее положение, перспективы. И вот какие мысли у меня сложились. Хочется их записать. Весной (т. е. в мае) немцы нанесут нам страшный удар – такой, какой они смогут, собрав все силы <…>

Цель операции – покончить с нашей армией. Поэтому разговоры о том, что они не пойдут на Москву и т. д., – ерунда. Они постараются выйти за линию Волги, вероятно, двумя или тремя клиньями, с тем чтобы оставить Москву за собой.

Наш союзник – наши пространства. Мы можем отходить, если не допустим развала, если хватит сил – организаторских и моральных – сохранить государство и армию при глубоком отходе. Я верю в партию и думаю, что хватит.

Немцы не могут идти за нами бесконечно – такая растянутость коммуникаций невозможна. Но наш противник – Япония. Я не в курсе того, что делается, что произошло, что делается на японском фронте. Но Рыкачев определил так: Япония – полный хозяин в Азии. Нет силы, которая могла бы ей противостоять. Она может обрушиться на Китай, на Индию, на нас. Неизвестно, что она предпочтет.

Таким образом, весенняя и летняя перспективы, по-моему, – дальнейший отход вглубь страны. <…> Борьба будет поистине беспримерная, титаническая.

Теперь о себе. Последнее время я был глубоко неудовлетворен своим положением. Не была спокойна совесть. Не то я военный, не то не военный, не то писатель-фронтовик, не то самозванец. Особенно плохо я чувствовал себя в писательском клубе. Угнетало то, что ничего не появляется в печати. Теперь это усугубилось новым обстоятельством. Военный отдел Информбюро <…> задержал, не пропустил мое «Восьмое декабря». Значит, и эта вещь не появится в печати. Впрочем, это не слишком огорчило, ибо номер журнала, в котором она должна была бы появиться (в № 11–12 за прошлый год), выйдет, вероятно, только через месяц-полтора (а может быть, совсем не выйдет). Очень тягостно ждать, работать впустую, не видя результатов.

Опять появились мысли о том, что надо работать в газете. Решил добиваться этого. Сходил в «Красную звезду», договорился о темах, написал очерк «Рокоссовский». Сдал, но прошло уже три дня, а редактор еще не прочитал. Вчера звонил ему: ответ: «Позвоните через пару дней».

Пишу другой очерк – «О бесстрашии», и в проекте еще «Белобородов», а также другие. Но не знаю, возьмут ли они меня военным корреспондентом и расставаться ли со «Знаменем».

В случае если с «Красной звездой» не выйдет, решил так: прикрепиться от «Знамени» в какой-либо военной части… и существовать там постоянно в качестве корреспондента «Знамени», там жить и даже там писать. Посмотрим, как все сложится. Но пока ясно – надо что-то менять, надо быть фронтовиком.

20.3.1942

<…> Все эти дни холодно – 15, 20, 23 градуса мороза.

Осложнения <…> с Г – м. Он задержал мое «Восьмое декабря».

Говорили с ним. Он сказал: «Я человек с флюсом. Я смотрю только так: полезно или вредно. Только с этой точки зрения».

Пришлось несколько переделывать, что, кажется, в общем и целом не испортило вещь. Но конец написан заново, в духе примитивнейшего очерка, «ура-победы». От этого неприятный осадок. Но разрешения еще нет. Только сегодня будет ответ.

27.3.1942

Вчера, в четверг 26 марта, выехал из Москвы. Гораздо легче на душе. В Москве было тягостно.

Отъезду предшествовало следующее: Г – в рукопись пропустил.

Он посмотрел на меня и спросил:

– Ну, что же с вами делать?

Я молчал. Он продолжал:

– Ну ладно. Печатайте.

И написал на первой странице «Г – в».

Все, казалось, кончено. Готовлюсь ехать в 8-ю. И вдруг новое осложнение. После г-й рецензии заговорила совесть в Б – не, и теперь уже он (работник и консультант редакции) выступил с решительными возражениями. Была собрана редколлегия, на меня всячески давили и предложили как-то, каким-то коренным образом переработать рукопись…

Я решил было удрать (ибо видел, что с рукописью кончено, что все дальнейшие переделки – напрасная потеря времени), но на следующий день пошел к М – й и сказал, что не согласен ничего переделывать коренным образом. Она: «Новая катастрофа!» У нее всё «катастрофы». Нервничала, уговаривала, я уперся.

Тогда предложила еще раз съездить на место, чтобы там, быть может, переменить свое мнение.

И вот я еду. Но – в 8-ю, которая сыграла решающую роль под Москвой и вела бой под Крюковом. (То есть таки удрал.) Наверное, не скоро вернусь. Начинается период распутицы.

Когда выехал из Москвы, все текло, было мокро. Но ночью на перегоне Калинин – Кувшиново началась пурга с морозом. Она продолжается и сегодня. Места в кабине сегодня не оказалось, и меня оставили до завтра в Осташкове.

Мои намерения – связать свою судьбу с 8-й. Есть минусы – она далеко от Москвы, она – в очень опасном месте и при немецком наступлении окажется, вероятно, в тылу у немцев, и, наконец, уменьшается свобода передвижения.

Но зато я в самом деле близко увижу войну; я ликвидирую свое двусмысленное положение; я буду обеспечен хлебом насущным. Почему 8-я? Потому что это лучшая дивизия страны, потому что я знаю в общем ее историю, ее роль под Москвой и хочу писать об этом.

Как развернется дальше война, история? Не знаю! Ничего не могу сказать с уверенностью. Много думаю. <…>

Дорожные впечатления: народ (то есть два-три почтаря) бодр, нет хныканья, упадка. Но основное новое: строгость с продовольствием, уменьшение норм, прекращение разбазаривания и расточительности. Так в Калинине… так в Осташкове. За деньги нельзя достать ничего. Мне вызвались достать литр за 20 руб. Интересно, достанут ли?

В общем, очень, очень интересно, каковы будут весна, лето?

Захватывающая книга, и в конец нельзя заглянуть.

28.3.1942

Провел сутки в Осташкове. Читал Клаузевица. Замечательная книга. Еще более укрепился в убеждении, что ничего не надо менять в «Восьмом декабря».

29.3.1942

Вчера в три часа дня выехали из Осташкова. Ехали всю ночь. Намерзся в кузове. В пять утра прибыли в Новачки. Здесь на почте увидел пачку газеты «За Родину». Редакция в Шапкине – 4 км отсюда. Поспал до 10-ти, сейчас иду в Шапкино.

Газета произвела прекраснейшее впечатление. Делается с любовью, с журналистским вкусом. Напоминает поездные газеты времен Гражданской войны. Захотелось о ней написать.

30.3.1942

Вчера в 12 часов дня пришел в Шапкино, в редакцию «За Родину». По дороге, в лесу, встречались бойцы, человек 50, группами. <…> На поле перед Шапкином вижу: совсем низко летит самолет – большой, черный, с фашистским крестом. Стою и смотрю, разглядываю. Вдруг очередь из пулемета. Скорее на землю. Оказывается, они здесь так летают запросто, регулярно, пачками. Сегодня утром видел еще три, которые летели так же. Днем здесь стараются не ходить.

В редакции был Мартынов. Встретил приветливо. Первые минуты разговора – самые интересные.

– Выпускаем газету в тылу немцев. Мы ведь в тылу немцев на 300 километров. Я вам покажу на карте <…>.

(И я вспомнил, как злобно встретил нас один старик по пути… Так откровенно злобно, что я изумился. Конечно, есть множество противоположных фактов, которые, на мой взгляд, бесспорно, перевешивают. Например, женщина в Осташкове, которая видела сон, как она «казнит» немцев.)

Но в общем дивизия в сложном положении. Она пробила длинный (может быть, на 100 километров) коридор в расположении немцев. За ней шли другие части, расширяя коридор. Не исключена возможность, что весной она с другими частями (дивизия входит в корпус Лелюшенко) останется грозной силой в тылу у немцев. Много раздумывал о такой возможности и, взвесив, решил остаться с дивизией – видеть все исторические события здесь, отсюда.

У нас, очевидно, тяжело с продовольствием. Здесь кормят рядовой состав неважно – суп на завтрак и суп на обед. Суп не очень густой (или очень негустой) и не мясной. Слышал жалобы. Но хлеба дают 800 и 900 грамм. Не один раз меня спрашивали:

– Много ли в Москве войск?

В этом вопросе какое-то беспокойство.

Спрашивали также:

– Много ли в Москве авиации?

Безнаказанные и постоянные полеты немцев действуют угнетающе.

Сейчас дивизия уперлась в оборону немцев <…>.

6.4.1942

5 и 4 апреля во 2-м батальоне 73-й армии. 3, 2, 1 апреля в штабе Талгарского полка.

9.4.1942

Тает; тает днем и ночью. Сегодня утром, пробыв все эти дни в Талгарском, иду к Егорову.

От немцев по репродуктору: «Братья, переходите на нашу сторону…»

12.4.1942

Жизнь складывается так: силы организации и силы распада борются, переплетаются. Или попросту переплетается плохое и хорошее. Героизм и рядом дезертирство, победа и рядом переход одного-двух на сторону врага. Правда искусства должна охватить это переплетение – газеты отрицают этот тезис, вот почему туда не хочется писать. Что ждет нас?.. Во всяком случае, величайшие испытания, сильнейшие удары. А «нас» в узком смысле, т. е. 8-ю гвардейскую, – знаю… Мы будем окружены, отрезаны и будем действовать в тылу врага. <…>

Пишу эти строки, сидя в лесу на талом сыром снегу. В лесу еще снег, на дорогах ледок, в низинах вода, а с подвозом все труднее и труднее. Теперь каждый день будет приносить, вероятно, только неприятные известия. За последние два-три дня два красноармейца перебежали к врагу <…> И вместе с тем в дивизии лозунг – полки должны стать коммунистическими. Вот оно переплетение, борьба сил распада и сил творчества.

Говорят, что в районе Вязьмы началось большое сражение, где действуют 2000 (?) немецких танков. А мы здесь ото всего будем оторваны. Кроме одного – народа! Буду наблюдать, изучать его!

13.4.1942

<…> По дорогам вода – кое-где чуть ли не по колено. В лесу еще снег. Ясное голубое небо, солнышко, прекрасно – но идет война. Грязи еще нет, скоро начнется. Пройду этот путь с талгарцами. Это испытание мужества. И быть может, теперь будет так же, как всегда, – мне всегда казалось хуже, катастрофичнее, чем было в самом деле.

14.4.1942

Последние газеты были от 9-го. <…> Завтра наступление, на этот раз самое серьезное, все с той же целью: выйти на шоссе и на берег Ловати (соединиться со своими). Вода, снег и под снегом вода; ползти нельзя, лежать нельзя, в этом основная трудность. Выйдет ли? Операцию запишу.

15.4.1942

Между нами и Княжьим Клином нет сообщения. Разлилась Ловать. Последние пешеходы прошли по мосту, уже залитому, через который уже шли льдины, 15-го утром.

17.4.1942

На солнце вьются первые мошки. В лесу еще снег, но уже видели первую бабочку. Вчера весь день шел бой за дорогу – очень странный. Это решительный бой, а шел вяло, скучно, без воли к победе, без напряжения: сил нет, и победы не видно.

19.4.1942

Вчера вышел из КП 1079. Направление – Москва. Доберусь ли? И когда? Логвиненко на прощание сказал:

– Вы побывали в орлином гнезде. Смотрите же, не окажитесь простым птенцом.

24.4.1942

Сижу в Пено у контрольного пропускного пункта. Жду попутной машины на Осташков, на Калинин. Преодолел дорогу Княжий Клин – Пено. Километров 30 пешком. Много впечатлений. Это дорога голода. <…> Движения (машин) на дороге нет – распутица, трясина. Хотя дороги в других районах высохли. Подвоза на фронт от Пено нет. Это создает чертовские затруднения. Идут два потока пешеходов – туда пополнением разных возрастов. <…> И оттуда поток раненых <…>.

Много думал. Общий итог: немцы нас не разобьют. Но и они очень сильны <…>.

25.4.1942

Сижу в товарном поезде. Двигаюсь на Бологое. Опять просят «сухарики».

27.4.1942

Проехал Калинин. В Калинине сел на санитарный поезд. Стоим и стоим на маленьких станциях. Скорей бы Москва! Скорей бы работа!

3.5.1942

Начинаю работать после нескольких беспутных дней. Работа – 12 часов в день! И ни рюмки водки до слова «конец»!

11.5.1942

Сегодня одиннадцатое. А сделано немногое. Но, слава Аллаху, «Восьмое декабря» исправлено и, кажется, выйдет. Сегодня (ах, уж сколько было этих «сегодня»!) начинаю работать ритмично, много, днем и вечером. Нашел форму – маленькие рассказы, легко мобильные. Москва после фронта, после голода по дорогам произвела впечатление неожиданного благополучия. Народ живет сытнее, чем в марте. Весна чертовски плохая, до вчерашнего дня почти ежедневно падал мокрый снег. Дороги, говорят, и посейчас непролазны, разбиты даже шоссе. Прошел слух, что немцы прорвались где-то в районе Бологое. Но в сводках – «ничего существенного».

3.6.1942

Скоро двенадцать. Скоро тронемся. Я опять еду на Калининский фронт, в Холму, в панфиловскую дивизию.

Машина (почтовая) грузится, я немного пьян, но все-таки основное запишу. Еду надолго. Еду с открытыми глазами. Знаю, какая опасность мне (нам, панфиловцам) грозит. Мы, вероятно, будем отрезаны, будем пробиваться из окружения или партизанить. Надеюсь, что прикроет лес. Лето началось плохо (Керчь, Харьков). Думаю, на днях последует удар на Калинин и на Бологое (отрезающий нас). Думаю, лето будет очень тяжелым. <…>

Почему еду? Влечет работа, логика работы, которая для меня сильнее всего, сильнее страха смерти. Буду писать о Логвиненко, о Момыш-Улы.

Предполагаю писать на фронте и привезти в Москву к сентябрю-октябрю книжку. Не знаю, выйдет ли, но мой расчет таков.

В Москве были интересные встречи с Твардовским. <…>

Пока все.

Пойду в машину.

4 июня прибыл в Кувшиново.

5    »     Осташков.

6    »     Торопец.

По сводкам все спокойно.

7.6.1942

Сутки просидел в Торопце. Через час, может быть, поедем. Тоска, тоска. Давно не было такого тоскливого, подавленного настроения, как сейчас. Тоскую по архиву. Жалею его. Мечтаю о нем. Думаю, как бы сделать, чтобы он был цел. Архив – это восемь лет труда, восемь лет удачи, погубленных в несколько дней.

Вся жизнь из-за этого сломана. Или, вернее, план жизни сломан. Не будет… лучшего, что я мог бы создать, – «Инженер Макарычев», «Югосталь», «АИК»…

Думаю, как по-новому построить литературную жизнь.

Это новое начинается теперь – с завтрашнего дня.

Что осталось от разгрома? Микулин – это очень-очень важно. Затем – приобретено: Момыш-Улы.

Надо писать современность. Писать упорно, длительно, хорошо.

И быть может, главный мой жанр или, вернее, два главных жанра:

1) записи от первого лица (чьего-нибудь) с характеристикой встречи и 2) записи от первого лица – своего.

Но в общем – дорога еще неясна. Что, что оставлю я грядущим поколениям? Тоска. Щемящая тоска по погибшему архиву.

19.6.1942

Приехал в дивизию 8-го. Уже дорогой узнал, что есть приказ отойти за Ловать. Отход начался 11-го или 12-го. Сегодня 19-е. Наши (75-й полк) ведут сдерживающие бои за Ловатью. 73-й и 77-й заняли оборону по берегу Ловати.

Немцы не сразу заметили отход, еще сутки садили из артиллерии по пустому месту и лишь через двое суток начали наступать. <…>

Я очень долго грустил. Никогда, кажется, не было такой грусти. Был углублен в себя, думал о своей проблеме, склонялся к мысли бросить писательство, вернуться к критике.

Сейчас прошло. Стало спокойнее на душе. Буду писать по-своему хронику эпохи. По-прежнему работаю над Момыш-Улы и отчасти над Логвиненко. Он, Логвиненко, получил новое назначение – начальника политотдела. Договорились, что напишем вместе с ним историю Талгарского полка, к годовщине (к 12-му? – но еще не начали, а времени осталось мало). Момыш-Улы хорошо ко мне относится. Вчера стал продолжать рассказы. Записываю в другой тетради многое из того, что вижу. <…> Я узнаю его все ближе. <…>

Все ли в нем подчинено уму? Нет! Есть кое-что сильнее ума. Гордость!..

21.6.1942

Дождь и дождь! Четвертый, кажется, день моросит дождь. Вообще лета я пока здесь не видал. Вчера был очень продуктивный день – записали с Момыш-Улы две главы, затем его очень интересную беседу с политруками, затем его воспоминания о Панфилове.

Сегодня М.-У. заболел. Кажется, скрутило здорово. Он должен был ехать в лес (задача разведать дорогу на 8–10 км через лес, болота), но не может подняться с постели.

22.6.1942

Дождь и дождь. Дождь целые сутки. Вчера Момыш-Улы на дожде проводил беседу с младшими командирами. Тема: управление отделением в бою. Но половина беседы – о внешнем виде, чистоте, подтянутости.

Вторая половина – как управлять в бою. Значение приказа. Винтовка – грозное оружие. О русских и казахах…

26.6.1942

Вчера и сегодня лето. Жара, солнце. «Скоро рубахи снимем», – говорит один старик. Я попрощался с Момыш-Улы (хотя беседы не закончены), ибо меня вызвал Логвиненко. Вчера пришел в политотдел. Сегодня, наверное, начнем работать. Тихо, мирно. Появляется авиация. Где-то одна, две бомбы. Но в общем – спокойно…

28.6.1942

Провел два дня в Княжьем Клину. Меня туда вызвал Логвиненко. Но беседы так и не состоялись. Ушел обратно к Момыш-Улы. Вчера он очень интересно рассказывал. Был в ударе. Начинаю предчувствовать, что может выйти замечательная книга.

29.6.1942

Сегодня утром на меня напали корреспонденты «Советского гвардейца» и работники штаба. Почему не пишешь в газету? Я отбивался… Но произвело сильное впечатление. Пошел к Логвиненко. Сегодня вырву беседу. Завтра начну писать.

11.7.1942

Все дни работал. Втянулся. Пишу «Волоколамское шоссе». Подвигается неплохо. На нашем фронте – затишье…

23.7.1942

Сводка: бои идут в районе Новочеркасск – Цымлянская. Падает меч истории на голову фашистов. Думал вчера и сегодня. Все дни работал. Написал два листа. Иду к талгарцам. Буду там дней пять. Беседы с Момыш-Улы. Затем в Москву.

3.8.1942

Выехал в Москву.

8.8.1942

Армавир.

15.9.1942

Из Москвы. Грустно.

17.9.1942

Вечером приехали в дивизию. Дорогой благоприятные впечатления. Нет признаков развала. Ненависть к немцам. (Раненый в поезде с раздутой ногой.) Организованность автотранспорта. Мало бензина. Обратно порожняк на буксире. Обратно загружаются песком, чтобы улучшить дорогу. Сейчас даже в автобате есть лошади…

22.10.1942

Очень давно не трогал дневник. А между тем многое произошло. Прежде всего во мне. Я чувствую в себе определенную деградацию. Я уже не прежний Бек. Посерел, потускнел. Рассказываю уже не так живо, не так интересно, богато, как раньше. Нередко замечаю, как изменяет память.

Целый месяц (или, быть может, больше) у меня было угнетенное состояние, какая-то болезнь души. Я просыпался с грустью, ходил с нею и засыпал с нею. Что это было? Переход в другой возраст? Литературные неудачи? Потеря архива? Потеря рукописи о Момыш-Улы? Война? Сам не знаю. Сам себя не понимаю.

Рыкачев сказал мне вчера: «Какое у вас лицо! Щеки висят, тут мешочки. Что с вами? Вы посерели?»

Что со мной? Сам не знаю. <…>

Теперь делаю усилие подняться, преодолеть упадок, войти в форму.

Пишу «Волоколамское шоссе»… Но отвлекаюсь разной шелухой. Мало думаю о работе. Пишу с натугой, будто тащу, вытаскиваю слова из-под толстого слоя сора.

Ставлю себе задачу спасти то, что можно. Быть может – все. Вернуться к прежнему Беку. Не пить. Регулярно работать по восемь часов в день. И между прочим, снова каждый день встречаться с дневником. Записывать военную Москву, записывать себя.

Дисциплинировать себя этим. Поднимать себя этим!

26.10.1942

Позавчера в клубе читал Фадеев из книги «Ленинград»… Военный клуб. Высоко на подоконнике чья-то (кажется, Пастернака) водка – две бутылки. Перцов в военном. Рядом со мной опустившийся, подкошенный войною Г. <…>

Не очень доволен своей работой. Пишу медленно. Нет беглости. Нет разбега. Опять-таки – слово словно вытаскиваешь из-под житейской трухи. Родник не бьет.

Чем преодолеть это? Работой и работой. Думаю в эту неделю достичь разгона.

В образе Момыш-Улы хочется показать, как чудовищная воля соединяется (может соединяться) с тем, чтобы видеть правду (и говорить). <…>

Вообще война воздает и воздает нам что положено – и за нашу силу, и за нашу слабость. <…>