В начале 1942 года, когда фашистов уже отогнали от столицы, ко мне на московскую квартиру зашел Александр Твардовский, который в это время работал корреспондентом фронтовой «Красноармейской правды». А у меня сидел командир 9-й гвардейской дивизии генерал-майор Белобородов, один из героев битвы под Москвой. Шумный, горячий, громкоголосый, полный жизни, он рассказывал нам о своем детстве, юности, прошедших в сибирской глухомани. Говорил, вскакивая с места, громко хохотал, а мы с Твардовским сидели, впившись в него глазами, внимая каждому слову. За генералом пришла машина, нам не хотелось его отпускать, но он очень спешил. Мы обнялись, расцеловались, и какая-то необычная тишина воцарилась после его ухода. Ее нарушил Твардовский.

– Настоящий генерал – русак, – не скрывая восхищения, сказал он. И потом вдруг: – Хочешь, я почитаю тебе своего «Теркина»?

Твардовский читал уже написанные главы из «Василия Теркина», а я – наброски к «Волоколамскому шоссе». Мы поговорили, Твардовский сделал очень точные замечания по поводу моего героя, а потом снова сказал:

– Ну до чего ж русский этот генерал Белобородов…

А перед моими глазами встал ноябрь сорок первого, лесная просека в районе Рузы. Идет вражеский обстрел, ухают мины, так что невольно приходится наклонять голову, а мы углубляемся в лес, где расположен штаб дивизии генерала Белобородова. Навстречу, будто из-под кустов, вдруг вынырнул солдат с ружьем – маленький, плотный, аккуратный. Увидев сопровождавшего меня лейтенанта, он еще больше подобрался и лихо прошел перед нами строевым шагом.

«Эге, – думаю, – эка печатает прямо под носом у врага. Не бывать гитлеровцам в Москве. Не бывать! Никогда!..»

Позже, 8 декабря, я сидел рядом с Белобородовым в подвале каменного дома около станции Гучково. Контрнаступление наших войск началось на рассвете. Фашисты яростно, ожесточенно отстреливались. Но наш напор было трудно приостановить, артиллеристы долбили и долбили врага. Тот день я зафиксировал буквально по минутам, начиная с момента, когда увидел Белобородова. Несмотря на бессонную ночь, он был бодр, полон энергии, сил, готов к немедленным решительным действиям. Вплоть до вечера я не отходил от генерала ни на минуту, а когда стемнело, ушел в составе полка, посланного командованием в обход вражеской группировки.

Мы шли по притихшему заснеженному лесу вытянувшейся колонной, и вдруг разорвалась мина. Но комиссар, возглавлявший колонну, снова двинулся вперед… Ночью мы вышли на шоссе. А утром я увидел Белобородова. Он стремительно выскочил из машины и, размахивая рукой, увлекая всех нас, широко зашагал, почти побежал вперед. Истра была нашей.

Когда через месяц я приехал к нему, чтобы показать гранки уже написанной книги «8 декабря», Белобородов, прочитав, закричал в своей обычной веселой манере:

– А ну, принесите мне дивизионную печать!

Печать принесли, генерал шлепнул ею в конце гранок и размашисто поставил свою подпись.

Книга потом несколько раз переиздавалась, но я до сих пор храню гранки, заверенные дивизионной печатью.

…Совсем недавно мы вместе с Алексеем Сурковым и комиссаром 9-й гвардейской дивизии Бронниковым были на Волоколамском шоссе, в той самой школе, откуда бешено отстреливались гитлеровцы. Около школы сейчас воздвигнут монумент – советский танк. Тридцать лет назад такие танки преградили дорогу фашистам к Москве. В самой школе – музей славы. Здесь собраны портреты участников подмосковной битвы, их письма, книги того времени, карты. Сколько любви и старания вложили в создание этого музея взрослые, какой живой предметный урок преподали они детям!.. Ребята связались со многими людьми, участниками происходивших здесь боев, побывали у них, отыскали интереснейшие человеческие документы.

Мы долго в молчании осматривали музей – и Сурков, которого тогда сотрудники «Красноармейской правды» почтительно называли старшиной корреспондентов, и комиссар Бронников, одним из первых ворвавшийся в освобожденную от врага Истру, и я, работавший в сорок первом корреспондентом журнала «Знамя». И снова перед моими глазами встал тот декабрьский день…