Никогда не любил просыпаться по утрам после обильной выпивки накануне. Ничего, кроме раздражения, это не приносит. Начинаешь вспоминать, что сделал не так и чего вообще не сделал, а надо было бы.

Меня будит солнечный свет, пробивающийся сквозь плотно задернутые шторы. Чувствую: надо брать с места в карьер, чтобы кое-кому из этих ребятишек показалось, что за ними гонится молния. Вообще-то, я парень терпеливый, но бывают моменты, когда нужно действовать безотлагательно. Сейчас один из таких моментов.

Встаю, принимаю душ, пью кофе. Пока пью, думаю о том, как должен был бы вести себя с Генриеттой, но не повел. Думаю, вам понятно, что поведение этой дамочки может быть вызвано двумя вариантами обстоятельств. Она либо запала на меня до такой степени, что была готова рассказать мне все без утайки, или же только делала вид. В любом случае я упустил немало возможностей.

Сидя на краешке кровати, вспоминаю свою учебу в Федеральной школе. Был там один старенький преподаватель. Он постоянно говорил нам: «Действуйте, ребята. Не сидите, ломая голову. Действуйте. Нет подсказок – придумайте их себе. Начните с осмотра помещения. Вступите в разговор с теми, кто там находится. Создайте ситуации, когда те, кто пытается скрыть нужные вам факты, всерьез испугаются и выболтают их вам».

Согласитесь, он был прав. Последую его совету.

Прежде всего вы должны согласиться со мной вот в чем. Те, кто так или иначе замешан в этой истории, играют со мной как с лопухом из приюта для слабоумных. Они решили, что я не умею думать и вообще совсем дремучий – того и гляди трава из ушей полезет. Вся эта публика ведет двойную игру, и каждый старается подставить кого-то другого. Начнем с Бёрделла. Этот парень выставляет себя большим другом Генриетты. Он даже убедил слуг Эймса сказать, что ее тем вечером не было в Нью-Йорке. И он же изо всех сил внушает мне мысль, что это она убила Грэнворта. Фернандес ему помогает. Он делал вид, будто хочет жениться на Генриетте, пока не узнал о ее причастности к приобретению или изготовлению фальшивых облигаций. Тогда он сразу отказался от своего замысла. Да и Бёрделл решил рассказать мне правду (это слово надо поставить в кавычки) только после того, как подумал о возможной связи Генриетты с изготовителями фальшивок.

А что насчет самой Генриетты?

Она просто околачивается на асьенде и ничего не предпринимает, кроме игры со мной. Говорит мне комплименты, признаётся, что я – первый мужчина, который в ней что-то пробудил. Она липнет ко мне, как старый кокаинщик к понюшке. Достаточно лишь откликнуться, и я заполучу потрясающую дамочку.

Знаете, я вполне мог бы закрутить с Генриеттой. Но я не позволю себе шашней с дамочками, подозреваемыми в убийстве. Это помешало бы выполнению задания. Тем более она знает, чем я занимаюсь, и пусть не обижается, если все ее «откровенные признания» я отношу к попытке обмануть меня самым наглым образом.

Возможно, кто-то из ее окружения вскоре очень удивится, что дамочка попала в оборот, поскольку я приступаю к осуществлению замысла, появившегося у меня еще ночью.

И меня с пути не собьешь. Если Генриетта, Бёрделл или еще кто-то думают, что они могут отвлечь мое внимание и я сверну не туда, пусть всерьез пошевелят извилинами.

В этой работе меня сейчас интересуют только два момента, и, когда я их назову, думаю, вы со мной согласитесь. Первый: я очень хочу знать, в каком умственном состоянии находился Грэнворт Эймс накануне гибели. Все указывало на то, что у парня не было никаких предпосылок кончать с собой. Он был при деньгах. Медицинское освидетельствование, которое он прошел по настоянию страховой компании, показало, что он совершенно здоров. Я никак не склонен верить, будто он решил расстаться с жизнью из-за угроз Генриетты бросить его и подать на развод. С какой стати? Фернандес говорил, что босс встречался со множеством женщин. Да плевать ему на чьи-то анонимные письма и скандал, который закатила жена. Его попытка совершить самоубийство два года назад ни о чем не говорит. Он тогда упился до беспамятства и не отдавал отчета своим действиям.

Говоря о желании начать жизнь с чистого листа, возможно, Грэнворт сказал правду. Он действительно хотел этого. Никто в здравом уме не станет оформлять страховой полис с приличной суммой взносов, чтобы потом кувырнуться с причала в воду. Особенно зная о пункте, внесенном в договор. Если забыли, напомню: в случае самоубийства клиента договор с ним аннулируется. Так что никаких выплат.

Получается, Грэнворт наплевал на свои недавние планы и покончил с собой? Что-то тут не так.

Второй момент: Полетта Бенито. Узнав о ее существовании, многие подумают о причастности этой дамочки к случившемуся. Я так не думаю. Если бы Бёрделл и Фернандес хотели поставить ее под удар, они бы сделали это не задумываясь. Никто не считал ее роль в этом деле достаточно серьезной, а умолчали они о Полетте только потому, что старались сосредоточить все мое внимание на Генриетте.

Интуиция подсказывает мне: эта дамочка Полетта что-то знает. Если она была близка с Грэнвортом, он наверняка рассказывал ей о жене. Возможно, Полетта знает о Генриетте нечто такое, что прольет свет на историю с фальшивыми облигациями. Чувствую, мне нужно как можно скорее увидеться с Полеттой. Вот только намеченные дела закончу. Этой цыпочке придется многое мне рассказать, а ее нахождение в Мексике, вне юрисдикции Штатов, ничего не значит. Сонойта, где она обитает, стоит практически на границе с Аризоной. Если понадобится, я силой увезу Полетту на американскую территорию и заставлю говорить. Не стану дожидаться процедуры экстрадиции. Говорю вам: если понадобится, я ее за волосы перетащу через границу.

Думаю, вы поняли, что я взялся за дело всерьез, поскольку меня разозлили игры, в которые со мной пытаются играть. Кто-то стремится меня облапошить, а такие штучки мне очень не нравятся.

Звоню Меттсу – начальнику полиции Палм-Спрингс. Мы быстро обговариваем дальнейшие действия.

Меттс – хороший парень и мозгами не обижен. И еще он настроен мне помогать, что среди копов встречается не часто. Ну не питают они особой любви к федералам.

Решаем действовать так. Он берет двух ребят из дорожной полиции и отправляет их на асьенду за Генриеттой. К одиннадцати часам ее привезут в кабинет Меттса. А в половине первого, когда Перьера и Фернандес забеспокоятся, те же копы явятся вторично за обоими героями. После этого начнется основное представление.

Готовлюсь к предстоящему спектаклю. Надеваю модный серый костюм и светло-серую фетровую шляпу. Повязываю серебристый галстук. Прямо-таки парень-везунчик, успевший посмотреть жизнь в разных местах. В таком виде появляюсь у Меттса и непринужденно здороваюсь.

Меттс уступает мне свой кабинет и угощает сигарой. Сажусь и жду.

Вскоре копы приводят Генриетту. Дамочка удивлена, что не мешает ей оставаться привлекательной. Черт побери, умеет же она выбирать одежду!

На ней жакет лимонного цвета, явно сшитый на заказ там, где умеют делать такие штучки. Его дополняет коричневая шелковая юбка и панама под цвет жакета, украшенная коричневой лентой. Добавьте к этому коричнево-белые кожаные туфельки и шелковые чулки телесного цвета.

– Доброе утро, Лемми, – произносит она, словно мы с ней давние друзья. Потом улыбается и спрашивает: – Что происходит? Я никак под арестом? И я бы очень попросила вас снять шляпу в присутствии леди.

– Перебьетесь, сестренка, – отвечаю ей. – И послушайте меня. Я пока не решил, как поступить: арестовать вас, оставить на свободе как важного свидетеля или допросить с пристрастием. Но когда я говорю с подозреваемыми, шляпу снимать я не обязан, если мне этого не хочется. Ваши правила хорошего тона оставьте при себе, а то вы начинаете меня утомлять. Это понятно?

Генриетта смотрит на меня так, словно ей залепили дубинкой между глаз. Вам интересно, удивлена ли она? Честно говоря, плевать мне на ее удивление. Ночью она разыгрывала передо мной спектакль и, видимо, решила, что теперь может водить меня на веревочке. А утром – такой сюрприз! Тут не только удивление, но и дрожь возьмет.

– Понятно. – Ее тон стал совсем холодным. – И что дальше?

– А вот что, дорогуша. Я решил возобновить следствие по делу о смерти вашего мужа. Я пришел к выводу, что Грэнворт Эймс был убит. Подозреваю, вы знаете гораздо больше, чем рассказали до сих пор. Я также склонен считать, что вы утаиваете от меня свою причастность к появлению фальшивых облигаций. Я могу выдвинуть против вас обвинение в попытке обналичить в банке Палм-Спрингс фальшивую именную долларовую облигацию, заранее зная, что она фальшивая. Как вам такой расклад?

– Меня это особо не интересует, – отвечает Генриетта. – Мне вообще не нравится происходящее, особенно ваше сегодняшнее поведение. Вы ведете себя как свинья. Наверное, после минувшей ночи вы подумали…

– Довольно глупостей, Генриетта, – отвечаю я. – И оставьте эти ваши штучки. Думаете, прежде дамочки не пытались провести меня на мякине? Это старые уловки. Вы опасались, что я арестую вас прямо на ранчо, и решили охмурить меня по полной. А вдруг раскатаю губу и поддамся? Только не забывайте: парни тоже умеют облапошивать дамочек. Просто методы у них несколько другие.

– Да, – усмехается она. – Догадываюсь, зачем вы устроили Фернандесу весь этот мордобой. Хотели мне показать, что вы настоящий, порядочный мужчина, а не дешевый бахвалящийся федеральный коп. Теперь мне понятно.

– Отлично, сестренка. Уж какой есть. И теперь, когда картинка в вашей головке прояснилась, вы ответите на мои вопросы, иначе вам станет очень не по себе.

– Неужели? – дерзко спрашивает она. – А вдруг я не захочу на них отвечать? Что, если я вообще не отвечу ни на один вопрос, пока здесь не появится адвокат?

– Ну что ж, желаете адвоката – будет вам адвокат. Но если он здесь появится, вас сегодня же отправят в Нью-Йорк, чтобы тамошняя полиция поговорила с вами по-другому. Уж они-то вытрясут из вас все, что им нужно. Можете звонить вашему адвокату.

Генриетта снова улыбается. Насмешливо. Она смотрит на меня как на что-то мерзкое, выползшее из-под камня.

– Я понимаю свое положение, поэтому отвечу на ваши вопросы. Только чертовски жаль, что я не мужчина. Я бы сейчас отдубасила вас вдоль и поперек и выбила бы все ваше поганое самодовольство и тщеславие. И вот еще что, – Генриетта все больше входит в раж, – я нашла для вас более подходящее имя. Напрасно вас назвали Лемми. Вас следовало бы назвать Паршивцем. Это имя лучше отражает вашу натуру.

Достаю лист бумаги, беру из стаканчика карандаш, потом жду. Подняв глаза, вижу, как Генриетта вынимает из сумочки сигарету.

– А кто вам разрешил курить? – спрашиваю я. – Вы находитесь в отделении полиции. Задержанным курить запрещено. Уберите сигарету.

Генриетта вспыхивает, краснеет от злости, но убирает пачку обратно. Я одновременно достаю из кармана пачку «Кэмела» и неторопливо выуживаю сигарету. Она смотрит, как я закуриваю. Чувствуется, Генриетта готова убить меня на месте и не пожалеть о содеянном.

– Хватит артачиться, – говорю ей. – Приступим к вопросам. Какая одежда была на вас вечером двенадцатого января, когда вы приехали из Коннектикута в Нью-Йорк? Начните со шляпы.

Она улыбается. Эта дамочка всерьез умеет выводить из себя.

– Могу и не вспомнить. Как-никак прошло больше полугода. Но постараюсь. Вы, наверное, хотите знать все, вплоть до цвета моего нижнего белья.

Генриетта награждает меня еще одной язвительной улыбкой, густо пропитанной ядом.

– По правде говоря, я как-то не подумал о вашем нижнем белье, – усмехаюсь я. – Но раз уж вы вспомнили, расскажете и о нем!

Она вскакивает со стула.

– Вы гнусная горилла! – заявляет она, побелев от ярости. – Я…

– Садитесь, сестренка, и довольно ваших выплесков, – говорю ей. – Мне нужно описание одежды, которая в тот вечер была на вас, включая цвет нижнего белья. Как помните, вы сами предложили. Если вздумаете упрямиться, мое терпение лопнет. Тогда я позову надзирательницу. Она вас обыщет, потом разденет догола и сфотографирует на предмет родимых пятен. Кстати, они очень помогают в поисках. Так что больше не злите меня и отвечайте на мои вопросы как пай-девочка.

Генриетта плюхается на стул. Она почти задыхается от злости.

– Итак, дорогуша, – спокойным и почти нежным голосом говорю я. – Возвращаемся к вашей одежде. Начнем с головы. Какая шляпа была на вас?

Проходит минуты две, прежде чем Генриетта вновь обретает способность говорить. Вижу ее трясущиеся руки. Наконец она раскрывает рот.

– На мне была не шляпа, а шапочка из каракуля, – дрожащим голосом произносит она. – Такие шапочки называют «ток»[8], но вы вряд ли об этом знаете. На мне была цигейковая шуба. Под шубой – черный костюм и белая шелковая блузка. На ногах – бежевые чулки и черные кожаные туфли на высоком каблуке с серебряными пряжками. На руках – черные замшевые перчатки с раструбом.

– Какой изящный гардероб, – усмехаюсь я. – Жаль, я не видел вас в тот момент. Должно быть, выглядели как с обложки журнала. Кстати, как насчет нижнего белья?

Я серьезнейшим образом смотрю на нее. Генриетта поднимает голову. Наши глаза встречаются. Она краснеет и переводит взгляд в пол. Потом выпячивает подбородок и говорит:

– Этот цвет называют eau-de-Nil[9], но вы вряд ли сумеете правильно написать его название.

– Почему же? Я был знаком с дамочками, которые носили панталончики такого цвета, только они не делали из этого тайны.

Нажимаю кнопку звонка. Входит полицейский. Генриетта решила, что допрос окончен. Она вскакивает со стула, хватает сумочку и поворачивается к двери, но тут снова слышит мой голос:

– Отведите миссис Эймс в дактилоскопический отдел. Пусть с нее снимут отпечатки пальцев. Затем пусть сфотографируют в профиль и анфас, в шляпе и без.

Генриетта стремительно поворачивается. Глаза ее пылают. Кажется, она вот-вот бросится ко мне и вцепится в горло. Но полицейский своей ручищей преграждает ей путь, потом берет под локоть и ведет к двери.

– Вы… вы мерзавец! – шипит она, обернувшись ко мне.

– Ай-ай-ай, Генриетта! – отвечаю я, грозя ей пальцем. – Нельзя так разговаривать со своим маленьким дружком Лемми!.. Сержант, когда сделают все, о чем я просил, снова приведите ее сюда.

Они уходят. Смотрю на часы. Начало первого. Снова нажимаю кнопку звонка. Входит другой полицейский. Похоже, Меттс держит тут целый отряд для выполнения моих поручений. Полицейский спрашивает, какие будут распоряжения.

Говорю, что к половине первого его сослуживцы должны привезти в отделение Перьеру и Фернандеса. Когда их доставят, пусть сразу не ведут ко мне, а ждут моего сигнала. Я дам два звонка. Парень говорит, что понял, и уходит.

Просматриваю список одежды Генриетты в тот вечер, вношу кое-какие поправки, затем иду в соседний кабинет и прошу стенографиста напечатать мне этот список в трех экземплярах.

Пока он работает, закуриваю очередную сигарету и смотрю в окно. Вскоре подъезжает полицейский фургон. Открывается задняя дверца, и оттуда выводят Перьеру и Фернандеса. Вид у обоих птенчиков более чем удивленный. Возвращаюсь в кабинет Меттса, усаживаюсь и укладываю ноги на стол.

Через несколько минут возвращается первый полицейский и приводит Генриетту.

– Все в порядке? – спрашиваю его.

Он отвечает, что да. С нее сняли отпечатки пальцев, сфотографировали, как я просил, и завели карточку в картотеке.

Я благодарю парня и говорю, что он может идти. Он уходит, а Генриетта остается стоять посреди кабинета.

Она смотрит на меня так, словно я большущий ком грязи. Ее глаза скользят по мне от шляпы и до подошв ботинок. Забыл сказать, что мои щиколотки покоятся на сигарном ящике Меттса. Оглядев меня таким образом, дамочка кривит губы. Кажется, ее вот-вот стошнит.

В этот момент я дважды нажимаю кнопку, которая находится с внутренней стороны стола и Генриетте не видна. Через считаные секунды два рослых копа вводят Перьеру и Фернандеса.

Отпускаю полицейских и приветливо машу задержанным.

– Присаживайтесь, парни, – весело говорю им. – Хочу с вами поговорить.

Взмахом руки указываю на диван у стенки. Генриетта продолжает стоять.

Оба садятся.

– Перьера, сейчас я кое о чем тебя попрошу. Только будь предельно внимателен. Если проколешься, пощады от меня не жди. – Указываю на Генриетту и продолжаю: – Речь об этой дамочке. Я пока не решил, какое именно обвинение ей предъявить, но в штате Нью-Йорк ее очень хотят видеть в качестве главного свидетеля. У здешнего начальника полиции Меттса нет свободных камер, чтобы оставить ее под присмотром до моего возвращения. Мне надо будет уехать на несколько дней. Поэтому Меттс намерен официально поручить тебе надзор за ней, пока она нам не понадобится. Задача понятна?

Он кивает.

Поворачиваюсь к Генриетте:

– Дорогуша, вы слышали мои слова? Я отпускаю вас. Возвращайтесь на асьенду «Альтмира», пока я вас не вызову. И не вздумайте покидать пределы Палм-Спрингс, иначе мигом арестую. Теперь освободите кабинет. Когда выйдете отсюда, можете накуриться до посинения. До свидания, малышка. Мы еще встретимся.

Небрежно щелкаю пальцем по шляпе, отчего она сползает, прикрыв мне один глаз. Потом покачиваю носками ботинок. Все так, как я и рассчитывал: дамочка взрывается.

– Да, – по-змеиному шипит она. – Мы обязательно встретимся! Если думаете, что вам это сойдет с рук, вы жестоко ошибаетесь! – продолжает Генриетта, распаляясь все сильнее. – Вы тщеславная, дерзкая, грубая горилла! Прав носить жетон федерального агента и помыкать местной полицией у вас не больше, чем у самого последнего грязного эмигранта, нелегально пробравшегося в нашу страну. В вас нет ничего, кроме дешевой рисовки и бахвальства. Наступит день, когда я заставлю вас корчиться в муках за те унижения, что претерпела сегодня. А это вам на прощание!

Генриетта подлетает к столу раньше, чем я успеваю отреагировать, наклоняется и кулаком лупит меня по физиономии. Скажу честно: она застала меня врасплох.

Не задерживаясь ни секунды, Генриетта разворачивается и, стуча каблуками, стремительно выходит из кабинета. Дамочка здорово умеет ходить на высоких каблуках.

Фернандес улыбается.

– Кажется, ей что-то не понравилось, – ехидно говорит он.

Я смеюсь и отвечаю:

– Тебе на ее месте тоже не понравилось бы.

Спускаю ноги со стола. В этот момент входит стенограф, неся три экземпляра списка нарядов Генриетты.

– Теперь разговор к тебе, Фернандес. У меня возникла идея. Мы можем уличить Генриетту в убийстве Эймса. Как только ей будет предъявлено основное обвинение, думаю, я сумею вытащить из нее и все, что касается фальшивых облигаций. Но вначале мне нужно доказать, что женщиной, находившейся в машине с Эймсом, была именно она. Когда я это сделаю, ей будет уже не отвертеться. Ей светит пожизненное. Когда она это прочувствует, то станет очень разговорчивой и расскажет обо всем, что помогло бы ей скостить срок.

Теперь о том, как мы это провернем. Утром я учинил ей жесткий допрос и заставил вспомнить всю одежду, какая была на ней вечером двенадцатого января, накануне гибели Грэнфорда.

Встаю и протягиваю Фернандесу экземпляр списка. Он долго вчитывается в каждый пункт.

– Ты когда-нибудь видел на ней что-то из этих вещей?

– Шубу и шапочку вроде помню, – отвечает он. – Но про тот день сказать не могу. У меня был выходной, и ее я вообще не видел.

– Ты не видел, зато видели двое других. Прежде всего, горничная, служившая у Эймсов. Наверняка она помогала хозяйке собирать чемодан и, может, даже провожала в Хартфорд.

– Точно! – обрадованно восклицает Фернандес. – Мари Дюбинэ точно знает. Я тебе расскажу, как ее найти. Она по-прежнему в Нью-Йорке. Устроилась в семью Джона Вайефорда горничной к его жене. Она такие вещи помнит. Мари вообще девица сообразительная. И забывчивостью не страдает.

– Прекрасно, – говорю я. – А кроме нее, есть еще ночной сторож с Коттонс-Уорф. Думаю, зрение у парня нормальное и он видел, как была одета женщина, вышедшая из машины. Цигейковую шубу он явно запомнил. Этот список я отвезу в Нью-Йорк. Пусть горничная и сторож посмотрят. Тамошние копы их вызовут. Если оба узнают одежду, я мигом возвращаюсь сюда и арестовываю Генриетту. Я крепко уверен, что это она ухлопала Эймса.

И вот еще, Фернандес. Пожалуй, я ошибся. По моей машине стрелял не ты. Может, это вообще был не мужчина, а дамочка.

Смотрю на него со всем простодушием, на какое способен.

Он улыбается.

– Ты точно ошибся, – говорит Фернандес. – Конечно, это был не я. Я был с Перьерой и еще с двумя парнями. А что до Генриетты… Мне, конечно, она нравится, но я вовсе не намерен ее покрывать. Скорее всего, ты прав насчет того, что это она грохнула Грэнворта. С другой стороны, жаль мне ее. Видная дамочка.

– Не то слово. Но все беды случаются как раз из-за видных дамочек. И убивать они умеют похлеще парней. Им вообще на все плевать.

Встаю из-за стола.

– Ну что, парни. Возвращайтесь на асьенду, – говорю им. – Не забывай, Перьера: ты за Генриетту отвечаешь головой. А тебе, Фернандес, спасибо за подсказку про горничную. Я займусь этим вплотную.

Они уходят. Я снова сажусь за стол и начинаю думать. Надеюсь, моя уловка сработает. Если нет… тогда дело примет весьма паршивый оборот.

В кабинет вбегает Меттс. Рот у него до ушей.

– Здорово ты разозлил эту дамочку, – говорил он. – Я даже испугался, как бы она тебе череп не размозжила. Из соседней комнаты мне все было хорошо слышно. Никак не мог пропустить этот спектакль. У нас такое редко бывает.

Он протягивает мне отпечатанные фотографии Генриетты, дактилоскопическую карточку и карточку с ее данными. Я веером раскладываю все это на столе.

– И куда ты двинешься отсюда? – спрашивает Меттс. – Ты же меня не посвятил до конца в свои планы. Но я восхищен твоими методами работы. Так просто и так классно. Тебе еще нужна моя помощь?

– Да. Всего-навсего две малюсенькие просьбы. Распусти по городу слух, что я отправился в Нью-Йорк и вернусь через неделю, а то и позже. Пока меня не будет, присматривай за асьендой «Альтмира», чтобы Генриетта не выкинула какой-нибудь фортель и не сбежала… И третья просьба: арендуй мне самолет. Надо проветриться.

– Так ты собираешься лететь отсюда в Нью-Йорк? – спрашивает он.

– Нью-Йорк – это для отвода глаз. Я полечу в Юму, а оттуда поеду вдоль границы прямиком в Мексику. Надо проведать одну дамочку.

Он улыбается:

– Лемми, а она красивая, эта дамочка?

– Пока не знаю. Я ее еще не видел, но, думаю, ей пора со мной познакомиться. Так ты поищешь мне самолет?

Он кивает и уходит. Я снимаю трубку, звоню на телеграф и диктую шифрованную телеграмму в Нью-Йоркское отделение нашего Бюро. Отправляю им весь список одежды Генриетты и прошу показать его Мари Дюбинэ и сторожу с Коттонс-Уорф, а их ответы прислать мне телеграфом в Палм-Спрингс. Ничего, полежат до моего возвращения.

Едва успеваю продиктовать текст телеграммы, появляется Меттс. Он звонил по другой линии и договорился насчет самолета. Приятный человек этот Меттс. Сегодня у него хорошее настроение, и он разговорчивее обычного.

Я рассматриваю сделанные фотографии Генриетты, затем пододвигаю к себе ее учетную карточку.

ГЕНРИЕТТА МАРЕЛЛА ЧАРЛЬСВОРТ ЭЙМС. Вдова. Жена Грэнворта Эймса, покончившего с собой в ночь с 12 на 13 января 1936 года. Рост: пять футов и семь с половиной дюймов. Брюнетка. Глаза синие. Цвет лица здоровый, черты правильные. Фигура стройная. Осанка прямая. Речь грамотная. Голос мелодичный. Вес 135 фунтов.

Вполне убедительный словесный портрет. Смотрю на отпечатки пальцев. Здешние ребята постарались. Фотографии тоже получились отличными.

– Прекрасная работа, начальник, – говорю Меттсу. – Хороший персонал ты подобрал.

Он подходит, встает рядом и смотрит на снимки и карточки.

– У тебя из-за меня прибавилось хлопот, – продолжаю я. – Надеюсь, ты не рассердишься, если я поступлю с этими материалами по-своему?

– Это как? – недоумевает он.

Я рву сначала фотографии, затем дактилоскопическую карточку, потом учетную карточку и бросаю клочки в мусорную корзину.

Меттс с выпученными глазами смотрит на меня.

Я улыбаюсь:

– Не сердись, начальник. Мне нужно было это провернуть. Такая уж у меня тактика действий. Еще раз спасибо и до встречи!

Я ухожу. Меня зовет Мексика.