Опять еду на асьенду.

По пути напряженно думаю. Подозреваю, что этот хмырь Фернандес знает гораздо больше, чем говорит. Рассказать про цыпочку Полетту Бенито его заставил страх, что я наделаю ему дырок в животе. Сомневаюсь, будто у него существует подобие кодекса чести или какие-то обязательства перед мертвым Эймсом. Просто он понял, что я знаю о существовании любовницы Грэнворта.

Но мне интересно, зачем он все-таки пытался меня разубедить в существовании пассии Эймса и обвинить Генриетту во вранье. Похоже, у Бёрделла и Фернандеса есть общая линия поведения, которой они придерживаются. Но что они затевают или уже затеяли – этого я, хоть убей, не понимаю.

Может оказаться так, что Фернандес, Бёрделл, Генриетта и Мэлони ведут общую игру. Я знавал преступников, у которых были прирожденные актерские данные. Печальнее всего, что в расследовании дела о фальшивых облигациях я практически никуда не продвинулся.

Но один факт очень уж красноречив. И Лэнгдону Бёрделлу, и Фернандесу зачем-то надо, чтобы я считал Генриетту убийцей Грэнворта. Все их слова и поведение буквально подталкивают меня в этом направлении.

Следующим моим шагом будет визит к Полетте Бенито. Думаю, она расскажет мне про Грэнворта Эймса больше, чем кто-либо другой. Если Грэнворт действительно увивался за ней и был готов ради нее бросить такую красавицу, как Генриетта, значит эта дамочка обладает чем-то таким, чего нет у других. Должно быть, женщина она очень непростая. Почему-то мне кажется, что у Грэнворта не было от нее никаких тайн.

Надеюсь, вы и без меня заметили одну особенность: каждый никчемный парень тешит себя сказками, что стремится к отношениям с достойной женщиной, но в конечном счете всегда сходится с цыпочкой, у которой с ним много общего. Он снижает планку, поскольку такая дамочка говорит на понятном ему языке и разделяет его жизненные принципы. Возможно, рядом с Генриеттой Грэнворт ощущал себя ничтожеством, поскольку она превосходила его по всем статьям. Устав от совершенства жены, он находит себе Полетту. Та знает, как себя вести с мужчинами вроде него. В девяти случаях из десяти подобное притягивается к подобному.

Вспоминаю одну утонченную молодую цыпочку из Миннесоты. Ее папочка хотел, чтобы она вышла за молодого богослова, который постоянно бывал у них дома, но она не желала и смотреть на того парня. И в одну прекрасную ночь сбежала с бандитом, умевшим палить из двух пистолетов сразу. Кончилось тем, что его взяли за убийство и отправили на электрический стул. Утонченная цыпочка как ни в чем не бывало возвращается домой и выходит за богослова. И уже никаких капризов. Думаю, не хлебни она жизни с бандитом, не сумела бы оценить достоинств парня, которого с самого начала прочили ей в мужья.

Мне не дает покоя одна мысль. Бёрделл, Фернандес и все, кто играет вместе с ними, словно подталкивают меня к аресту Генриетты. Узнав, что в тот вечер она была в Нью-Йорке, я склонен подозревать о ее осведомленности насчет фальшивых облигаций. Многим выгодно, чтобы такая свидетельница, как она, поскорее отправилась за решетку.

Почему я до сих пор не арестовал Генриетту? Потому что этого от меня и ожидают, а я не из тех парней, кто оправдывает чужие ожидания. Потому я и пересказал Фернандесу историю, услышанную от Генриетты. Хотелось увидеть его реакцию. Я догадывался, что этот мерзавец начнет обвинять Генриетту во вранье. Но сам-то он знает о случившемся только с чужих слов, поскольку в тот вечер находился у себя дома.

Подкатываю к задворкам асьенды. Оставляю машину и вхожу через парадный вход. Лунный свет облагораживает старые глинобитные стены, делая их похожими на мраморные. Повсюду протянулись длинные тени. Сказка, да и только.

Внутри застаю полумрак. Музыканты убирают гитары, готовясь уходить. Столики пустуют. Взглянув на галерею, вижу парня с дамочкой, входящих в игорную комнату. Похоже, Перьера опять припозднился ради картежных игр.

А вот и он, легок на помине. Перьера выходит из кладовой, поднимает откидную доску стойки и направляется прямо ко мне.

– Мистер Коушен… – произносит он, противно растягивая гласные. – У нас тут сегодня игра. Так сказать, для узкого круга. Знаю, это противозаконно. Но вы не будете возражать? Это ж вроде не по вашей части.

– Угадал. Не буду. Я федеральный агент, а не местный коп, и мне нет дела до тех, кто нарушает законы штата по части азартных игр. Я просто поднимусь и взгляну.

Он бормочет «конечно-конечно» и благодарит меня. Вид у парня такой довольный, словно я подарил ему тысячу «зеленых». Я вам уже говорил, что невзлюбил Перьеру с первого взгляда. От него того и жди какой-нибудь пакости. Лично я с удовольствием въехал бы ему по роже, но сейчас у меня другие заботы. Пусть он и остальные думают, что обвели меня вокруг пальца. По их мнению, агенты – сплошь чурбаны и я такой же. Усыплю их бдительность. Рано или поздно кто-то из них обязательно допустит какой-нибудь ляп, и тогда я пойму, как действовать дальше.

Поднимаюсь в игорную комнату. Там далеко не «узкий круг». Вижу Мэлони, Генриетту, шестерых или семерых парней и нескольких дамочек. Официант разносит выпивку. За угловым столом играют в фараон, а за центральным только началась игра в покер.

Я хожу по комнате, выпиваю порцию ржаного виски и просто смотрю. Генриетта играет в покер. Скорее всего, за счет заведения. Перед Мэлони высится груда фишек. Чувствуется, парень доволен. Наконец-то ему повезло. Перьера просто ходит по комнате – само радушие и учтивость. Такая милая игорная ночь. Не хватает лишь Фернандеса. Но он сейчас сидит в своем уютном логове и размышляет.

Вас интересует предмет его размышлений. Скорее всего, это Полетта Бенито, о которой ему пришлось рассказать под дулом моего пистолета.

Фернандес не из болтливых и про эту цыпочку рассказал мне лишь потому, что перепугался за собственную шкуру. Увидев наставленный пистолет, он изрядно струхнул. А поступил я так, поскольку интуиция мне подсказывает: Генриетта во всей этой истории – не единственная дамочка. Одно то, что Бёрделл, при всей своей болтливости, ни словом не обмолвился о другой женщине, лишь укрепило мои подозрения. Даже когда он рассказывал, как Генриетта чуть ли не выкрала свои письма, он промолчал насчет того, имелись ли у нее основания их писать.

Не будь у Грэнворта любовницы, Бёрделл охотно рассказал бы мне о странной подозрительности миссис Эймс. Но он умолчал о существовании женщины, из-за которой Генриетта приехала в Нью-Йорк. Это одна из причин, почему я считаю, что Генриетта сказала мне правду.

Я рассчитывал взять Фернандеса на испуг, и у меня получилось. Как вы помните, Бёрделл по телефону хвастался Фернандесу, как скормил мне свою историю и я поверил. Оба даже не подозревали, что их разговор прослушивался и стенографировался.

И еще такой момент. Фернандес рассказывает мне, как хотел было жениться на Генриетте, однако передумал. Снова вспомним их телефонный разговор. Бёрделл велел Фернандесу поторопиться с брачными делами. Почему же он вдруг передумал? Он был в полной уверенности, что я арестую Генриетту и тогда им станет легче проворачивать свои делишки. И вдруг я беру его на мушку, заставляя назвать имя и адрес любовницы Грэнворта.

Дальнейшее развитие событий видится мне так. Когда я доберусь до этой Полетты Бенито – а я до нее обязательно доберусь, – ее уже предупредят. Ставлю коктейль «Виски сауэр» против всего пива Бруклина, что Фернандес или кто-то другой сообщит ей две неприятные новости. Во-первых, ее имя раскрыто. А во-вторых – малыш Лемми втихаря нанесет ей визит. Насчет визита они правы, только я нанесу его так, как они не ожидают.

Парни, которые устроили эту сомнительную игру, допускают одну большую ошибку, и я скажу какую.

Они слишком много внимания уделяют смерти Грэнворта Эймса. Ход их рассуждений таков: если его смерть можно на кого-то повесить, и тогда это станет убийством, я решу, что убийца наверняка причастен к созданию фальшивых облигаций. По их мнению, так мне будет проще всего закрыть дело. Но как же они ошибаются! Я никогда не избирал простых путей и добивался успеха в предыдущих делах только потому, что делал упор на разговоры с людьми, а не на суетню вокруг событий. Разговаривать полезно даже с потенциальными преступниками; особенно если говоришь им правду. Рано или поздно они обязательно на чем-то проколются, и у тебя появится зацепка.

Я уже говорил и повторяю: мое главное задание – расследование дела о фальшивых ценных бумагах. Смерть не значит для меня ровным счетом ничего, и я скажу почему. Люди всегда умирают, или их убивают. Схватить убийцу – благое дело. И потом, сам по себе Эймс не ахти какая шишка и серьезного интереса не представляет. А вот крупная организация, занимающаяся выпуском фальшивок, – предмет пристального интереса. Те, кто выпустил фальшивые именные долларовые облигации на сумму двести тысяч долларов, явно достойны внимания Дяди Сэма. Даже если Генриетта просто купила фальшивые облигации у каких-то ловкачей или заказала их изготовление, вопрос изготовителей не теряет своей остроты. Мы столкнулись с фальшивками высочайшего качества. Управляющий банком не сразу распознал подделку. Да и Меттс говорил, что еще не видел такой качественной работы.

Смотрю на Генриетту и улыбаюсь. Ей пришли хорошие карты, и она выиграла около полусотни долларов. В ответ она тоже улыбается, дружески так. Знаете, приятно было смотреть, как она своими изящными пальчиками сгребает фишки.

Выглядит она шикарно. Плечи прикрыты прозрачной накидкой из шифона или чего-то похожего. Всякий раз, когда она двигает рукой и поводит плечиком, на это стоит посмотреть.

Она встает, отдает фишки Перьере. Тот достает из кармана деньги и отсчитывает ей выигрыш. Потом она бросает взгляд на Мэлони. Тот вопросительно смотрит на нее – не надо ли ей чего. Она качает головой и тут же смотрит на меня. Я расшифровываю это так: «Тебе лучше исчезнуть, поскольку мне нужно пообщаться с Коушеном». Делаю вид, что слежу за игрой и ничего не заметил.

Потом она подходит ко мне.

– Быть может, мистер Лемьюэл Коушен, бравый федеральный агент, отвезет одинокую женщину домой? – спрашивает она. – Или он слишком занят?

Теперь понятно. Когда Мэлони посмотрел на нее, спрашивая взглядом, не отвезти ли ее домой, она ответила «нет», показывая, что обратится ко мне. Похоже, дамочка что-то задумала.

Улыбаюсь ей во весь рот:

– Разве я могу допустить, чтобы вы шли пешком? Хотите, чтобы я отвез вас на ваше ранчо?

Она отвечает «да». Прощаюсь со всеми и вслед за ней спускаюсь вниз. Генриетта остается ждать у входа. Я подгоняю машину, и мы уезжаем.

Вовсю светит луна. Когда машина трогается, воздушный поток приносит ароматную волну – запах духов Генриетты. Гвоздика. Меня всегда будоражил этот аромат. Обычно он бывает густым и пряным, но сейчас легкий и приятный. Вы догадались, о чем я сейчас думаю. Естественно, о той ночи, когда я впервые проник в ее жилище и меня окутало запахом гвоздики. Я помню все ее туфельки и сапожки, поставленные в ряд, и вдруг меня ошарашивает мысль. Похоже, я проявляю к этой дамочке чрезмерный интерес. Лучше не терять бдительности, иначе к моменту ареста я, чего доброго, втюрюсь в нее.

Это одна из печальных сторон работы людей нашей профессии. С ней сталкиваются что полицейские всех уровней, что федеральные агенты. На их пути появляются красивые дамочки. Почему? Да потому, что именно красотки попадают в разные неприятные истории. Вы хоть раз слышали, чтобы в беду попала какая-нибудь грымза, у которой лицо похоже на железнодорожную насыпь? Если парень нашей профессии видит красивое личико, фигурку и ножки и слышит мелодичный голосок, но не проявляет должной бдительности, он как пить дать провалит задание.

– Джим Мэлони хотел отвезти меня домой, – нарушает молчание Генриетта, – но я подумала: поеду-ка я лучше с вами.

Я улыбаюсь:

– Знаю. Я видел, как вы оба переговаривались глазами. Наверное, у вас что-то на уме.

– Интересно, мистер Коушен, много ли ускользает от вашего внимания? – со смехом спрашивает она.

– Теперь немногое. А бывали времена, когда меня застигали врасплох. Как-то служебные дела занесли меня в Лондон, и оказался я в квартире близ Бейкер-стрит. Там есть квартал бывших конюшен, переделанных под жилье. И в этой милой квартирке одна дамочка по имени Лотти Фриш выстрелила в меня прямо из своей сумочки, когда я думал, будто она ищет там записку. Я и не подозревал о ее уловке, пока милашка Лотти не продырявила мне руку пулей двадцать второго калибра. Вот вам наглядный пример того, как важно быть предельно внимательным.

Она тихо вздыхает.

– Наверное, вы повидали то, что называется настоящей жизнью, – говорит она.

Искоса смотрю на нее:

– Да. Я повидал и то, что называется настоящей смертью. Знаете, между ними нет особой разницы. Жизнь тянется медленно, а смерть порой наступает внезапно. Взять, к примеру, Грэнворта, – продолжаю я и бросаю взгляд на нее, – уверен, утром двенадцатого января этот парень и представить себе не мог, что всего через сутки из реки вытащат машину с его мертвым телом. Вот так иногда заканчивается жизнь.

Генриетта молчит и смотрит вдаль.

Вскоре подъезжаем к ранчо, где она живет. На скамейке парадного крыльца сидит толстая мексиканка. Завидев машину, она встает и уходит внутрь. Должно быть, та самая девица, что приходит сюда убирать и заодно присматривает за домом.

Генриетта выходит из машины, огибает капот и останавливается, глядя на меня. Я остаюсь за рулем. Глаза у дамочки сияют. Может показаться, что она счастлива.

– Я просто наслаждалась этой поездкой, – говорит она. – Если вы не прочь зайти и пропустить порцию бурбона, я вас с удовольствием угощу.

Я выскакиваю из машины.

– Ловлю вас на слове, – говорю ей. – Я действительно не прочь промочить горло. К тому же хочу вам задать вопрос.

Она смеется. Мы вместе поднимаемся на крыльцо.

– У вас вообще бывают перерывы в работе? – спрашивает она. – Или вам нужно постоянно что-то о ком-то узнавать?

– Не постоянно, но бо́льшую часть времени. Вопрос совсем простой. Я хотел узнать, каким человеком был Грэнворт.

Мы входим в дом. Генриетта закрывает сетчатую дверь и ведет меня в гостиную. Она уже не улыбается.

Ничего удивительного. Если вы женщина, то поймете, что я задал весьма щекотливый вопрос. Фактически я спросил о том, как она оценивает свою жизнь, ведь если вы спрашиваете женщину о мужчине, которого она любит или любила, это вопрос о ней самой. Кто она, о чем думает и все такое.

Генриетта сбрасывает накидку, достает из буфета бутылку кентуккского неразбавленного виски и два бокала: для виски и воды. Должно быть, наблюдала за мной на асьенде и узнала мою привычку. Затем она поднимает жалюзи и открывает одно из окон, впуская в комнату ночной воздух и лунный свет. Сделав это, Генриетта устраивается в кресле-качалке и смотрит на меня.

– Значит, вас интересует, каким человеком был Грэнворт, – говорит она. – Вопрос не из простых. Тут надо подумать. Я даже не знаю, зачем вышла за него. Скорее всего, из-за скуки родительского дома. Мне там было плохо. Тогда я думала, что замужество всяко лучше той тягомотины.

Но Грэнворт мне нравился. Знаете, я не особо верила в любовь и почему-то думала, что она появится потом, после замужества. Довольно скоро я разобралась в особенностях Грэнворта. Он был из тех мужчин, кто не в состоянии хранить верность ни женщине, ни данному слову. Он считал себя удачливым игроком, но был готов скорее смухлевать, чем признать поражение. Он даже называл себя идеалистом. Вот только я так и не смогла понять, каковы его идеалы.

У него было две главных страсти: деньги и женщины. Пытался ухватить обе, но относился к ним довольно наплевательски. У него все происходило волнами. Накатит волна – он целую неделю поглощен работой, добивается успеха, но уже на следующей неделе все пускает на самотек.

Грэнворт быстро уставал. Ему не хватало усидчивости. Если надо было сосредоточиться и подумать, он предпочитал бросить начатое.

Ему повезло с помощником. Бёрделл обладал умом и деловой хваткой. И деньги в их конторе зарабатывал он, когда появлялась возможность. Грэнворт вел себя как азартный игрок. Он постоянно хотел получить как можно больше, рисковал. Очень часто мы оказывались на мели. И вдруг ему повезло, и он заработал ощутимую сумму.

Генриетта встает с кресла, подходит к окну и смотрит на залитый луной пейзаж. Вид у нее ну совсем несчастный и даже жалкий.

– Грэнворт был слабым, нервозным и легковозбудимым, – продолжает она. – Он не вызывал доверия. Я давно начала подозревать, что он крутит с женщинами. Правда, мне казалось, что это женщины, на которых обычно падки мужчины типа Грэнворта: разные певички и так далее. Меня его увлечения не задевали, поскольку в последние три года нашей супружеской жизни мы стали практически чужими. Я видела его от случая к случаю и преимущественно пьяным.

И вдруг он заработал четверть миллиона. Тогда мне показалось, что он решил взять себя в руки. Он заявил, что передаст мне именные долларовые облигации на двести тысяч, чтобы я не беспокоилась о нашем будущем. Он даже сказал, что начинает жизнь заново, пообещал впредь обдумывать свои поступки. Напомнил, как хорошо нам было в первые годы совместной жизни, и сказал, что надеется вернуть то время. Говорил он очень убедительно, и я почти ему поверила.

Закуриваю сигарету и задаю вопрос, который вертится на языке:

– Если вы знали, что он крутит с женщинами, почему же вас так разозлило и взбудоражило анонимное письмо мужа той женщины, пообещавшего Грэнворту большие неприятности? Вам не показалось странным, почему этот человек написал вам? Почему бы ему не написать самому Грэнворту и не потребовать отстать от его жены?

Генриетта поворачивается ко мне.

– Ответ на оба ваших вопроса один, – говорит она. – Грэнворт знал: пока он крутит интрижки со случайными женщинами, мне нет особого дела ни до него, ни до его похождений. Но если эти похождения выльются в публичный скандал, мое терпение иссякнет, и я с ним разведусь.

Мысль о разводе ему совсем не нравилась. До сих пор он старался, чтобы я ничего не знала о его интрижках. Возможно, человек, отправивший анонимку, уже предупреждал Грэнворта: если тот не прекратит волочиться за его женой, он напишет мне.

Это письмо привело меня в ярость. Я разозлилась еще сильнее, когда позвонила Грэнворту из Коннектикута, а он отнесся к моим словам так, будто я беспокою его по пустякам.

Меня удивила непонятная перемена в его поведении. Ведь совсем недавно он утверждал, что у него никого нет. Но мне это всерьез надоело, и я решила: или он расстается со своей пассией, или я с ним развожусь.

Генриетта улыбается, словно что-то припомнив.

– Наверное, я совершила ошибку, свойственную многим женщинам, – говорит она. – Поначалу мне казалось, что я смогу сделать из Грэнворта приличного человека. Наверное, каждая женщина, вышедшая за слабака, думает, будто сумеет его исправить. Мы все потенциальные реформаторши!

– Не то слово, – улыбаюсь я. – Потому-то плохим парням и везет. Если парень хороший и у него все более или менее нормально, женщинам он неинтересен. А вот если парень непутевый или вообще негодяй, женщины начинают пробовать на нем свои воспитательно-исправительные методы.

Дамочки, скажу я вам, прелюбопытные существа. Пару лет назад познакомился я с такой дамочкой. Она настолько горела желанием отучить своего мужа от пьянства, что стала выпивать вместе с ним. И довод был смешной: ему меньше достанется. Кончилось тем, что она напивалась так, что валилась под стол. И так каждый день. Только ее мужу это совсем не понравилось. Он ей заявил: «Если б ты бросила меня, я бы давным-давно спился и подох, и всем было бы хорошо. А теперь я должен смотреть на твою пьяную рожу». Ему стало настолько противно видеть, как жена пьет, что он стал подумывать о вступлении в какое-нибудь общество трезвости. Мне это лишь показало, что задуманные реформы далеко не всегда протекают так, как видится дамочкам-реформаторшам.

Закуриваю еще одну сигарету.

– Насколько понял, Грэнворта вы не любили, – говорю ей. – В этом-то и вся суть. Скажите, Генриетта, а какие мужчины вам нравятся? Вы уверены, что за время вашей совместной жизни ни в кого не влюблялись? Вы же знаете, этот извечный любовный треугольник всегда имеет два способа решения!

Генриетта перестает улыбаться. Взгляд становится серьезным. Она подходит туда, где я сижу, и останавливается рядом.

– Вот вам мое признание, мистер федерал. Вплоть до недавнего времени меня не интересовал ни один мужчина. Только сейчас мне это совсем ни к чему.

– Леди, я что-то вас не понимаю, – говорю ей. – Мэлони – хорошая партия. Он мог бы стать для вас прекрасным мужем.

– Я думала не о Мэлони, – с улыбкой признаётся она. – Я думала о вас.

Чувствую, пора сваливать отсюда. Встаю и смотрю на нее. Она и глазом не моргнула. По-прежнему стоит и смотрит на меня.

– Вы единственный из мужской породы, кто что-то значит для меня, – говорит она. – А с Джимом Мэлони я общаюсь, потому что он честный человек и хороший друг.

Генриетта делает шаг ко мне.

– Вы замечательный мужчина, – продолжает она. – Сильный, смелый, и ума у вас гораздо больше, чем вы показываете окружающим. Если вам хотелось узнать, что я о вас думаю… теперь вы знаете.

Она подходит вплотную, обнимает меня за шею и целует. М-да, целоваться эта дамочка умеет! Чувствую себя так, словно меня огрели дубиной. Мозг продолжает работать. Пытаюсь понять, что это: несбыточная мечта или реальность? Но мне не отделаться от мысли о первосортном спектакле, разыгрываемом сейчас Генриеттой. Я ей интересен лишь потому, что могу ее арестовать, и она старается выкрутиться, одурачив меня своими чарами.

Я молчу. Генриетта идет к столу и наливает порцию виски. Она подает мне бокал. Ее глаза улыбаются, а сама она едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Вы никак испугались? Похоже, я первая женщина, сумевшая напугать великого Лемми Коушена. Вот ваш виски, а потом, как говорится, не смею задерживать.

Залпом выпиваю виски.

– Да, я сейчас уеду. Но на прощание кое-что вам скажу. Дамочка вы красивая, и даже очень. Природа наградила вас всем, чем надо, и вы знаете все ответы. Я мог бы потерять голову от красотки вроде вас и на время забыть, где нахожусь. Но если вы думаете, что затяжной страстный поцелуй может вытащить вас из ямы, куда вы угодили, вы здорово ошибаетесь. Меня и до вас целовали. Сколько раз – не сосчитать. Мне это нравилось. Мне вообще нравятся дамочки, однако учтите, леди: если я сочту необходимым вас арестовать, все поцелуи мира вас не спасут. А потому оставьте ваши уловки и не хлопайте вашими очаровательными глазками.

Она смеется.

– Кто бы говорил! – произносит она, повторяя мои слова и передразнивая мою манеру говорить. – Это-то мне в вас и нравится. Спокойной ночи, Лемми. Заезжайте, когда будут готовы наручники.

Это ее прощальная шутка. Генриетта выходит из гостиной, оставив меня с бокалом в руке.

Быстро ухожу, забираюсь в машину, завожу мотор и еду в Палм-Спрингс. Продолжаю думать, но хотите верьте, хотите нет, от поцелуя этой дамочки у меня до сих пор кружится голова.

Надо отдать Генриетте должное: женщина она умная. Пела мне дифирамбы, а сама все время выискивала зацепку, чтобы меня облапошить.

Прибавляю газу. Есть у меня одна идейка. Нужно заехать к Меттсу, поскольку мне понадобится его помощь. Меня уже воротит от всех, кто пытается меня облапошить: умело или не слишком. Хватит тянуть резину. Пора начинать активные действия.

Сами посудите. Все эти дни я только и делал, что говорил с разными людьми, пока меня не начинало тошнить от их физиономий. Я съездил в Нью-Йорк и выслушал кучу вранья от Бёрделла. Теперь еще эти штучки-дрючки Генриетты. Единственным стоящим эпизодом был момент, когда я наставил пистолет на Фернандеса и он рассказал мне о Полетте.

Если я веду себя с людьми, как подобает джентльмену, они почему-то считают что мне можно скормить любое вранье. Остается накупить себе шелковых рубашек и превратиться в размазню, за которого меня и принимают.

Кто бы ни затеял всю эту историю, выдержка у них есть. И наглости им не занимать. Они вынуждают меня ходить вокруг да около, оставаясь с пустыми руками. Они ухлопали Сейджерса, однако пусть не думают, что выйдут сухими из воды.

О’кей. Хотите, чтобы я показал зубы? Я их покажу. Все, что у меня есть.

Теперь игра пойдет по-другому!