Лечу в Палм-Спрингс и обдумываю дальнейшие свои действия. Понимаю, мне уже бесполезно разыгрывать из себя мистера Селби Фрейма из Магдалены. Все, кому абсолютно незачем знать, кто я на самом деле, давным-давно об этом знают. Так что дальше будем играть в открытую.

Что касается Генриетты, я собрал слишком много сведений о ней, и это должно заставить ее говорить. И хотя дамочка она привлекательная, я никогда не позволяю своим личным чувствам мешать выполнению задания. И то, что она красива, еще ничего не значит. Красавицы как раз чаще попадают в отвратительные истории.

Если привезти на остров, где обитают две сотни крепких парней, какую-нибудь замухрышку женского пола, ничего не случится. Но если привезти в джунгли красотку, у которой всё на месте, можете быть уверены: кто-то из парней обязательно затеет охоту на львов, желая показать ей, какой он сильный и смелый.

Могу пойти еще дальше и повторить слова одного коммивояжера из Миссури. Он говорил: если бы не дамочки, в мире не было бы преступлений. Мы с ним долго обсуждали эту тему, и после того, как он влил в себя полбутылки ржаного виски и впал в сентиментальность, парень признался: он согласен мириться с преступлениями, но пусть дамочки останутся.

Этот малый оказался совершенно прав, поскольку через полтора года одна цыпочка так саданула его автомобильным разводным ключом, что он прямиком отправился на местное кладбище.

Как выстраиваются отношения Генриетты с парнями на асьенде, я не знаю. Это мне предстоит выяснить, поскольку пока непонятно, зачем вообще она там крутится и позволяет, чтобы ее же бывший шофер лез к ней с поцелуями. Возможно, у Фернандеса что-то есть на Генриетту, и после разговора с ней я пойму, почему она считает необходимым выходить за него.

К восьми вечера я появляюсь в отеле «Миранда-Хаус». Я изрядно устал, но отдыхать мне некогда. Надо двигаться дальше и не засиживаться на месте.

Приняв душ и поужинав, звоню на асьенду и спрашиваю, там ли миссис Эймс. На другом конце провода какой-то хмырь, похоже Перьера, спрашивает, что мне от нее надо. Отвечаю: что мне надо – это мое дело, а вот если он сейчас же не позовет ее к телефону, я приеду и отделаю его дубиной. После моих слов он соглашается ее позвать.

Вскоре в трубке раздается воркующий голос Генриетты. Спрашиваю, знает ли она, где сейчас Мэлони. Она отвечает, что рядом. Дальше разыгрывать из себя Селби Фрейма бессмысленно, о чем прямо сообщаю Генриетте. Называю свое настоящее имя, говорю, что я агент ФБР и что мне необходимо срочно видеть Мэлони. Пусть снимается с места и едет в отель «Миранда-Хаус», поскольку у меня к нему разговор.

Она обещает передать мои слова, и ровно в девять Мэлони приезжает ко мне. Встречаю его внизу, веду в номер и угощаю виски.

– Расклад у нас такой, – начинаю разговор я. – Судя по всему, вы всерьез запали на Генриетту и совсем не хотите, чтобы она попала в беду. А обстоятельства сейчас далеко не в ее пользу. Думаю, Генриетта рассказала вам, кто я на самом деле и чем здесь занимаюсь, поэтому не буду повторяться, а просто кое-что добавлю. Когда я впервые приехал сюда, меня не интересовали обстоятельства смерти Грэнворта Эймса. Он мог покончить с собой или стать жертвой укусов диких пауков. Мне требовалось выяснить, как и откуда всплыли фальшивые облигации. Однако сейчас меня очень интересует, каким образом Грэнворт отправился в мир иной, поскольку его смерть и эти фальшивки, сдается мне, взаимосвязаны.

В Нью-Йорке я узнал много такого, что чревато для Генриетты серьезными неприятностями. Возможно, нью-йоркская полиция права, а может, и нет. Но я бы советовал миссис Эймс быть предельно осторожной, поскольку… Поскольку ей грозит вполне реальное обвинение в убийстве. Возможно, мне стоило бы поделиться с нью-йоркскими парнями своими догадками насчет того, что это она ухлопала Грэнворта, но я не собираюсь этого делать по одной причине: ее причастность или непричастность к смерти Эймса никак не поможет мне распутать дело о фальшивых ценных бумагах. Если Генриетта действительно его убила, ей в обозримом будущем грозит электрический стул, но, быть может, я ошибаюсь и она его не убивала. Если нет, я бы посоветовал ей рассказать мне все без утайки, иначе она очень скоро очутится в камере для смертников. По рассказам компетентных людей, леди поджариваются на электрическом стуле с той же скоростью, что и джентльмены.

Теперь о вашей помощи в этом деле. Сейчас вы поедете на асьенду и поговорите с Генриеттой. Скажете, что я появлюсь там около полуночи. Мне нужны ее показания, и пусть говорит чистую правду. Если я заподозрю ее в обмане и попытках что-то скрыть, мне придется задержать ее как соучастницу в деле изготовления фальшивых облигаций и передать в руки Меттса. Это начальник местной полиции. Я сообщу ему также свои соображения насчет ее возможной причастности к смерти Грэнворта. Если я это сделаю, Генриетте станет очень жарко. Вам понятны мои слова?

Мэлони кивает. Вид у парня предельно серьезный.

– Я все понял, Коушен, – говорит он. – Я обязательно посоветую ей рассказать вам все, что она знает. Это ее единственный шанс. Но… знаете, она не убивала Эймса. Она бы не смогла этого сделать. Она…

– Она вполне могла ухлопать супруга. Не смотрите на меня так, Мэлони. Вы убеждены в ее невиновности только потому, что влюбились в нее. Она видится вам ангелом. Мне попадались дамочки, которые по воскресеньям дважды ходили в церковь, однако это не мешало им убивать парней. Поэтому не надо выгораживать Генриетту. У нее могли быть причины расправиться с ним.

Мэлони растерянно пожимает плечами, достает сигарету и закуривает.

– Вы можете ей помочь еще кое в чем. Перед отъездом в Нью-Йорк я говорил с Генриеттой, и, как она сказала, ей, возможно, придется выйти замуж за Фернандеса. Меня еще тогда удивили ее слова, поскольку предположу, что она тоже неровно дышит к вам. Есть какие-нибудь догадки на этот счет?

Он снова пожимает плечами.

– Сам никак не пойму, – признаётся Мэлони. – Я лишь знаю, что на асьенде всем заправляют Фернандес и Перьера. Они как бы деловые партнеры. Возможно, Генриетта считает, что ее жизнь станет безопаснее, если она выйдет за Фернандеса. Но когда я увидел, как грубо Фернандес обращается с ней, я не выдержал и вмешался. Мне стало ее жаль. Такая прекрасная женщина.

Мэлони ненадолго умолкает, о чем-то задумавшись, затем продолжает:

– Раз уж вы заговорили об этом, мне вообще непонятно, как Фернандесу хватает наглости думать, будто такая женщина, как Генриетта, позарится на ничтожество вроде него. Если он бегло и правильно говорит по-английски, это не меняет его происхождения. Мать у него была итальянкой, а отец – из породы дурнопахнущих.

– Тем более ей незачем обращать внимание на разную шваль вроде Фернандеса, – говорю я. – Мэлони, а вы предлагали ей выйти за вас?

– Конечно предлагал, – улыбается он. – Она отвечала, что подумает. Я ни к одной женщине не питал столько чувств, сколько к Генриетте. Она удивительная особа. Женщины в ее положении сникают и не могут потом взять себя в руки. А она не раскисла.

– О’кей, Мэлони. Не буду вас задерживать. Не забудьте ей сказать, что я приеду в полночь и очень надеюсь услышать от нее серьезные вещи.

Он обещает передать и уезжает.

Болтаюсь в номере до полуночи. Я говорил, что подъеду к двенадцати, но теперь решаю немного опоздать. В двенадцать я лишь сажусь в машину и еду на асьенду. Народу в зале немного. Думаю, вы понимаете, что в это время года не многие решаются проводить свой отпуск в здешних широтах. Большинство владельцев закрывают свои заведения на время «дурного сезона» и сами едут куда-нибудь отдохнуть. Странно, что Перьера этого не сделал.

Оркестр играет зажигательную мелодию, под которую танцуют две пары. Несколько парней, скорее всего приехавших из Лос-Анджелеса, подбадривают танцующих. Я прямиком иду к лестнице и поднимаюсь в игральную комнату.

Там никого, кроме официанта, наводящего порядок. Спрашиваю, где кабинет Перьеры. Оказывается, с противоположной стороны галереи, прямо над входной дверью. Иду туда и захожу без стука.

Перьера сидит за письменным столом и потягивает виски из бокала. В углу курит Фернандес. Оба холодно смотрят на меня.

– Привет, ребятки, – говорю им. – Вот я и снова у вас. Как делишки?

На физиономии Перьеры появляется отвратительная улыбка.

– Все в лучшем виде, мистер Фрейм, – язвительно отвечает он.

– Брось фиглярничать, Перьера, – говорю ему. – Ты прекрасно знаешь, что моя фамилия вовсе не Фрейм. Моя фамилия Коушен. Я даже захватил свой жетон на случай, если тебе захочется на него взглянуть.

В разговор встревает Фернандес.

– За каким еще хреном нам разглядывать твой жетон? – рычит он. – Мы вроде федералов к себе в гости не звали. Еще любоваться на их железки. У тебя на нас ничего нет. И вообще мы не любим вашу породу.

– Охотно верю, – говорю ему. – Естественно, вы не любите нашу породу. Особенно тех из нас, кто вручную втолковывает правила хорошего тона, прописывая их прямо на физиономии. На этом мы в прошлый раз с тобой и расстались, – продолжаю я, закуривая сигарету. – Однако советую сегодня вести себя вежливо, иначе мне придется повторить урок. Где Генриетта?

Он скалится:

– Да болталась где-то тут. Вроде бы ушла на заднее крыльцо с Мэлони. Чем раньше ты покинешь комнату, тем лучше. А то меня тошнит от одного твоего вида.

– Вполне допускаю, – снисходительно улыбаюсь я. – Еще загляну сюда, а пока расскажу кое-что интересное, чтобы тебе было не скучно дожидаться моего возвращения. Итак, теперь ты называешься Фернандесом и строишь из себя крутого парня. Но твое настоящее имя – Хуан Термильо, и в Нью-Йорке ты работал шофером у Грэнворта Эймса. Это правда, иначе я поговорил бы с тобой по-иному за дачу ложных показаний на коронерском следствии!

– Ты что-то путаешь, коп, – заявляет он. – Я не давал никаких показаний ни на каком коронерском следствии, поскольку ничего и ни о ком не знал. В тот вечер я был дома и не видел ни Генриетту, ни еще кого-то. Как тебе такой расклад?

– О’кей, кисломордый, – отвечаю ему. – Но я не оставляю надежд прищучить тебя. Так что, сеньор Фернандес, советую быть очень внимательным, иначе тебя затошнит еще сильнее.

Он ухмыляется и закуривает новую сигарету. Наглости этому парню не занимать.

Спускаюсь вниз и выхожу на заднее крыльцо. Генриетта там, разговаривает с Мэлони. На ней синее платье из тонкой ткани. Выглядит она потрясающе. Увидев меня, Мэлони что-то бормочет и уходит.

Я пододвигаю стул и сажусь напротив нее.

– Ну что, Генриетта? Думаю, Мэлони вам все рассказал. Как будем строить наш разговор?

Она смотрит на меня. Крыльцо освещается луной. Вижу ее улыбающиеся глаза, словно происходящее ее забавляет.

– Хорошо, мистер Коушен. Я расскажу вам все, о чем захотите узнать. Со слов Джима Мэлони я поняла: если я расскажу правду, все обойдется. В противном случае мне грозят большие неприятности. Можно начинать?

– Минутку, дорогуша. Поначалу я вам кое-что скажу. Не знаю, какие дела творятся на асьенде, но сдается мне, что не очень-то благовидные. Это мне не нравится, и я намерен добраться до их сути. Лично я предпочитаю работать с людьми тихо и вежливо и не угрожать им. Разумеется, если и они ведут себя так. Ежели они упрямятся и начинают юлить, пусть не сетуют, если жизнь им вдруг покажет зубки. Скажу вам без обиняков, Генриетта: вы милая женщина и мне очень хочется быть на вашей стороне. Природа наделила вас всем необходимым, и до сих пор вам везло. Но везение кончилось, и виновата в том фальшивая облигация, которая потянула за собой другие вопросы. Сейчас вам поможет лишь откровенный рассказ. Постарайтесь ничего не забыть. Теперь рассказывайте, что случилось вечером, когда вы приехали в Нью-Йорк и встретились с Грэнвортом незадолго до его смерти.

– Это совсем легко, мистер Коушен, – говорит она. – Легко и просто. Вот только боюсь, что не сумею это доказать. Я написала Грэнворту несколько писем, сообщив, что хочу встретиться с ним и серьезно поговорить. Я слышала, что он завел роман с другой женщиной. Я и раньше догадывалась о его измене, но у меня не было доказательств. Совместная жизнь с Грэнвортом не приносила мне счастья. Он пил, взрывался по пустякам и зачастую вел себя глупо. Но когда он заработал приличную сумму и сказал, что вложит двести тысяч долларов в облигации на мое имя, мне подумалось: а вдруг он взялся за ум? Вдруг ему захотелось начать жизнь с чистого листа? Он говорил о новых перспективах нашей совместной жизни. Даже приобрел дополнительный страховой полис, где внесенная сумма выплачивалась через десять лет или в случае смерти застрахованного. По его словам, он это сделал, чтобы мы спокойно смотрели в будущее. Помню, как он шутил насчет одного пункта в договоре, внесенного по требованию страховой компании. Они написали, что в случае его самоубийства страховая сумма выплачиваться не будет. Возможно, вы знаете, что пару лет назад, напившись до беспамятства, он уже пытался покончить с собой.

Мне начало казаться, что все это не просто слова и он всерьез намерен жить по-новому. У меня в Хартфорде много друзей. Я часто ездила туда. И вот в очередной свой приезд я получила анонимное письмо. Мне советовали внимательно приглядывать за мужем. Его роман с другой женщиной продолжался, причем муж той женщины тоже стал догадываться, что у нее кто-то есть.

Обычно я не обращаю внимания на анонимные письма, но на этот раз позвонила Грэнворту и рассказала о письме. Он даже не стал отрицать факт измены. Говорил он со мной грубо. Тогда я поняла, что в том послании сказана правда. Я написала ему еще два письма и потребовала определиться в своем выборе. В последнем письме я сообщила, что приеду и всерьез поговорю с ним.

– Постойте, Генриетта, – вмешиваюсь я. – Что случилось с вашими письмами? Что Грэнворт сделал с ними?

– Не знаю, – отвечает она. – После его смерти, когда Бёрделл прислал мне телеграмму, я приехала в Нью-Йорк, побывала в конторе мужа и там увидела свои письма. Они лежали в одном из ящиков его стола, среди прочих бумаг. Я хотела их забрать и сжечь, но в тот момент находилась, как говорят, в растрепанных чувствах и попросту забыла.

– Понятно. Давайте вернемся к вашей последней встрече с мужем.

– В тот день я приехала в Нью-Йорк рано. Это было двенадцатого января. В апартаменты не поехала. Остановилась в отеле, оттуда позвонила дворецкому и спросила, где мой муж. Оказалось, на работе. Тогда я написала ему короткое письмо на адрес конторы и отправила срочной почтой. Под вечер позвонила Грэнворту, спросила, получил ли он мое письмо. Он ответил, что получил и согласен на встречу.

Договорились встретиться в кафе. Я приехала первой. Вскоре подъехал и он, выпивший и сильно возбужденный. Мы обсудили сложившуюся ситуацию. Он заявил, что расставаться с той женщиной не намерен. «Тогда я с тобой разведусь», – сказала я. Узнав об этом, Грэнворт заявил, что скорее уедет из страны, чем будет платить мне алименты. Мои слова о разводе его разозлили. Глаза у него метали молнии. Когда он попытался выпить заказанный кофе, то едва удерживал чашку – так сильно тряслись у него пальцы.

Я ответила, что не беспокоюсь об алиментах. Ведь у меня есть именные долларовые облигации, полученные от него. Видели бы вы его в тот момент! Он настолько разъярился, что я испугалась за его рассудок. Потом, немного успокоившись, он посоветовал мне вернуться в Коннектикут и пробыть там неделю или даже больше. За это время он обдумает нашу ситуацию и напишет мне, чтобы мы смогли прийти к взаимоприемлемому решению. Под конец он на полном серьезе признался: если я с ним разведусь, это его добьет.

Из кафе я отправилась прямо на вокзал и уехала в Хартфорд. Через два дня Лэнгдон Бёрделл прислал мне телеграмму, сообщив, что Грэнворт покончил с собой. Я не находила себе места, считая себя виновницей его смерти. Я ведь видела, в каком состоянии он был. Могла ведь выстроить разговор по-другому.

Я села на ближайший поезд и поехала в Нью-Йорк, но на коронерское расследование не успела. Оно закончилось раньше. Лэнгдон Бёрделл сообщил, что проинструктировал слуг и они молчали о тогдашнем моем приезде. Если б об этом узнала полиция, меня бы обязательно вызвали на допрос. Бёрделл на следствии заявил, что в тот день я находилась в Коннектикуте, и за это я ему очень благодарна.

Я провела в Нью-Йорке еще какое-то время, помогая улаживать дела Грэнворта. По завещанию фирма, ее имущество и помещения переходили Бёрделлу. Грэнворт просил расплатиться с его долгами, включая и закладную на асьенду «Альтмира», которую он построил несколько лет назад. Деньги для уплаты долгов нужно было взять из страховой премии.

Но страховая компания отказалась платить, сославшись на пункт о самоубийстве, и Перьера, владевший закладной, не мог получить деньги. Он страшно возмутился. Веди он себя повежливее, я бы заплатила ему. Точнее, попыталась бы заплатить, обналичив облигации, которые теперь целиком принадлежали мне.

Остальное вы уже знаете. Когда у меня на здешнем банковском счету кончились деньги, я взяла облигацию и попыталась ее обналичить. В банке мне заявили, что облигация фальшивая, и потребовали принести остальные. Те тоже оказались фальшивыми. Меня загнали в угол. Я потратила все деньги, какие у меня были. Перьера позволил мне остаться на асьенде, но за это я должна была выполнять обязанности хозяйки.

Вот и вся история, мистер Коушен. Какое-то время назад Фернандес сделал мне предложение. Наверное, вы знаете, что его настоящее имя Хуан Термильо и что он был нашим шофером. Теперь он стал кем-то вроде делового партнера Перьеры. Сама мысль о замужестве с ним меня рассмешила. Тогда Фернандес сказал, что мое положение шаткое. Ведь я скрыла факт своей ссоры с Грэнвортом, а через какой-то час его не стало. Полиции это может очень не понравиться. Когда выяснилось, что облигации фальшивые, Фернандес снова заговорил о замужестве, называя это самым надежным и безопасным выходом из моего положения. Правда не выплывет наружу, поскольку остальные слуги обещали молчать.

– Ну что ж, Генриетта, – говорю ей. – Если это правда, вы рассказали замечательную историю. Если соврали, могу поздравить с блестящей выдумкой. Осталось вас спросить о дамочке, с которой крутил Грэнворт. Кто она такая?

– Этого я не знаю, – отвечает Генриетта, глядя не на меня, а в простор ночной пустыни. – Но кем бы она ни была, анонимное письмо мне написал ее муж.

– С чего вы так решили? – спрашиваю ее.

– Письмо было написано от руки и явно мужским почерком. Более того, в одном месте написанное ранее было стерто и заменено словами «эта женщина». Мне захотелось узнать, какие слова там стояли прежде. Я взяла увеличительное стекло и стала поворачивать лист под разными углами. Так вот, ранее там было написано «моя жена». Наверное, перечитал написанное и решил убрать упоминание о своей жене.

– Это письмо у вас?

– Увы, нет. Боюсь, разорвала со злости.

Я встаю:

– О’кей, леди. Я верю вашей истории, поскольку всегда доверяю привлекательным женщинам. Это главная причина. Если ваша история правдива, замечательно. Если нет, держу пари, что вы все равно на чем-нибудь проколетесь. А пока продолжайте играть в хозяйку и не обременяйте свою голову невеселыми мыслями. Может, вскоре произойдут еще какие-то события, но пока все это напоминает мне игру в маджонг, только в обратную сторону.

Генриетта смотрит на меня и улыбается. Глаза блестят, в них – дерзость и непокорность, что мне очень нравится. Эта Генриетта – дамочка не из робкого десятка.

– Все ваши выстрелы – в яблочко, – говорит она. – С самого начала я чувствовала, что ваши слова и действия подчинены одной цели – обвинить меня в причастности к изготовлению фальшивых облигаций. Возможно, следом вы обвините меня в убийстве Грэнворта. Суровый вы человек, мистер Коушен. И жесткий.

– Вы чертовски правы, радость моя, – отвечаю ей. – А что толку от мужчины, если в нем нет суровости и жесткости? Вы мне видитесь красивой женщиной, не обиженной интеллектом. Подобные женщины встречаются редко. Во всяком случае, мне. В вас чувствуется класс, если вы понимаете, о чем я. Мне нравится, как вы ходите и как говорите. Я даже жалею, что вы запали на Мэлони. При иных обстоятельствах я бы с удовольствием закрутил роман с такой женщиной, как вы. Но обстоятельства не могут быть иными, поскольку у меня есть работа, которую я обязан делать, даже если вам она и не нравится. На сегодня все. Думаю, мы еще увидимся.

Сбегаю со ступенек крыльца и иду туда, где оставил машину. Я настолько устал, что в глазах уже двоится. Пожалуй, на сегодня хватит. Мечтаю только об одном: поскорее добраться до отеля и завалиться в кровать.

Проезжаю миль пять. Дорога сужается. Почти на обочине растет юкка. Дальше начинается холмик, поросший кустарниками. И вдруг в меня стреляют. Пуля ударяется о руль, отскакивает и пробивает ветровое стекло.

Устраиваю стрелкам обманный маневр. Даю по тормозам, сворачиваю руль в сторону и направляю машину в заросли кактусов, словно в меня действительно попали. Затем валюсь на руль и замираю, оставляя один глаз открытым.

Поначалу ничего не происходит. Затем от кустов, залитых лунным светом, отделяется чья-то фигура. Фигура устремляется в открытое пространство, и я пускаюсь следом. Бегать этот парень умеет. Нет, ловить я его не буду. Мне пришла более удачная мысль. Возвращаюсь к машине, разворачиваюсь и еду на асьенду. Там спрашиваю, здесь ли Фернандес. Мне отвечают, что нет и вряд ли появится. Тогда я нахожу Перьеру и спрашиваю, где живет Фернандес. Оказалось, обитает он в домишке неподалеку от Индио. Выясняю кое-какие подробности и спешно еду туда.

Еду я, значит, в логово Фернандеса и думаю о пустыне, что меня окружает. В таких местах может случиться всякое, в смысле любая пакость. Парни, любящие порассуждать о просторах, недооценивают пустыни. А им стоило бы попристальнее присмотреться к таким местечкам – узнали бы много интересного.

Наконец в поле зрения попадает дом ярдах в пятидесяти от дороги. Белые стены. Изгородь тоже белая. Даже камни и те белые. Останавливаюсь на обочине, выхожу из машины и направляюсь к жилищу Фернандеса. В стене, выходящей на дорогу, есть окно. Заглядываю и вижу Фернандеса собственной персоной. Он сидит за столом, курит сигарету и запивает ржаным виски. Рядом никого.

Стучусь в дверь. Проходит минута, прежде чем он подходит и открывает.

– Чего надо, коп? – спрашивает он.

– Иди внутрь и закрой пасть, Фернандес. Мне уже хватило твоей вони. Если вздумаешь выкинуть крендель, отделаю так, что родная мать не узнает.

Он возвращается в комнату. Я иду следом. Фернандес пододвигает мне стул. Сажусь и осматриваю его жилище.

Местечко довольно уютное. Обстановка подобрана со вкусом, и полным-полно выпивки. Закуриваю и смотрю на Фернандеса.

Он стоит перед камином и пялится на меня. Мне настолько противна его гнусная рожа, что так и хочется заехать по ней угольной лопатой. Чтобы жизнь медом не казалась.

– Вот что, Фернандес. Похоже, я здесь кому-то не нравлюсь. Не так давно, когда я ехал в Палм-Спрингс, кто-то выстрелил по машине. Парню не повезло: пуля лишь оставила вмятину на рулевом колесе и рикошетом пробила ветровое стекло. Ты, конечно же, ничего об этом не знаешь?

Он зыркает на меня, изображая удивление.

– Ты меня совсем за идиота принимаешь? – спрашивает он. – Какой мне смысл тебя пришивать? Может, подскажешь?

– Тебе лучше знать. Но кто-то поблизости пытался отправить меня на небеса. Может, Перьера?

– Сомневаюсь, – отвечает Фернандес. – Ему-то зачем тебя убивать?

– Это надо бы у него спросить. Вообще-то, я не жалую парней, делающих из меня мишень. А сейчас хочу выяснить, на чьей ты стороне. Так что слушай внимательно.

Наливаю себе порцию виски и выпиваю.

– Спасибо за выпивку. Теперь о деле. Сдается мне, что очень скоро я прищучу кое-кого из знакомых тебе личностей. Думаю, ты уже догадался. Да-да, это малышка Генриетта. Изворотливая дамочка. Я подозреваю, что ей об убийстве Грэнворта Эймса известно побольше, чем другим. Ладно, не буду ходить вокруг да около. Грэнворт Эймс путался с одной замужней цыпочкой. Муж прознал и, похоже, написал Генриетте, рассказал про похождения ее Грэнворта и посоветовал отнестись к этому серьезно. Вот только не знаю, так ли было на самом деле, или она врет.

Потом я узнаю, что ты намереваешься жениться на Генриетте. Искренне ли твое желание или нет – тоже не знаю. Зато я прекрасно знаю, что ты был шофером у Эймсов, возил Грэнворта, и если он встречался с какой-то дамочкой, тебе известно, кто она такая.

– Жалко мне было Генриетту, – говорит Фернандес. – Приехала сюда. Друзей нет. Денег в обрез. Вот я и предложил выйти за меня. Но когда началась эта история с фальшивыми облигациями, я передумал. Приключений на собственную задницу мне не надо, – продолжает он. – Дамочка она привлекательная. Но раз за ней тянется такой хвост, кто-то может что-то не так понять. Получится, я вроде как пытаюсь ее отмазать.

М-да, парни, интересная ситуация. Есть над чем подумать. Помните, наверное, как Бёрделл говорил мне о своих симпатиях к Генриетте, пока не заподозрил ее в причастности к изготовлению фальшивок. Теперь еще один тип почти дословно повторяет ту же версию. Правда, Бёрделл не предлагал ей руку и сердце. Похоже, ребятишки обсудили свою дальнейшую линию поведения.

– Послушай, Фернандес. Расклад такой. Я могу попросить парней в Нью-Йорке, и они быстро выяснят, крутил ли Эймс с какой-то цыпочкой и как ее зовут. Но ты можешь избавить меня от лишних хлопот и сэкономить время. Предлагаю тебе сделку, хотя не в моих правилах заключать сделки с двуличными типами вроде тебя. Мне нужны сведения о женщине, с которой у Эймса предположительно был роман. И еще мне нужны подробности, как все это крутилось-вертелось. Если согласен мне помочь, отлично. Если нет, я прямо сейчас арестую тебя за попытку убийства агента Федерального бюро расследований, поскольку это ты стрелял в меня на дороге, когда я ехал в Палм-Спрингс.

Фернандес выпучивает глаза:

– Говори да не заговаривайся, Коушен! У тебя этот номер не пройдет. Я найду с полдюжины парней, которые подтвердят, что я весь вечер был с ними. И потом, я и так могу ответить на твои вопросы. Мне скрывать нечего.

– О’кей. А для начала послушай вот это.

Пересказываю ему историю, услышанную от Генриетты. Он курит и молча слушает. Замолкаю и жду его слов.

– По-моему, она водит тебя за нос, – усмехается Фернандес. – Сам посуди. Раз уж ты узнал, что в тот вечер она была в Нью-Йорке, она сварганила историю, объясняющую ее приезд. Иначе получилось бы, что она приехала из своего Коннектикута совсем по другой причине, и ей не хочется, чтобы ты знал, по какой именно. Например, ухлопать собственного мужа. По-моему, историю о его любовнице она высосала из пальца.

Да, я часто ездил с Эймсом. Возил его по разным местам. Он и с дамочками встречался, было такое. Но ни на кого не западал и ни с кем не крутил роман. Да, их было много. Я помню их имена. Могу составить тебе целый список, если хочешь. Но по-моему, ты напрасно тратишь время.

– Так-так. А теперь еще раз внимательно меня послушай, Фернандес. Около часа назад кто-то стрелял по мне с явным намерением убить. Я могу подозревать кого угодно. Тебя, Генриетту, Мэлони и даже Перьеру. Но, как говорят ученые люди, логика рассуждений подсказывает, что все-таки это был ты.

Сую руку под пиджак и достаю из плечевой кобуры «люгер».

– Вот что, дорогуша, – говорю я, направив пистолет на Фернандеса. – У меня репутация крутого парня, и ты убедишься в этом на своей шкуре. Если будешь молоть разную чушь, я тебя попросту пристрелю. Копам я объясню, что ты пытался меня убить. Я последовал за тобой с намерением тебя арестовать, и ты стрелял вторично, после чего я угостил тебя свинцом. Как тебе такой вариант?

Фернандес молчит. Вижу, как его физиономия покрывается потом.

– Если этот вариант тебя не устраивает, ты мне сейчас назовешь имя дамочки, с которой крутил Эймс. Не выгораживай бывшего босса. У него была любовница, и я хочу знать, кто она. Считаю до десяти, и, если за это время ты не соизволишь назвать мне ее имя и сказать, где она живет, я прошью твое брюхо свинцом. Понял?

Он по-прежнему молчит. Я начинаю считать.

Когда дохожу до девяти, он поднимает руку. Лоб Фернандеса густо покрыт потом. У него дрожат руки.

– Ладно, – угрюмо бурчит он. – Твоя взяла. Ее зовут Полетта Бенито. Она живет в приграничном мексиканском городишке Сонойта, рядом с Аризоной.

– Отлично, – говорю я, опуская пистолет. Потом встаю. – Мы еще увидимся, Фернандес. А пока не делай ничего такого, о чем тебе было бы стыдно рассказать своей мамочке.