В одном из роддомов Орджоникидзе с разницей в пятнадцать минут родились Алан и Алана, возвестив о своем появлении громким криком. Через несколько дней родители увезли их домой. И хотя в роддоме пути детей не пересеклись, однажды судьба столкнет их снова. До этой встречи оставалось четырнадцать лет, девять месяцев, двадцать два дня, сорок семь минут и три секунды.
В то время, пока Алан корпел над учебниками, за несколько десятков километров от него в бабушкином саду возилась рассерженная Алана. Уже который день подряд она снова и снова высаживала маки. Один алый цветок сменял другой, но что-то с ними было неладно. От злости девочка выкорчевала растение и бросила как можно дальше от себя. Неужели противный соседский мальчик был прав и цветы не будут расти?
За пару дней до этого Алана впервые в жизни увидела маки. Вполне вероятно, что раньше она их просто не замечала, ведь в пять лет трудно остановить внимание на чем-то одном. Маки принес отец из очередного похода в горы за грибами. Грибы Алана тоже любила, но маки завоевали ее сердце. Ярко-красные цветки с черными глазками посередине уставились на нее, словно живые.
– Что же мы будем с ними со всеми делать? – Мать Аланы явно не так любила цветы, как ее дочь. – У нас столько ваз нет.
– А мы им придумаем новое место для жизни, – смеялся отец Аланы из ванной.
Ледяная вода наполняла голубую ванную и освежала пространство вокруг. Пламенные бутоны стали еще пышнее под водой, словно в благодарность за подаренный им новый дом. Подержав какое-то время цветы в воде, отец с матерью принялись расставлять багряные охапки по дому, а маленькая Алана наблюдала за ними. В следующий раз она с таким же восторгом будет слушать арию мадам Баттерфляй, но то будет совершенно другая история. Пока же Алана решила посадить прекрасные цветы в бабушкином саду, чтобы вечно любоваться ими.
– Не получается! – Алана швырнула горсть земли на красные лепестки мака. Словно похоронила его, как и свою идею с посадкой. Алана встала с земли и отряхнулась. – Не буду больше играть с цветами.
– А обедать будешь? – Мать Аланы наблюдала за дочерью, сидя на грубо сколоченной скамейке. Ее голые ступни утопали в траве. Подол легкого платья едва касался загорелых коленей. Рядом на скамейке стояла корзинка со сдобными булками с изюмом. Алана, в отличие от матери, изюм терпеть не могла, оттого совершенно была равнодушна к выпечке.
– Нет. – Алана скрестила руки на груди и насупилась. – Хочу домой.
Мать притянула ее к себе и обняла. Алана уткнулась ей в грудь и горько зарыдала. Сказалось разочарование нескольких дней. Она пыталась посадить цветы, у которых даже нет корней. Вытирая слезы ослабевшей рукой, Алана размазывала грязь по лицу. Глаза защипало. Она терла их одной рукой, пока мать отводила другую от ее лица.
– Не надо, Алана. – Мать журила девочку не слишком грозно. – Только хуже сделаешь. Дай посмотрю, что с глазом.
Алана запрокинула голову и оттянула пальцем правое веко. Мать нагнулась к ней и стала легонько дуть в глаз.
– Прошло?
– Да.
– Тогда не чеши больше. Разотрешь себе так, что совсем опухнет.
– И что тогда будет? Я ослепну?
Мать недоуменно посмотрела на дочь:
– С чего ты это взяла?
– Бабушка Соны так говорит.
Напряженные плечи матери расслабились. Она снова обняла дочь и расцеловала ее в обе щеки:
– Она просто пошутила.
– Точно?
– Точно, Алана. Точно, мой цветочек.
Алана верила взрослым, хотя они ей постоянно что-то предрекали. «Сиди прямо, а то горбуньей будешь». «Молчи, когда ешь, а то подавишься». «Дай вырвать зуб, а то замуж никогда не выйдешь». Ее собственная бабушка любила говорить ей:
– Зубы хорошие – выйдешь замуж; плохие – останешься старой девой.
Бабушка строго смотрела на Алану своим белесым глазом и пыталась шершавыми пальцами оттянуть ей нижнюю губу. Кто такие старые девы, Алана понятия не имела, но знала, что выйти замуж важно. Но разве нужно для этого терпеть боль? Алана хныкала и гримасничала, цепляясь пальцами за бабушкин разноцветный передник.
– Открой рот, – настаивала бабушка. – Один рывок, и все. Ты даже не заметишь.
Алана продолжала сжимать губы. Почему взрослые так хотели вытащить ее шатающийся зуб – было совершенно неясно. Вот ей он ни разу не мешал. Подумаешь, нельзя хлеб кусать, чтобы зуб в нем не остался. Алана к любой выпечке была абсолютно равнодушна.
– Слышала меня? Замуж не выйдешь. – Бабушка протянула последнее слово, многозначительно смотря на непослушную внучку.
– Не хочу замуж. Не хочу замуж. Не хочу замуж, – повторяла Алана, пока бабушка не выпустила ее из рук. Ну что поделать, раз эта упрямица не дается. Пусть родители сами с ее зубом разбираются. Глядишь, через пару дней сам выпадет.
Так и вышло.
Алана запрокидывала себе в рот очередную пригоршню вишен. Вместе с косточками она сплюнула на ладонь и злополучный зуб.
Алан тыкал веткой в муравейник.
– Да не так надо, – скомандовал друг из соседнего дома. – Дай сюда.
Он забрал небольшую ветку у Алана и вонзил ее в горку земли прямо посередине.
– Сейчас вытащим, и ветка будет сладкая, дедушка сказал. – Мальчик пересказал слова деда. – Каждый по очереди сможет облизать.
Трое мальчишек зачарованно смотрели на то, как расползаются вокруг муравьи, пока их четвертый товарищ неподвижно стоял с веткой в руках.
– Когда уже? – не выдержал трехминутного молчания самый младший. – Меня мама совсем скоро на обед позовет.
Тощий Георгий вытянул ветку из муравейника и стал ее осматривать. Казалось, с ней ничего не произошло. Он протянул ветку Алану:
– Оближи.
– Почему сразу я? – Алан смотрел на ветку с недоверием. Ему казалось, что они занимаются ерундой, но не хотел говорить об этом вслух. – Твоя идея была, ты и пробуй.
– Давай ты? – обратился Георгий к круглощекому Васо, который был его двоюродным братом и никогда не отказывался попробовать что-то новое. – Ты же любишь сладкое.
Васо принял ветку из рук Георгия и принялся ее облизывать. Раз. Второй. Третий.
– Ну? – не выдержал Георгий.
– Ничего, – ответил Васо и лизнул ветку еще раз.
– Тогда почему продолжаешь? – Георгий решил, что Васо просто не захотел с ними делиться.
– Хотел понять, могло ли с первого раза не получиться.
– Врешь ты все, – сказал Георгий и грубо выхватил ветку. – Съел весь муравьиный сахар и ничего нам не оставил.
Добродушный Васо никогда ни с кем не спорил. Не стал он делать этого и сейчас. Лишь отошел от муравейника, чтобы его обитатели не ползали по его ногам.
– Сейчас еще попробуем, – сказал Георгий и осторожно опустил ветку в сердце муравейника.
– Я не хочу пробовать, – сказал Алан, чувствуя, как что-то ползет по его левой ноге. Он взглянул вниз и оттряхнул с себя муравьев, потом сделал шаг к Васо.
– Сам попробую, – произнес Георгий, садясь на корточки. Он хотел понять, как же ветка становится сладкой и возможно ли это вообще.
Его друзья стояли молча и просто ждали, когда можно будет вернуться к футболу. Эксперименты юного натуралиста Георгия были для них скучны. Но играть вдвоем им тоже было скучно, так что они дожидались остальных.
– Думаю, уже можно вытаскивать, – сказал Алан.
Георгий кивнул и вытянул ветку из муравейника прямиком себе в рот. Он облизывал ее не меньше минуты.
– Ничего, – разочарованно протянул он, кинув ветку. Та зацепилась за куст сирени. – Наверное, дедушка что-то не так запомнил. Мама говорит, что в последнее время он стал многое забывать.
– Не расстраивайся, можем попробовать завтра.
– Пойдемте лучше играть в футбол, – подал голос Васо. – Вечером мама сделает бутерброд с маслом и сахаром. Он точно вкуснее, чем палка.
Мальчики поплелись в сторону дома, где жил Алан. Там каждый день после школы они, глотая пыль и получая ссадины от жесткой игры, перекидывались мячом. Им-то все было в радость, а вот соседка Алана с первого этажа боялась, что ей разобьют окна, и каждый раз ругалась с родителями мальчишек. Хотя периодически казалось, что мяч летит прямо в окно, этого не случилось еще ни разу.
– Снова пришли хулиганить? – подала голос тетя Люся. Алан вздрогнул. Из-за ругани тети Люси их игра откладывалась не меньше чем на полчаса, а они и без того кучу времени потратили на муравейник. Эх, день не задался с самого начала!
– Мы хотим поиграть в футбол, – как всегда, говорил бесстрашный Георгий. Алану иногда казалось, что тому все нипочем. Он решался на самые невиданные авантюры, а после подбивал на них и остальных.
– Не сегодня, Георгий, – оборвала его тетя Люся, замахиваясь тряпкой на ребятню. Эта желто-серая мокрая тряпка – отрезок простыни или полотенца – пахла рыбой. Алан поморщил нос.
– Мы совсем немного, тетя Люся, – не сдавался Георгий, пока Алан уже мысленно шел домой, а Васо думал о бутербродах с маслом и сахаром.
Тетя Люся подалась чуть вперед, опершись грудью о подоконник.
– Вы что, не знаете? У Бекоевых горе, – прошептала она, оглядываясь по сторонам. – Им надо побыть в тишине, а тут вы. Идите отсюда. Обойдетесь один день без футбола.
Мальчики переглянулись между собой. Бекоевых все знали, но ни о каком горе не слышали. Если бы в их доме кто-то умер, то уж точно родители пошли бы к тем на поминки. Родители же у всех были еще на работе.
– Что за горе? – спросил Алан без особого интереса, но чувствуя нестерпимое желание поскорее закончить перебранку и отправиться домой.
– Мал еще, чтобы знать, – отрезала тетя Люся и снова махнула тряпкой и попала Алану по носу. Мальчика чуть не стошнило. Скрючившись, он отошел подальше. – Правильно, иди отсюда. И вы все уходите. Кыш-кыш!
Мальчики, бубня что-то под нос, для вида сопротивлялись еще с минуту, а после все вместе ушли во двор к Васо. Там уже были девочки из класса Алана, которые вместо игры в резиночку или прыжков через скакалку собрались в небольшой кружок и что-то бурно обсуждали. Их лица были красными, а глаза влажными. Самая говорливая периодически прикрывала рот рукой, как будто слова вылетали против ее воли. Заметив мальчишек, девочки замолчали и не пожелали рассказать, о чем шушукались. Но уже к вечеру того дня новость знали все, даже если не до конца понимали ее значение, как десятилетний Алан. Нина, дочь профессора Бекоева, была беременна. Беременна и не замужем.
– Какой стыд! – шепталась мама Алана со своей сестрой, сидя рядом с сыном, делавшим уроки. – Никто такого не ожидал. Внебрачный ребенок…
Сестра ей ничего не отвечала, просто качала головой, соглашаясь с ее словами и одобряя недоумение добропорядочной осетинки. Алан же сидел тихо, делая вид, что пишет сочинение. Сам же задавался вопросом: «Что такое внебрачный ребенок?» – но спросить не решался.
Распад Союза пришел в семью Аланы не с новостями, что передавали по телевидению, и не с новыми речами о демократии, а с разводом родителей. Они ссорились по любому поводу и конце концов разругались окончательно. Отец говорил, что мать совсем дурная, а та кричала, что он ей изменяет и не имеет ни гроша за душой. Как бы то ни было, они довольно быстро разъехались. С появлением нового государства каждый из них начал жизнь с чистого листа. Горные маки, привозимые отцом, брак, увы, не спасли.
Алана вместе с матерью перебрались в хрущевку к бабушке, которая после смерти деда уже пару лет жила одна. Отец поначалу жил в старой квартире, а через какое-то время укатил в Москву, где, к удивлению многочисленной родни, всегда считавшей его бесполезным, наладил собственный бизнес. Модное слово, которое Алана пробовала на вкус с таким же интересом, как и появившиеся на прилавках сухие смеси для приготовления лимонада.
Новая жизнь с матерью была почти такой же, как прежде, если не считать смены школы. Мать настаивала, что школа должна быть рядом с домом и нет никакой необходимости ездить на другой конец города в старую.
Там-то спустя четырнадцать лет, девять месяцев, двадцать два дня, сорок семь минут, три секунды и встретились Алана и Алан. Алана влюбилась в него с первого взгляда. Она стояла на школьной линейке в строю восьмиклассников и смотрела на ребят напротив, где в первом ряду красовался высоченный и уже раздавшийся в плечах Алан.
– Это Алан из восьмого «А», – прошептала на ухо Алане незнакомая девочка с бледным лицом, усеянным мелкими прыщиками. – А я Катя, кстати.
Алана покраснела. Она хотела чем-то скрыть это; стянув с плеч рюкзак, начала что-то в нем искать. Ей нужно отвлечься. Неужели она разглядывала этого Алана в упор?
– Ты математику хорошо знаешь? – Катя явно не собиралась прекращать диалог.
Алана нащупала платок. Вынув из глубин рюкзака, она поднесла его к лицу. Быть новенькой Алане совершенно не нравилось.
– Не на отлично, – проговорила она, не глядя Кате в глаза, – но тройки не получала.
– О, это замечательно! – еще больше оживилась Катя. – Можешь сесть со мной за одну парту. Я тебя со всеми познакомлю и все здесь покажу. С Аланом тоже познакомлю, это мой сосед.
Из-за волнения у Аланы зачесалась пятка. Ей хотелось поскорее скинуть туфли.
– Да я ни на кого-то конкретного не смотрела, – нашлась Алана. – Даже толком не понимаю, что за Алан.
– Да брось ты! – Катя легонько толкнула девочку плечом. Глаза ее игриво сверкали. Только сейчас Алана заметила на ресницах Кати тушь и испытала легкий укол зависти. Алане мама краситься не разрешала. – Все девчонки в него влюблены. Ты скоро обязательно поймешь, о ком я.
Катя захохотала, но строгий взгляд классной руководительницы быстро успокоил ее. Учительница сжала губы, густо накрашенные розовой помадой, и погрозила новым подругам пальцем. Как только учительница отвернулась, Катя снова принялась болтать:
– Не обращай на нее внимания. Классная только выглядит злой, на самом деле она очень добрая.
Алана не знала, что ответить. Только чувствовала, что зуд в ноге становится совершенно нестерпимым. Она попыталась аккуратно снять туфлю и незаметно почесать пятку о другую ногу. Лишь бы никто не смотрел. Как же стыдно!
– У Алана мама учительница, кстати. – Катя не замолкала ни на секунду, продолжая вываливать на Алану информацию обо всех, кого вспоминала. Между тем худощавый парень с первоклассницей на плечах вышел на крыльцо школы. После торжественной речи директора зазвенел первый школьный звонок. Звон был таким же настойчивым, как зуд, который теперь начался у Аланы за ухом.
Алан сидел за первой партой и смотрел на зеленую доску. На ней белым мелом огромными буквами было написано: «С праздником 1 сентября!» В одном кабинете собрали оба восьмых класса. Мест на всех не хватало, поэтому некоторые ученики пытались усесться вдвоем на одном стуле. Учительница постучала указкой по столу, призывая расшумевшихся детей к тишине. Рядом с ней стояла новенькая девочка, сложив руки в замке перед собой. Прочистив горло, Клавдия Петровна обратилась к классу:
– Это Алана. Она перешла к нам из другой школы и совсем никого здесь не знает. Давайте покажем ей, как у нас все устроено.
Алан заметил, что новенькая скрестила ноги и глазами уткнулась в пол. Ее длинная коса свисала спереди и на солнце отливала красным цветом. Ногти были обгрызенными и выглядели чужими на ее длинных ровных пальцах. Пока Клавдия Петровна говорила, девочка периодически поглядывала в окно. Поймать ее взгляд никак не удавалось. «Тихоня», – мысленно вынес вердикт Алан. Такие ему не нравились. «Жаль, – думал он, – красивая ведь».
– Алана, подсядь к кому-нибудь, кто один на стуле. Мы переходим к классному часу.
Пока Клавдия Петровна наставляла ребят на будущий год, по традиции рассказывая о том, какой он важный (собственно, как все предыдущие и будущие), Алана искала место на последних рядах, где она уже заприметила болтливую Катю. Самый безопасный вариант. Алан проводил новенькую взглядом, еще раз с сожалением отмечая, какая же она зажатая. Он не поменял мнения о ней и через год. Алан встречал ее в коридорах всегда с одной и той же одноклассницей Катей, которую все считали легкомысленной и бестолковой. Алан не мог понять, что связывало двух таких разных девчонок.
Через какое-то время Алана вовсе исчезла, и Алан совершенно ее позабыл.
Спустя год после развода родители решили, что Алане лучше переехать в Москву. Там и школы получше, да и поступление в университет не за горами. Сначала Алана поживет у отца, а потом он найдет им с матерью квартиру и будет платить за нее, пока бывшая жена не найдет работу. Алана, поставленная перед фактом, сутками умоляла никуда ее не отправлять.
– Мне и здесь хорошо, – плакала она на коленях у бабушки. – Пожалуйста, поговори с мамой. Я не хочу уезжать.
Бабушка ласково гладила Алану по голове и вытирала ей слезы:
– Она тебе лучшего хочет. Подожди, через пару лет сама сюда возвращаться не захочешь.
– Я никогда от дома не откажусь, – продолжала плакать Алана, почти смирившись с судьбой.
– Дом там, где твои родные. Значит, теперь у тебя будет новый дом, – наставляла бабушка, хотя и сама была не рада вновь остаться одна. Но что поделать, молодежи в большом городе всегда лучше. – Да и где здесь работать после школы?
Алана сопротивлялась, как могла, но воля родителей была сильней. И очередное первое сентября она снова встречала в новой школе. На этот раз московской. На торжественной линейке в ряд стояли ее будущие одноклассники. Светлокожие и светлоглазые, с волосами от темно-русого до пепельного блонда. Алана впервые почувствовала себя по-настоящему чужой. Касаясь кончиками пальцев небольшой горбинки на носу, она с удивлением отмечала, что у ребят вокруг ее не было. Совсем скоро одноклассники тоже обратили на это внимание.
«Чурка», «чурбанка», «чернь», «чернота», «черномазая», «чумазая» и другие обзывательства теперь были ее именами. В первые три месяца учебы в новой школе Аланой ее звали только учителя.
– Время подумать о том, куда ты будешь поступать, – говорила Алану мать. – Нужно узнать о вступительных экзаменах и нанять репетитора.
– Я пока еще не определился, – отвечал ей Алан, зная, что актерский факультет она никогда в жизни не одобрит.
Его мать, выросшая в семье медиков, людей творческих профессий считала ненадежными и глупыми. Понятное дело, есть артисты, но они живут в Москве и, говорят, ведут разгульный образ жизни. Для нее артист был просто живой марионеткой, которую она видела на сцене и о которой тут же забывала, как только выходила из театра. Когда однажды Алан попытался заговорить о театральном кружке, она состроила кислую мину и напомнила ему, что он мужчина, а им такие глупости не положены. Кто будет кормить семью? Отец и вовсе расхохотался, решив, что сын просто удачно пошутил.
– Ты всегда можешь поступить в медицинский. Ты же помнишь об этом? – Мать Алана мечтательно вскинула руки к небу. – Ты бы стал уже третьим поколением врачей в нашей семье. Целая династия!
Алан этих разговоров не выносил, но знал, что от них никуда не деться. Нужно было просто молчать и слушать.
– Да, мам, – отступил Алан. – Я в кино с друзьями. Дашь денег?
Мать потянулась за кошельком.
– Не забывай думать и об учебе. Она сама собой не займется.
– Помню, мам, помню.
Чмокнув мать в щеку, Алан тут же выскочил из дома. Подальше от разговоров про учебу, поступление и экзамены. Впереди был киносеанс с Олей. Он взял билеты на последний ряд и надеялся дотронуться до ее рук и острых коленей, не скрытых подолом юбки. Алан шел на встречу в приподнятом настроении. Ему казалось, что сегодня Оля наконец разрешит себя поцеловать. Она самая красивая девчонка во всей школе. Алан хвастал ею, как вещью, и совершенно этого не стыдился.
Алан приставил руку к Роминой шее. Рома покраснел, вытаращил глаза и скривил рот. Их окружала толпа подростков, улюлюкая в надежде на зрелище. Но Алан не слушал, что ему говорят под руку, кричат в спину.
– Бей его!
– Так его! Эту гниду!
– Он такое про тебя говорил!
– Теперь посмотрим, кто из вас петушара.
Алан чуть ослабил хватку. Рома вырвался, согнулся пополам и тяжело задышал. Затем упал на колени, уткнувшись взглядом в потрескавшийся асфальт. Изо рта у него капала красная слюна.
– Снова скажешь, что это был не ты? – Алан услышал свой голос как будто со стороны. – Ну что, нормально тебя побил актеришка?
Рома молчал, пытаясь отдышаться. Возбужденная толпа выла. Им было мало нескольких ударов. Они требовали наказать предателя по полной.
– Он назвал тебя петушарой. Говорил только такие на актерский и поступают, – продолжали подначивать Алана одноклассники. У Алана ныла шея и болела рука. В ушах стоял гул, сквозь который все равно прорывались обрывки слов: «Ш-ш-ш… Гнида… Ш-ш-шшш… Петушара… Ш-ш-ш».
Алану хотелось, чтобы парни заткнулись и оставили его в покое. Он взглянул на окровавленную руку и ощутил спазм в желудке. Рвотные позывы. Алан сглотнул кисловатую слюну. Кажется, пронесло. Хоть бы не стошнило при всех.
Перед Аланом словно выросла стена из белой ваты. Из-за нее доносились новые призывы к драке.
Ш-ш-ш. Алан схватил Рому за футболку и попытался приподнять. Тот чуть покачивался.
– Помогите ему. – Собственный голос казался Алану чужим.
Он пытался поймать взгляд Ромы.
– Ты все это действительно говорил?
Алан знал, что это был Рома. Ему не раз об этом доносили. И все же Рома отнекивался. Клялся, что не мог сказать такого. Что ему до жизни Алана? Пусть каждый идет своей дорогой, не мешая другому.
– Это был не я, – едва слышно пролепетал Рома.
– А кто тогда? – Алан слегка толкнул его, зная, что двое, держащие его под руки, помогут ему удержаться на ногах.
Рома мотнул головой, чтобы вытереть кровь с разбитой губы о футболку. Кровавое пятно слишком выделялось на синей ткани.
– Еще раз. – Алан старался казаться грозным, несмотря на кончающиеся силы и желание как можно скорее убраться от всех подальше. Он давно усвоил, что нужно играть роль крутого, если хочешь выжить в этой среде и иметь возможность делать то, что тебе хочется: либо ты диктуешь правила, либо их диктуют тебе. – Кто тогда это был?
Рома усмехнулся, откинув голову назад, чтобы лучше видеть Алана. Толпа вокруг замолкла, в надежде услышать новое имя. Новое имя – новая драка. Никто не откажется от еще одного зрелища. Парни это не меньше месяца вспоминать будут. Хорошая драка всегда к лицу настоящему мужчине.
– Ты на своих посмотри. – Роман кивнул на стоящих неподалеку Георгия и Васо. – Не там виновного ищешь.
Георгий мотнул головой. Васо начал что-то говорить, но Георгий его остановил, мол, не сейчас.
– Что ты мелешь? – разозлился Алан и снова потянулся к шее Ромы. Тот дернулся:
– Эй, стой. Ты спросил, я ответил. Дальше дело твое.
Ш-ш-ш.
Гул в голове сменился на жужжание. Звук словно распространялся по всему телу Алана. Рома решил, что его снова собираются бить, и попытался вырваться, но державшие его парни были слишком крепкими.
З-з-з-з-з-з-з-з.
Мог ли Георгий, притворяясь другом, звать его петушарой за спиной? Алан заткнул ухо правой рукой. Жужжание стало чуть тише. Наверное, это и правда мог быть Георгий или Васо, да кто угодно. Разве хоть один человек поддержал его? Алан чувствовал, что вот-вот сам упадет на асфальт. Нужно было закругляться.
– Просто заткнись, – ткнул он Рому в грудь. – И помни, что в следующий раз будет намного хуже. Понял?
Рома кивнул.
Алан повернулся к толпе:
– Расходимся. Быстро.
Гул в голове вновь стал громче.
Ш-ш-ш.
– Если в следующий раз кто-то решит что-то сказать, пусть сделает это в лицо. Мои кулаки всегда готовы поговорить.
Ш-ш-ш.
Толпа нехотя стала рассасываться.
Алана прочертила линию. Еще одну. Карандаш сломался, оставив на бумаге маленькие графитные осколки. Алана попыталась собрать их кончиком указательного пальца и стряхнуть, но лишь размазала по странице.
– Снова? Можешь взять мой, если хочешь. – Одноклассница подвинула свой пенал к Алане.
– Думаю, дело не в карандаше, – скривилась Алана. Черчение не было ее любимым предметом. Ей никак не удавалось представить в голове эти трехмерные образы кубов и сфер и достоверно изобразить их на листе.
– Давай я помогу. – Маша потянула лист Аланы к себе. – С тебя помощь на контрольной по математике.
– Хорошо. – Алана улыбнулась. В новой школе спустя год уже не было так страшной, как в самом начале. Из «чурки» она превратилась в «дай скатать», и все как будто наладилось. По крайней мере ей так казалось. Тот факт, что с одноклассниками она по-настоящему не дружила, Алана считала не очень важным, лишь бы они не обзывались.
Маша быстрыми отточенными движениями стала колдовать над заданием. Даже ненавистный Алане циркуль Маша крутила легко и изящно. Через пять минут задание, доставшееся Алане, было выполнено. Оставалось лишь убрать ластиком ненужные черточки. Поблагодарив Машу, Алана согнулась над листком, крепко сжимая кусок резинки в руках. Жаль, что нельзя так же легко стереть последние пару лет и вернуться во времена, когда родители были еще вместе, а она училась в школе с обычными ребятами, ничем не выделяющимися – ни внешностью, ни именем, ни фамилией.
«Алана, к доске», – вызывали ее учителя, ставя ударение то на первый слог, то на последний и никогда – на второй. Сначала Алана пыталась их поправлять, потом бросила, поняв, что ее слова они пропускают мимо ушей. Может, они и хотели бы запомнить то, что она говорит, но их мысли занимали более важные вопросы, например: где достать деньги на еду? насколько еще задержат зарплату?
Алана подняла голову. Учительница смотрела на нее, постукивая ногтем по колпаку ручки. В ее взгляде читалось: «Почему ты отвлеклась? Возвращайся к работе. Не мешай мне думать. Деньги. Нужны деньги. Совсем нечем платить за коммуналку».
Алана вернулась к заданию. У каждого были свои проблемы.
Выпускной не стал для Аланы запоминающимся событием. Получив аттестат на торжественной линейке, она еще некоторое время нехотя позировала для общей фотографии, а затем ушла домой. Ее не ждали ни ночная прогулка по Москве, ни втайне купленная бутылка шампанского, ни поцелуи украдкой. Как сказала мать, приличной девушке все это не полагалось.
– Еще непонятно, чем там на выпускных занимаются, мало ли что…
Алана даже не пыталась ее уговаривать, словно отсутствие выпускного было само собой разумеющимся. Возможно, Алана думала бы иначе, будь у нее в школе хоть один настоящий друг. Но, так и не обзаведясь кем-то подобным, она покинула школу с облегчением и надеждой, что в университете все будут добрее. И пока толпа ее бывших одноклассников пила шампанское из пластиковых стаканчиков, закусывая домашними пирожками, Алана возвращалась домой в компании родителей.
На следующее утро, пока выпускники познавали все прелести похмелья, Алана уже начала готовиться ко вступительным экзаменам. Нельзя было тратить ни один день зря. На семейном совете родители решили, что Алане нужно поступать в медицинский – приличная профессия для девушки. Мнения Аланы, разумеется, никто не спрашивал. Приученная годами быть тихой и практически невидимой, она ничего другого и не ждала. Сказали «в медицинский», значит пойдет в медицинский. Время бунта еще не наступило.
Алан пересчитывал долларовые купюры, лежавшие перед ним стопками. Те, что уже готовились к отправке, были перевязаны канцелярской лентой. Остальные полагались ему после выполнения заказа.
– Все четко? – Курьер местной братвы, который едва ли был старше Алана, смотрел на него красными глазами. Периодически он чесал нос и оглядывался по сторонам, хотя в комнате, кроме них двоих, никого не было.
– Четко, – подтвердил Алан, кладя последнюю перевязанную резинкой стопку в спортивную сумку.
– Ну, ты это, – пытался сформулировать мысль курьер, – давай тогда. Бывай.
– Буду, – отозвался Алан, провожая того до двери.
Алан остался один.
Обшарпанная квартира с оборванными обоями была его домом еще на одну ночь. Дальше должна начаться новая глава. Алан скинул одежду и лег на скрипучую кровать. Рука его потянулась к листам, лежавшим на старой тумбочке. Монолог Кости Треплева из чеховской «Чайки».
Алан быстро пробежал глазами по первым строкам, чтобы вспомнить начало. Как же быстро он забывает тексты! Без постоянных репетиций они вылетали из головы моментально. «Как поступлю, – думал Алан, – все брошу». Накоплений ему должно было хватить на первое время учебы здесь, в Москве. Дальше он разберется. Подвернется какая-нибудь халтура, всегда получалось, но надо бы уже что-то с белой зарплатой. Если начать делать одолжения братве слишком часто, то потом из этого не выбраться. Алан интуитивно чувствовал это.
Монолог. Надо повторять монолог. Завтра первое прослушивание. Алан сел в кровати и начал читать вслух по памяти.
Кто я? Что я?
Эм… Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я – киевский мещанин.
Не так. Еще раз.
По паспорту я – киевский мещанин. Э-э… Киевский мещанин.
Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, – я угадывал их мысли и страдал от унижения…
Не то. Алан со всей силы ударил листами по подушке. Еще раз. Больше экспрессии.
Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я – киевский мещанин…
Снова не то. Алан не верил сам себе. Отложив листы в сторону, он вновь лег. Закрыв глаза, он не двигался минут пять. Успокоился. Знал, что, если не возьмет себя в руки, гнев овладеет им. В голову вернется гул или, что еще хуже, то бесконечное жужжание.
– Я смогу, – произнес Алан вслух, продолжая лежать. – Еще раз.
Нащупав рукой листы бумаги на кровати, он схватил их, но не стал поднимать к лицу. Текст должен идти из него сам. Без подсказок. Словно это его собственная речь.
Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я – киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером…
Алана вошла в душное помещение. Во рту сразу же появился горький привкус, как от таблеток, а руки так и тянуло почесать. Пыль. Везде эта многолетняя пыль, заставшая еще времена Хрущева.
Пока Алана шла к своему месту у окна, она несколько раз чихнула.
Она села на стул, перетянутый уже раз пять, из которых последний – в 1979 году.
Болезненно-желтый цвет настольной лампы осветил старый фолиант под названием «Институт семьи в первые революционные годы», лежавший на столе.
Интересно, кто-то вообще такое читает, кроме аспирантов вроде нее?
Пара, сидевшая через два стола, громко засмеялась – видимо, не удержались. Библиотекарь медленно направилась к ним. Ей только это и нужно было. Ради одного лишь мгновения, когда можно прикрикнуть и почувствовать власть, она просыпалась по утрам.
Алана смотрела на ветхие листы. «Институт семьи». Забавно, что ее интересовала именно эта тема, хотя собственной семьи, к ужасу бабушки, она до сих пор и не завела. Но не это было самым ужасным. Первым в списке значилось поступление на истфак вместо медицинского. Родители думали, что она сошла с ума, но им пришлось смириться: Алана грозилась никогда не выходить из комнаты.
Семья. Институт семьи.
Алана взялась за ручку. Впереди ее ждал длинный вечер, который она проведет за конспектированием чужих трудов, чтобы однажды написать свой собственный.
Алан смотрел, как мать нарезает три пирога, сложенные друг на друга. Она по традиции пекла их на семейные праздники, к которым теперь относились и приезды сына домой. Алан взял теплый кусок с тянущейся сырной начинкой.
– Ты теперь бываешь здесь все реже, – проговорил дядя, сидевший напротив за накрытым столом. – Скоро совсем тебя видеть перестанем.
– По телевизору увидим, – произнесла его жена и ободряюще улыбнулась Алану, – когда он в фильмах сниматься начнет.
– Или здесь увидим, – настаивал дядя, – когда он вернется домой. Что в этой Москве есть такого, чего у нас нет?
У Алана заболела голова. Снова одни и те же разговоры. Бесконечные споры. Намеки на бесполезность его профессии. В какой-то момент он думал перестать ездить домой, но его мучила совесть. Знал, что если сам не будет навещать родителей, то вряд ли у них найдется время приехать к нему.
– Еще и жениться бы пора, – сказал дядя. – Это сейчас кажется, что времени полно, потом оглянуться не успеешь, а ты уже с сединой.
Свадьба была еще одной больной темой. Иногда Алан думал, что родные мечтают женить его не столько из любви и беспокойства, сколько из желания прекратить сплетни по поводу его одиночества.
– Наверное, нет пока девушки, которая ему бы понравилась. – Тетя продолжала защищать своего любимца.
– Так и не появится, если ему не помочь. – Дядя не сдавался. – Разве не тетки первым делом помогать должны? У вас на примете уже десяток девушек должно быть. Парню остается только выбрать.
Алан смотрел на родственников, и ему казалось, что расстояние между ними буквально увеличивается. Стол словно становился шире. Родные удалялись все дальше и дальше, пока не стали совсем маленькой точкой. Постепенно затухали и их голоса.
Тише.
Тише.
Еще тише.
Вот они смолкли окончательно.
Белый шум.
Ш-ш-ш.
Алан снова оказался будто за стеной из ваты. Он научился управлять этим состоянием. Он заставлял замолчать всех и все вокруг, что хотя бы чуть-чуть раздражало его. Ему казалось, что он просто находится один в пустой комнате.
Ш-ш-ш.
Мать трепала Алана за плечо и пыталась привлечь его внимание.
– Алан, – повторяла она, – Алан, ты куда снова унесся своими мыслями?
– Алан! – смеясь, присоединялся дядя. – Первый, первый. Я второй. Вызываю первого. Вернитесь к нам из космоса.
Ш-ш-ш.
И Алан нехотя возвращался к тем же разговорам, идущим по кругу.
«Нужно жениться… Актер – это не профессия… Ладно, уже отучился… Но ты же видишь, что карьера не получается… Дядя же зовет тебя в свое дело… Не медли… Соглашайся».
Родственники вновь забывали об Алане и что-то решали, не спрашивая его. Легкого кивка всегда было достаточно. Ведь никто и никогда не собирался действительно что-то менять в его жизни. Важно было просто показать свое участие. «Мы же не чужие люди. Родня. Поделись своим беспокойством, потом возвращайся домой и бездействуй дальше».
Алану снова можно было отключиться. Сосредоточиться на белом шуме, пока самолет не доставит его обратно на безопасное от всех расстояние.
Ш-ш-ш.
Пережить бы этот день – и можно выдохнуть. Закинуть все тетради куда подальше, а шорты с футболками сложить в рюкзак, чтобы переодеться на даче Костиных родителей. Она будет есть вишню прямо с деревьев, слизывая ее сок с грязных пальцев, нежиться у холодной речки и хихикать, когда по ее голым ступням пробегут муравьи цвета жженого сахара.
Алана посмотрела на часы: половина пятого. Еще немного. Закончатся занятия, которые ей нужно было вести у студентов, и за ней заедет Костя. Русоволосый и кареглазый, он походил на ребят, что обзывали Алану в школе. Возможно, он тоже обижал кого-то в школе, но Алана никогда не спрашивала об этом у своего жениха. Уж слишком было бы ей больно. Лучше видеть в Косте того, кем он стал.
Алана снова взглянула на часы. Четыре часа тридцать пять минут. Время текло слишком медленно. Она подняла голову. Все десять студентов, пришедших на занятия, сидели и работали над выданными им тестами. Алана вздохнула. Скучать оставалось еще немного. Если начать считать каждую минуту, то, может, встреча наступит быстрее. Один, два, три…
Алана сидела в первом ряду. Ее красное платье сливалось с бархатом, которым были обиты кресла драматического театра. Слева от нее пара пенсионеров с интересом читала программку и обсуждала, что в антракте обязательно нужно выпить по бокалу шампанского. Какой поход в театр без буфета и шампанского? Справа был Костя. Билеты на премьеру им подарили его родители на годовщину свадьбы, обещая посидеть в этот день с Марусей. Надо же молодым и без детей отдыхать.
Алана и Костя успели поссориться уже на выходе. Как обычно, каждому казалось, что другой к нему несправедлив и слишком придирается.
– Ты как всегда, – раздраженно говорили они, пока спускались по лестнице. Лифт словно назло не работал. Консьержка сказала, что его затопило. «Лучше бы меня затопило», – подумала Алана.
В машине ругань прекратилась. Включился режим агрессивной тишины. В молчании ты слышишь дыхание другого и знаешь, что он ждет нового повода сцепиться с тобой. Алана решила, что повода не даст. Пусть захлебнется своей злостью. Вечно у него она во всем виновата, даже если он сам не помнит, куда дел свои очки.
Прозвенел третий звонок.
– Выключи телефон, – прошептал Костя жене.
– Сама знаю, – пробубнила Алана. Таким ли был Костя, когда она выходила замуж? Или он искусно притворялся другим? Может, не той Аланой была она сама?
Плотный бордовый занавес, расшитый золотом, медленно раздвинулся. В темноте были видны лишь силуэты людей и декорации: множество деревянных лестниц. Прожектор осветил одного из актеров, стоящего по центру. Он задвигался в странном танце. Поток хаотичных движений лишь изредка прерывался криками других актеров: «Кто я? Что я?»
Костя закатил глаза, откинул голову назад и тяжело вздохнул:
– Серьезно? Нам подарили билеты на это? – Он прикрыл ладонью лицо. На него тут же зашикала женщина рядом.
Алана не обратила на мужа никакого внимания. Взгляд ее был прикован лишь к актеру. Лицо его, покрытое толстым слоем грима, казалось ей смутно знакомым. Наверное, видела в рекламе или одном из однотипных сериалов, что крутят по ТВ. Но каким же красивым было это лицо! И дело не в форме или идеальных пропорциях, во взгляде актера была полная отрешенность от мира, которой Алане так не хватало.
«Кто я? Что я?» – продолжали спрашивать друг у друга актеры на сцене. О том же спрашивала себя Алана.
Из театра она вышла не менее раздраженной, чем в начале. Но теперь недовольна она была собой. Дожить до тридцати, но так и не узнать, кто она, что она?
Она все думала об этом, пока ехала домой, но потом уснула, а затем наступило утро и новый день. Этот день принес свои заботы, и вопросы «кто она?» и «что она?» отошли на второй план. Так что ответ Алана так и не нашла.
Алан же задает эти вопросы зрителям в зале трижды в неделю – каждую пятницу, субботу и воскресенье ровно в семь вечера.
«Кто я?
Что я?»
Ответа пока не было.