Она убегала. Мчалась что было сил и не разбирала дороги, дыхание сбилось еще в тот момент, когда она увидела первого, оцепенела и задохнулась. Несколько минут она стояла неподвижно, только смотрела, а потом вдруг рядом кто-то как будто коротко застонал, и Марина вздрогнула, поняла, что это она сама, закрыла руками рот, развернулась и побежала. Кто-то кричал ей вслед – наверное, тот, высокий, что оказался ближе всех, тот, у которого… Она дернулась, оступилась, свернула куда-то в кусты, зацепилась рукавом платья, острая ветка разорвала кожу, но она ничего не почувствовала, бежала, как будто позади нее с неба падали камни, лилась раскаленная лава, как будто ее вот-вот смоет клокочущий поток серой воды, серой грязи. За секунду весь ее мир перевернулся, все поменялось, и ничего не могло уже стать прежним. Она снова споткнулась, попыталась разглядеть что-то в пелене, застилавшей глаза, – где же та улица, куда ей, в какую сторону. Слезы не текли, а стояли сплошной стеной, как будто кто-то швырнул их ей в лицо, кто-то швырнул ей в лицо это все, взял и сломал ее жизнь, всю их жизнь! «Как же так?» – колотилось у нее в горле сердце, как же так, как же так… Ведь она всегда все делала правильно, ведь у них всегда все было правильно, это был такой правильный мир, не всегда идеальный, но правильный, а теперь он был сломан, теперь его раздавили, как тонкую скорлупу, как хрупкую фарфоровую чашку, уничтожили и посмеялись.

Наконец она разглядела впереди злосчастный замок, дотащила себя до него, пробежала, дыша со свистом, по белому гравию. Ноги уже не слушались, но она вцепилась в витые перила, втащила себя наверх и рванула дверь. Алеша сидел в кресле, что-то читал в телефоне и улыбался, наверное, переписывался с Олей. Марина влетела в комнату, и он испугался, бросил телефон, снял очки, быстро поднялся, но она выставила перед собой руку, чтобы он не посмел к ней приблизиться, подойти ближе, чем на шаг.

– Марина, господи, что случилось? – Он оглядел ее с головы до ног.

– С-сап-п… – просипела она на выдохе.

– Ты заблудилась? – Он взволнованно поднял брови. – Господи, у тебя платье порвано, – Алеша потянулся к ее рукаву, но она ударила его по руке.

– С-зы… – попыталась она снова. Да куда же делся голос! – П-п-та…

– Ты что, упала? А я говорил, зачем надевать эти туфли, надо было надеть что-то без каблука, удобное. Ты подвернула ногу? Покажи!

– Ни-и-и… – пропищала она, попытавшись вдохнуть.

– На тебя напали? Вызвать полицию? – он схватился за телефон, а она ухватилась за дверной косяк и наконец-то выкрикнула:

– Ты!

– Я? – переспросил он. – А что – я? Да скажи уже, наконец, что случилось!

– Ты! – закричала она во весь голос. – Ты предал! Ты! Врал! Ты всю жизнь мне врал! Как ты мог? Как же ты мог?! Как же ты мог?! – Она кричала и кричала ему эти короткие четыре слова и не могла остановиться. – Я больше не буду с тобой жить! Ни дня! Ни дня! – Она неуклюже опустилась на пол и зарыдала.

– Ты можешь объяснить мне, что случилось? – спросил ее муж.

– Могу! – сказала она громко и решительно вытерла глаза, размазав по лицу тушь. – Могу! Ты меня предал. Ты мне врал, Алеша. А они… – Она судорожно глотнула воздуха, и голос у нее опять сорвался. – Они! У всех… разные!

Она забрела в нудистский кемпинг. Просто свернула не туда, не к кафе, а чуть раньше, чем показала ей на карте Оля. На вывеске были подсолнух и слово, которое она узнала: «Турнесоль». Что такое опасное может скрываться под названием «Подсолнух»? Она не подозревала ничего дурного, ничего не предчувствовала. А теперь рыдала на полу в чужом замке, а ее муж ходил перед ней туда-сюда, ухватившись за голову, и Марина, честно говоря, не знала, был ли он еще ее мужем или можно было уже тоже считать его чужим. Она не хотела ничего слушать, ей только хотелось скорее забыть все, что она увидела, а еще ей было ужасно жалко себя. Дело было не в этих голых людях, не в длинных, коротких, толстых, кривых, огромных и крошечных членах, дело было даже не в его вранье, а в том, что так они не договаривались. Их брак был негласным пожизненным договором об абсолютном доверии, потому что они поженились, будучи надежными друзьями с самого детства, они стали не просто мужем и женой, они были друг другу родителями, партнерами, союзниками, любовниками… Она громко всхлипнула. То доверие, которое, как ей казалось, не знало срока давности, было несущей конструкцией, на которой держалось абсолютно все. Ей никогда не приходило в голову лезть к Алеше в телефон, подозревать и проверять. Она знала, что, если он когда-нибудь обманет ее или изменит, она будет первой, кому он об этом расскажет. Они жили в своем собственном мире, пузыре, который был крепче любой брони, и она всегда была в этом уверена, разве что кроме этих последних дней, и вот теперь оказалось, он все-таки был обычным мыльным пузырем, и с ним случилось то, что всегда случается с мыльными пузырями: он лопнул в одну секунду, и от него осталось только противное липкое чувство, и ужасно щипало глаза.

– Марина, – тихо сказал Алеша и сел перед ней на корточки, но она только помотала головой и оттолкнула его.

Она не хотела никаких оправданий, ей нужно было как-нибудь отмотать время назад лет на двадцать пять. Она казалась себе такой идиоткой, такой безнадежно наивной дурой, что хотелось спрятаться от себя самой и не показываться никому на глаза. Сколько раз ее могли принять за странную ханжу? Сколько раз она выставляла себя на посмешище своими пуританскими комментариями? В голове как во взбесившемся калейдоскопе носились ситуации, разговоры, случаи. Как ни странно, она никогда не обсуждала подробности ни своего, ни чужого секса. Конечно, у нее были подруги, с которыми она откровенничала, но это была их второстепенная функция, а прежде всего они были коллегами, знакомыми, так или иначе приближенными, но не слишком. В педколлективе мужские анатомические особенности не обсуждали, даже на тех вечеринках и праздниках, что непредсказуемо, разнузданно и неукротимо выходили из запланированных берегов. Все самые дерзкие и самые пошлые сплетни ее коллеги умели облачить в рамочные конструкции исключительно нормативной лексики, которая обесцвечивала любые красочные детали. А голые мужчины в натуральном виде, честно говоря, не так уж часто встречаются в жизни среднестатистической порядочной женщины. Марину вполне устраивал ее собственный муж, все остальные могли сколько угодно скрывать свой срам под фиговыми листками, сегодня утром разлетевшимися в разные стороны и предъявившими ей жирные фиги всех мастей и размеров.

– Конечно, ты права, – вздохнул он. Голос у него дрожал и руки тоже. – Но ты должна меня понять.

– Не должна, – прогудела Марина.

– А что я мог тебе сказать?

– Правду! Ты врал! Врал! Врал!

– Марина, тише, пожалуйста, у тебя поднимется давление. Да, я врал. Конечно, я врал.

– Ты манипулировал.

– Почему?

– Потому что вранье – это манипуляции!

– Я манипулировал, – он вздохнул и сел на пол, – конечно, манипулировал и врал. Но люди не всегда врут со зла или от корысти.

– Да неужели?

– Я же врал от страха.

– Конечно уж! – Подбородок у нее трясся, она никак не могла перестать судорожно всхлипывать, отчего слова вылетали какими-то кусками. – Так страшно было со мной спать?

На улице по гравию зашуршали шины. Видимо, вернулась Оля, но они не обратили на это внимания.

– Я боялся не спать с тобой, хотя спать тоже боялся в первый раз и потом тоже. Я боялся, что тебе не понравится или окажется, что тебе это не нужно – так ведь бывает, что женщинам не очень-то нужен секс.

– Тебе видней. Ты эксперт. А я дура.

– Я просто так сильно тебя люблю. И тогда уже так сильно тебя любил, я был так влюблен, что мне было дико страшно, что вдруг ты меня бросишь. Я боялся! Я перестраховывался! Только поэтому я и наплел про то, что все у всех одинаковое. Ну а вдруг ты захотела бы попробовать кого-то еще? У кого больше, я не знаю…

– И за двадцать пять лет у тебя не было мысли сказать мне правду?

– Нет, – он пожал плечами. – У нас как-то речь об этом не заходила.

– Потому что ты ее не заводил!

– Ну знаешь, зачем мне надо было подставлять себя самого? Вообрази себя на моем месте. Ты бы призналась?

– Да!

– Зачем?

– Хотя бы для того, чтобы меня не считали идиоткой!

– Где? В школе? Вы там обсуждаете члены?

– Дело вообще не в членах! А во вранье! Как мне дальше жить? – закричала она. – Скажи мне! Как мне с тобой жить?

– А мне? – крикнул он в ответ.

– Ты не понимаешь, что для меня все рухнуло?

– Но для меня же тоже! – Он схватил ее за руки. – Что мне-то теперь делать? Когда я знаю, что ты мне больше не доверяешь, и я даже не могу попросить тебя… остаться со мной.

– Ты надсмехался надо мной, да?

– Конечно, нет!

– Конечно! Хвастался? Обсуждал? Хихикал с друзьями – моя-то такая наивная, такая тупица, сказал ей, что члены у всех одинаковые, она и верит!

– Я ни с кем тебя не обсуждал, Марина.

– Господи, как мне теперь вообще смотреть им в глаза?

– Кому?

– Да всем! Зеленчуку, Грише, рыжему Пашке! Они же все считают меня безмозглой дурой.

– Марина! Никто так не считает. Мужчины такое не обсуждают.

– Да-да, а еще у них в штанах все одинаковое!

Она снова всхлипнула, поползла на четвереньках в сторону ванной, стянула с крючка полотенце, громко высморкалась и разрыдалась с новой силой.

– Это какой-то ужас, – провыла она. – Я же, наверное, наговорила глупостей Кате, когда разговаривала с ней о половых отношениях.

– Марина, Катя взрослая женщина, у нее все хорошо.

– Вот именно! Моя собственная дочь разбирается в интимных вопросах лучше меня! А я еще думала, что она тогда имеет в виду? Когда она рассталась с Мишей, я переживала – он такой положительный, а она вцепилась в этого Егора. Я спросила у нее, да что она в нем нашла, и она мне сказала: «Кое-что нашла» – и подмигнула! Она мне подмигнула, а я не поняла! Я ничего не поняла! Я решила, внешность, характер. Господи, как унизительно. Это все ты!

– Да, это я… – Ему оставалось только сдаться.

– Ты врал!

– Да, я тогда тебя обманул.

– Ты предавал и манипулировал!

– Марина, я был перепуганный двадцатилетний мальчишка! Такой же наивный и неопытный! Какие манипуляции? Ну не надо делать из меня Чикатило!

– А почему не надо? Ты такой же убийца, Алеша! Ты просто взял и убил все, что у нас было.

– Я тебя умоляю, не надо утрировать. Мы счастливые люди, мы любим друг друга, мы ни разу друг другу не изменяли, нам хорошо вместе!

– Было, – выдохнула она. – А теперь я ничего не хочу больше с тобой обсуждать. Просто оставь меня в покое.

И именно в этот момент кто-то постучал в дверь.

– Привет! – В комнату просунулась Олина голова, как обычно стильно растрепанная и улыбающаяся. – Вы не заняты?

– Нет. – Алеша поднялся с пола, но на этот раз не просиял и не бросился к Оле, как верный домашний питомец. Марина быстро отвернулась, встала и подошла к зеркалу.

– А я вернулась переодеться. Сумасшедший просто день сегодня.

– Да уж, – тихо сказала Марина в зеркало.

– Сплошные разговоры и переговоры, три часа неподвижного сидения, метаболизм на нуле, – протараторила Оля, излучая такую энергию, что хватило бы на троих. – Хочу прогуляться, может, поднимусь на гору…

Не успела она договорить, как Марина выскочила из ванной и крикнула:

– Я с тобой!

– Ты уверена? – Оля оглядела ее с головы до ног.

– Да! – решительно кивнула Марина. – Пойдем. Сейчас же.

– Но… – Оля явно была в замешательстве. – Это довольно серьезная нагрузка.

– Ничего, я выдержу, пойдем. – Марина попыталась вытолкнуть ее в коридор как можно скорее, ей ни в коем случае не хотелось, чтобы Алеша увязался с ними. Сейчас ей нужно было побыть одной или хотя бы без него. Так что она вцепилась в Олю. Игра «двое против одного» поменяла правила.

– Ты не хочешь хотя бы переодеться? – Сама Оля была в спортивной майке в обтяжку, леггинсах и походных ботинках.

– Нет, мне очень удобно! Я готова.

– Алеша, а ты не хочешь с нами?

– Не хочет! – рявкнула Марина.

Оля быстро посмотрела на нее и на Алешу, сканируя их взглядом, а потом кивнула и сказала:

– Хорошо, пойдем.

До горы надо было проехать минут двадцать на машине. На этот раз Марина даже обрадовалась – на пассажирском сиденье кабриолета было намного удобнее, чем сзади, а теплый встречный ветер быстро высушил ей слезы. Она была благодарна за то, что Оля просто увезла ее от Алеши и не задавала никаких вопросов. Ей было все равно, куда они едут, – гора значит гора, она готова была взбираться на горы, готова была их сворачивать, лишь бы сбежать подальше от того, что с ней приключилось. Она смотрела в сторону, пока Оля изображала заправского гида. Она наверняка рассказывала что-то интересное, но до Марины долетали только обрывки, в голове было слишком много всего, чтобы туда впихнулось что-то еще.

– И кто бы мог подумать, что раньше вот эта гора была морским дном… миллионы лет назад, – доносилось до Марининого сознания, – ракушки, известняк… Пятьдесят пять тысяч лет назад… и тогда сюда пришли люди. Видишь? – Марина послушно повернулась и посмотрела на Олину безупречную руку с безупречным маникюром. – С одной стороны она отвесная, первобытные люди загоняли на нее с другой стороны диких лошадей, и те падали вниз. А они их потом ели.

«Очень правильно, – подумала Марина. – Загнанных лошадей съедают. Когда бежать больше некуда, лучше уж со скалы, с отвесной». На глаза опять предательски навернулись слезы.

– А еще на этой горе проводят разные обряды, это признанное место силы. Туда каждый год поднимался Миттеран, когда был у власти, а ты же помнишь, сколько лет он был у власти?

– Угу, – кивнула Марина, ей не было никакого дела до Миттерана.

– Ну вот, – подмигнула ей Оля. – Это же не просто так. А потому, что эта вершина – место силы. Силищи! Ты сама сейчас почувствуешь! Если мы, конечно, туда доберемся. – Оля посмотрела наверх. – Что-то тучи собираются, как бы не ливануло.

– Доберемся, – сказала Марина. Она не собиралась сдаваться.

Публика на горе была самая разная – и туристы, и местные жители, и спортсмены. Но все в грубых ботинках для дальних походов, шортах или штанах в обтяжку. Марина шла по узкой тропе в развевающемся шифоновом платье с оторванным рукавом и на каблуках. Ей было все равно, что на нее смотрят. В первый раз в жизни ей было абсолютно наплевать на чье-то мнение. В какой-то момент она немного испугалась, когда они еще стояли у самого подножия и Марина посмотрела наверх, но потом решительно рванула вперед, не обращая внимания на Олю, которая предлагала ей хотя бы переобуться в шлепанцы, которые валялись у нее в багажнике.

– Нет, – сказала Марина. – Пойдем.

И теперь они пробирались вперед по тропинке, которая вела себя совершенно непредсказуемо: то поднималась, то вдруг резко спускалась вопреки всякой логике. Оля шла впереди, Марина старалась не отставать и вспоминала всю свою жизнь, в которой, в отличие от этой тропы, всегда и все было ровно. Она не могла вспомнить ни одного мало-мальски серьезного кризиса, но и моментов заоблачно яркого счастья в памяти тоже как-то не находилось. Сбывшиеся мечты были ровными, стабильными и безопасными. Страсти в Марининой жизни кипели только в кино. Она очень любила фильмы и особенно сериалы, а иногда даже представляла себя и Алешу на месте героев. Алешу… Она сжала зубы, помотала головой и ускорила шаг. Идти было тяжело. По мере того как взорвавшиеся куски калейдоскопа в голове, прекратив хаотично носиться, стали укладываться в странную, но все-таки стабильную фигуру, она начала смотреть по сторонам и сосредоточилась на дыхании. Как ни странно, это ее успокаивало. «Ничего, – повторяла она себе. – Ничего». Она понятия не имела, что означало для нее это слово именно сейчас, но с такой мантрой ей становилось лучше.

– Слушай, все так на тебя смотрят, – вдруг рассмеялась Оля. – Нет, платье отличное, просто никто не ожидает тут такой красоты.

– Мало ли, может, у нас фотосессия, – выдохнула Марина и подтянула оторванный рукав. Над головой тихонько пророкотало. Тучи и в самом деле понемногу сгущались.

– Вообще, эта гора славится ритуалами и всякой там магией, – трещала Оля дальше. – А к особо старательным и просветленным тут по легенде спускались ангелы и разные чудотворные девы! Ты поняла? – она повернулась к Марине с ужасно довольным лицом.

– Нет, – просипела Марина. Она размышляла, не предложить ли Оле небольшой привал.

– Да они на тебя смотрят, как будто ты и есть неземной спустившийся ангел! – воскликнула та. – Так что заканчивай ворчать и ругаться и начинай раздавать благословения!

– Я разве ругалась? – удивилась Марина. Ей казалось, она делала это про себя.

– Немножко! – снова засмеялась Оля и пошла дальше, как автомат, не меняя темпа, ловко переставляя ноги. У Марины от мелькания немного закружилась голова.

– Давай присядем? – предложила она.

Они уселись на лавочку, спрятанную среди деревьев, – Оля, похоже, знала тут каждый уголок. «Видимо, ей не дают покоя лавры Миттерана», – ехидно подумала Марина, но с благодарностью взяла бутылку воды, которая нашлась у Оли в рюкзаке. Она вспомнила, что ничего сегодня не ела, и удивилась: она не чувствовала голода, наверное, из-за слез и нервов.

– Ты заметила, что тут совсем нет заграждений? – спросила Оля.

Марина покачала головой – она вообще мало что замечала.

– Их нет, – констатировала Оля. – Вот когда доберемся до вершины, ты тоже обрати внимание: там отвесная скала, обрыв, и никаких тебе ленточек, никаких предупреждающих знаков.

– Почему?

– Потому что люди должны отвечать за себя. Если ты нормальный человек, ты же не будешь плясать тут на краю пропасти или фотографироваться с риском для жизни. А если тебе взбредет сигануть, то никакие таблички и ленточки не удержат.

– Это точно, – кивнула Марина и вздохнула тяжело и грустно, как местные бежевые коровы.

– И в музеях нет ленточек! Ты видела? – Оля никак не унималась. Марине опять захотелось плакать: так отчаянно Оля старалась ее отвлечь и развеселить. Она не могла не заметить, что у них с Алешей случилось что-то очень серьезное.

– Не видела, – с благодарностью улыбнулась Марина. – Но мы и не были в музеях.

– Точно! – хлопнула себя по идеальным бедрам Оля. – Так вот, тут в музеях на старинной мебели не натягивают ленточки и не пишут: «Не садиться!» А знаешь, что они делают?

Марина покачала головой.

– Кладут на сиденье высушенный чертополох! Ну разве не гениально? То есть хочешь сесть на музейный экспонат – да пожалуйста! Только сначала или рискни взять эту жуткую колючку руками, или садись прямо так, но попрощайся с задницей. – Она засмеялась тысячей своих серебряных колокольчиков, но Марина только слегка улыбнулась и снова вздохнула. – Ну хорошо, – сказала Оля. – Пойдем?

Они пошли дальше. Но после привала Маринины ноги неожиданно превратились в андерсеновский русалочий хвост, при каждом шаге ее насквозь пронзала острая боль. Ей было все равно. Она шла. Пусть бы они и совсем отвалились. Оля долго молчала, тропинка стала шире, они пошли рядом. Небо наливалось свинцом, жаркий ветер сменился холодными порывами. Маринино платье не на шутку заволновалось, юбка взлетала выше головы, Марина не обращала на это внимания. Людей рядом не было, все поспешили заблаговременно спуститься. Желающих пережить грозу на вершине не нашлось.

– Знаешь, а я рада, – вдруг сказала Оля.

– Чему? – не поняла Марина.

– Тому, что вы с Алешей все-таки поговорили. Вы же поговорили?

– Ну да… – неуверенно протянула Марина. Откуда Оля могла узнать о том, что именно у них произошло?

– Наконец-то, – выдохнула та. – Я очень рада. Это очень хорошо и правильно. Невозможно было бесконечно не замечать розового слона в комнате.

– Какого слона? – снова не поняла Марина.

– Розового. Это такая присказка. Когда все дружно не замечают что-то очевидное.

«Это что, было уже настолько очевидно?!» – Маринино удивление мгновенно выросло до размеров того самого слона, за ним уже мчалась ярость – неужели он мог разболтать такое Оле?

– Он давно собирался тебе рассказать, – продолжала Оля как ни в чем не бывало.

У Марины потемнело в глазах. Значит, он точно обсуждал это с Олей? Он не просто всю жизнь держал Марину за идиотку, он сплетничал о ней у нее же за спиной, он обсуждал ее с совершенно посторонней Олей? Настолько интимные, настолько деликатные вещи?! Нет, этого не могло быть!

– Ты что, тоже об этом знала? – осторожно спросила Марина, уже ни на что не надеясь, и голос у нее предательски задрожал. Как назло, камни на дорожке расползались во все стороны, идти стало просто невыносимо тяжело.

– Конечно. С самого начала, – невозмутимо сказала Оля. – Это ведь я нашла для них этот объект.

– Что еще за объект? – переспросила Марина.

– Виноградник, конечно. – Оля остановилась. – Ты же говоришь, он тебе обо всем рассказал.

– Какой виноградник? О чем ты вообще? – Марина тоже остановилась, оступилась и едва не упала, вовремя ухватившись за Олину руку.

– Марина! – взмолилась та. – Ну пожалуйста! Соберись! Ты меня пугаешь. Ты же сказала, вы поговорили? И он признался?

– Да! – кивнула Марина. – Признался! И мы поговорили! Но при чем тут виноградник?

– Да что ж такое? – Оля как будто начала терять терпение. – Как это – при чем тут виноградник? А про что вы тогда поговорили?

– Про члены! – заорала Марина, и над головой у них тут же театрально грянул гром.

– Какие члены? Тебе что, напекло?

– А про что ты тогда говоришь?

– Про то, что Алеше предложили работу! Тут! Во Франции! – крикнула Оля, и в небе сверкнула первая молния.

Она не должна была ходить в кемпинг к нудистам. Они не должны были ссориться из-за этого. В конце концов, размер не имеет значения, хотя смысл этой фразы Марина поняла только сейчас. Алеша должен был рассказать ей совсем не об этом. Все было гораздо серьезнее. Все было гораздо хуже. Несколько месяцев назад Оля узнала, что в Бургундии продается огромная винодельня. Хозяин состарился, а наследников не было. Винодельня была настоящим сокровищем – прекрасные земли и редкие сорта. Она рассказала об этом Алеше, а тот отправил информацию Даниле Дмитриевичу, который так загорелся, что через два дня прилетел во Францию и купил виноградники. А Алеше предложил место управляющего с огромной зарплатой, перспективой и бонусами, с роскошным домом на территории, с мечтами, планами и целым миром в придачу.

– Почему он ничего мне не сказал? – Марина пыталась убрать с лица мокрые волосы – ливень начался резко и мощно, и они обе мгновенно промокли.

– Потому что ты ни за что бы не согласилась, – прокричала Оля сквозь гром и дождь.

Марина готова была взорваться. У нее внутри раздувался и разгорался огромный огненный шар. Но эта тощая дрянь была права – если бы Алеша сказал ей об этом дома, она бы не согласилась. Даже если бы сама влюбилась в эту его ожившую мечту и готова была мчаться к ней на крыльях любви и поддержки, она все равно бы не согласилась, ее бы отговорили. Она побежала бы советоваться к маме и бабушке, а те придумали бы миллион аргументов, миллионы причин, по которым им с Алешей ни в коем случае нельзя было уезжать. И они были бы правы, ведь они всегда были правы.

– Поэтому он решил, что сначала привезет тебя сюда, ты увидишь все это. – Оля развела руками, как будто хотела обнять грохочущее сверкающее небо, – и влюбишься, и все поймешь, и вы останетесь. – Она помолчала, а потом крикнула: – Для него ведь это так важно! Это его единственный шанс!

Ей не надо было этого говорить. Не сейчас. И не так. Да, несущая конструкция треснула, и роза у виноградника была едва жива, но Марина не собиралась его отдавать. Это был ее Алеша. Да, она его ненавидела! Он был предателем и лжецом. Но отдавать его она не собиралась!

– Он не останется! – закричала сквозь раскаты грома. – Ему тут нечего делать! У него работа, карьера, семья! У нас ребенок! А тебе этого не понять! – Ей захотелось сделать этой мерзавке больно.

– Вашему ребенку двадцать четыре! А такой шанс выпадает… Такой шанс не выпадает никогда! Как ты не понимаешь?

– Не понимаю! – Марина замотала головой, мокрые волосы хлестали ее по лицу. – И ты не понимаешь! Никто не начинает стоить дурацкие карьеры в нашем возрасте! Это смешно. Это курам на смех! Он все провалит, его уволят, и мы останемся тут на шишах! Ни пенсии, ни поликлиники!

– Да что ты такое говоришь? – Оля всплеснула руками, от нее во все стороны полетели брызги. – Ты хоть слышишь себя, Марина? Вам что, по восемьдесят? Очнись! Посмотри на себя! Не хочешь на себя, посмотри на своего мужа! Он же молодой! Он красавец и умница! Это золотой шанс! Он может стать важнейшим человеком в отрасли! Он может стать всем!

– Он уже стал! У него есть стабильность! Он и так уважаемый человек! У него грамоты! И патент! И у него есть жена!

С неба шарахнула молния, и Оля вдруг резко переменилась, а все вокруг стало слишком сильно напоминать декорации из фильма ужасов:

–Да какая ты жена,– рявкнула она злобно и холодно,– если не хочешь для него лучшего? Если крадешь его будущее? Режешь ему крылья? Это единственный шанс вырваться из вашего болота, из этой серости, где ничего, ни-че-го никогда не происходит! Очнись! И посмотри на свою жизнь! Вы живете как насекомые. Жужжите и жужжите, не высовываетесь, ничего не хотите, ни к чему не стремитесь! Пенсия? Поликлиника? Собес? Это твои мечты?

– Не твое дело! – заорала Марина.

– Нет, мое! – Оля шагнула к ней ближе. – Потому что я люблю этого мужчину, хоть он и не мой муж и, может, никогда им и не будет, потому что любит тебя, набитую, тупую дуру! Но и ты ему не жена, а якорь! Ярмо на шее, которое только и делает, что тянет его вниз! И не дает ему летать!

– Я как раз не даю ему сломать шею! И он тут не останется!

– Останется! – закричала Оля. – Вот посмотришь! Я не дам тебе его переломать! Он останется! И будет тут счастлив! И я все для этого сделаю! И буду с ним рядом! А иначе зачем бы я целый год искала ему этот гребаный виноградник!

Следующая вспышка осветила не только темную гору, тропу, по которой неслись потоки воды, и по обе стороны стояли деревья, безжалостно согнутые холодным ветром. В голове у Марины тоже вдруг вспыхнул яркий пронзительный свет, и все встало на свои места, пазл собрался, она наконец-то увидела все четко и ясно, она наконец-то все поняла. Они с Алешей были просто куклами, марионетками в чудовищном кукольном театре. Они дали себя заманить, дали ей привезти себя сюда. Упали брюхом кверху и ждали, пока она выберет оружие, пока она разыграет с ними свой спектакль и получит то, чего хочет, потому что она всегда получала желаемое. Неизвестно почему, но в голове у Марины вдруг возникла не эта стройная красотка, которая стояла сейчас перед ней, а та нелепая, ненавистная всем жирная девочка, рыхлая, пухлая, мерзкая, от которой пахло как от таза, в котором кипятили пододеяльники, та, которой улыбались только из жалости, а она вдруг возомнила, что может позволить себе все. Это была она, та толстуха! Она была кукловодом, она все подстроила, рассчитала и записала на листочках в клеточку, мусолила во рту огрызок старого карандаша, щурила поросячьи глазки, выстраивала хитроумные комбинации, обманывала, водила за нос, играла с ними, пока они все сильнее застревали в расставленных ею петлях. Огненный шар у Марины внутри разорвался, мгновенно превратив все правила и постулаты в пепелище, она зажмурилась и кинулась на Олю что было сил. Она боялась открывать глаза, только била, кусала и царапала. Гром грохотал, небо вспыхивало, было темно, как ночью, Марина не понимала, где небо, а где земля, они не устояли на ногах и упали, и все окончательно перемешалось. Она больно ободрала бок, вывернулась из железной хватки этой тощей гадюки и успела подняться на колени, но тут подлая липовая подруга бросилась на нее, и они куда-то покатились, сцепившись, по камням, по воде, хватаясь за деревья. «Мы разобьемся! – гремело у Марины в голове, но она не разжимала рук. – Тут нет заграждений!» Но ей было наплевать, она скорей полетела бы в пропасть, чем дала толстухе доиграть спектакль.

– Я тебя задушу! Я тебя уничтожу! – закричала она что было сил и вдруг сорвалась куда-то вниз и покатилась по траве, по кустам, уцепилась за ветку и с трудом смогла подняться на ноги. Оли нигде не было, Марина не понимала ни где она, ни куда ей надо идти. По лицу хлестала вода, под ногами бурлил поток. Она сделала шаг и снова полетела вниз, оказавшись на открытой площадке, за которой как будто горели фонари. Гроза закончилась, но дождь продолжал бушевать, Марина пробежала между деревьями, перебралась через какие-то каменные глыбы и вдруг выскочила прямо на дорогу. Последнее, что осталось у нее в памяти, был ослепительный свет фар.

Она очнулась оттого, что кто-то трогал ее лицо и что-то говорил очень быстро и тихо.

– Помогите, – простонала Марина, и человек замолчал.

Она открыла глаза и увидела мужчину с усами в джинсовом комбинезоне. Вид у него был ужасно бледный, мокрый и перепуганный. Марина попробовала подняться, но тут же стукнулась головой обо что-то железное, а мужчина снова заохал. Она повернула голову и увидела, что лежит на дороге почти под колесами большого красного трактора.

– Опита2ль? – сказал мужчина, но она покачала головой. В больницу ей было нельзя. Несмотря на то что болело у нее примерно все, она была жива и чувствовала себя не так уж плохо, то есть умереть в ближайшее время прямо тут, на дороге, ей не грозило. Больница сейчас представляла для нее гораздо больше опасностей – ей, конечно же, придется назвать свое имя, номер паспорта и страховки, для чего нужно будет звонить Алеше, а этого Марина не стала бы делать даже под страхом смерти. Ей хотелось только одного – сбежать. Ей надо было сбежать. Ее идеальная жизнь рассыпалась и превратилась в такой кромешный хаос, что она не могла в нем больше оставаться. Она знала, что мама и бабушка сойдут с ума от переживаний, но иначе Марина не могла. Ей нужно было исчезнуть. Хотя бы на время.

– Но! – сказала она мужчине и умоляюще сложила руки. – Плиз! Месье! Но! I can’t go to the hospital. – И тут же расплакалась.

День у Клода не задался с самого утра. Заказчики вытрепали ему все нервы, с фабрики доставили не тот комбикорм, а Патриция наорала по телефону и велела привезти две дюжины куриц на ферму к Люку непременно сегодня и непременно после пяти. После пяти Клод обычно устраивался в кресле у себя на террасе, наливал бокальчик красного, отламывал хлеба и пальцем разрывал целлофановую упаковку с тремя маленькими головками сыра кабеку. После пяти никто не ездит по узким проселочным дорогам с курами – птицу тоже нельзя волновать. Чертова дура Патриция вечно портила ему жизнь. С женщинами вообще невозможно вести дела, их как будто нарочно создали, чтобы портить людям спокойную жизнь. За свои почти пятьдесят Клод никогда не был женат, о чем сначала сильно печалилась его матушка, потом сестры, а сейчас тетки и дядя, Жан-Мари, местный ветеринар. Клод о неслучившейся женитьбе, напротив, никогда не печалился, его больше тревожили захворавшие телята, сбежавшие овцы или вирус, способный покосить цыплят. Мужские потребности он решал с местной почтальоншей Луизой, у которой всегда находилась бутылочка о-де-ви и мягкая постель. Но утром Клод всегда уходил домой, еще до рассвета, чтобы успеть задать всем корма и проверить поля.

Он пожелал Патриции трижды провалиться, загрузил клетки с курами в трактор и не спеша поехал к Люку. Та клетка, что стояла с краю, плохо закрывалась, надо было подправить замок, да руки у него все никак не доходили.

Как будто этой шаромыги Патриции на сегодня было мало, так по дороге его еще застала гроза. Он разозлился и стал переживать из-за кур, чтобы не простыли – куры были отличные, первоклассные несушки, Люк пообещал за них неплохие деньги. Клод включил в кабине радио и мурлыкал себе под нос, размышляя, что купит в первую очередь. Ему хотелось наконец накопить на приличный телевизор, но и у мопеда было бы неплохо поменять колеса.

Как и откуда эта баба вывалилась прямо на дорогу, он и понять не сумел, только ударил по тормозам – хорошо, ехал небыстро, потому что дождь хлестал как из поливалки. Он быстро выскочил из кабины. Она была без сознания, но крови не было, и кости не торчали, а это уже был хороший знак. Тетка была сильно ободранная, но явно приличная, может даже из богатеньких, выпивкой от нее не разило, да и платье на ней было дорогое, хоть и сильно порванное. Клод посмотрел наверх, откуда она могла свалиться, но тут незнакомая мадам открыла глаза. Клод перекрестился и мысленно возблагодарил Деву Марию – жить с убийством на совести никому не пожелаешь. Тетку надо было свезти в больницу, чего ему страшно не хотелось – ближайшая была в двух часах езды отсюда и совсем в другой стороне, Люк непременно разорался бы, а Патриция завтра испепелила бы его ко всем чертям собачьим. Но что делать? Клод был порядочным человеком и предложил незнакомке отвезти ее в госпиталь. На его счастье, она начала яростно отказываться и буквально умоляла его туда не ехать. Ситуацию осложняло то, что дамочка была иностранная, по-французски не говорила и запросто могла подкинуть порцию дополнительных неприятностей. Например, охрометь и потом всю жизнь тянуть из Клода деньги. Он не мог так сильно рисковать своими и без того негустыми финансами и решил перестраховаться и отвезти ее к своему дяде Жан-Мари, который был почти что настоящим доктором – ветеринаром, очень уважаемым во всей округе и не раз спасавшим жизнь его скотине.

Клод помог сбитой дамочке подняться. Она сильно хромала, и на ней была только одна туфля, да и та с отломанным каблуком. «Надеюсь, за туфли она меня платить не заставит», – подумал Клод, с грехом пополам усадил мадам в кабину, а сам обошел трактор сзади и тут увидел, что зараза-клетка приоткрылась, и кур явно стало меньше. Хорошо, что он возил их в маленьких клетях, так они и давились меньше, да и пересчитывать их было проще, а со счетом Клод всегда был не в ладах. Не хватало четырех. Трех он переловил сразу, а четвертая, шельма, полезла по кустам наверх, и с ней пришлось повозиться. Наконец он ухватил ее за крыло и, изрядно бранясь, отправился к трактору. Открывать и закрывать клетку еще раз ему не хотелось, шпингалет висел на соплях, так что он открыл пассажирскую дверь и сунул курицу в руки дамочке. В конце концов, и от сбитых баб должна быть какая-то польза.

До Жан-Мари он доехал быстро, но успел страшно разозлиться. Дамочка все время тряслась и дрожала, а чертова курица орала как резаная. Мадам оказалась белоручкой и толком не могла удержать птицу, чтоб та заткнулась и не махала крыльями. Однако не будь счастья, да несчастье помогло – на развилке у дядькиной деревни они встретили Люка, тот перегрузил кур к себе в кузов и деньги отдал сразу и наличными. Настроение у Клода немножко поправилось.

Когда он остановился на широком дядькином дворе под навесом, дамочка уже отогрелась и почти не тряслась, только мотала головой во все стороны, соображая, где очутилась.

– Доктор, – сказал он ей и постарался изо всех сил улыбнуться, чтобы она успокоилась. Гримаса, видно, вышла та еще, потому что она испуганно вздрогнула. – Ноу опита2ль, – заверил он, – ноу! Доктор. Вери гуд доктор. Вейт. Плиз.

Он выскочил из кабины, оставив дамочку озираться по сторонам, и помчался к летней кухне, где его дядька, сидя в любимом разваленном кресле, пялился в старенький телевизор, нацепив на нос очки. На плите в здоровенной кастрюле булькало какое-то варево.

– Жан-Мари! – позвал Клод с порога.

– О! Клод! – обрадовался тот. – Это ж каким лешим тебя притащило в такую погоду?

– Мне под колеса свалилась бабеха! – выпалил Клод, быстро оглянувшись. Марина до сих пор сидела в кабине. «Видать, послушная, это хорошо», – не без удовольствия отметил он про себя. – Прямо как с неба!

– Святые угодники! – вдруг подскочил его дядька. – Неужто пророчества наконец начали сбываться?

– Что еще за пророчества? – удивился Клод и принюхался. Но нет, дядька был трезв.

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся тот в прокуренные усищи. – Не придуривайся, тетки сто раз рассказывали. Твоя бабка мальцом таскала тебя к гадалке, и та сказала, что любовь твоей жизни свалится на тебя прямиком с небес!

– Да она мне даже не нравится! – оторопел Клод.

– Это вообще не важно, – отмахнулся Жан-Мари. – Где этот дар небес? Скорей покажи ее мне. Где эта прекрасная женщина, что избавит тебя от одиночества, а нас от твоего нытья и кислой морды? Да показывай же уже.

– Вон, в тракторе, – махнул рукой Клод. – Но она совсем не в моем вкусе, Жан-Мари, как она может быть любовью моей жизни?

– Ты что, взялся сомневаться в пророчествах? Тебе сорок девять, ты не женат, кругом ни одной нормальной бабы, и ты взялся сомневаться? Бабка твоя что, нам всем врала, что ли?

– Ну, бабка, конечно, не врала… – Клод послушно посеменил за ним. – Но эта баба, она какая-то малахольная… С курицей не смогла справиться!

– Это тоже ерунда, – отмахнулся старикан, шустро шаркая шлепанцами по двору. – Главное, чтобы она с твоим петушком управилась! – И Жан-Мари зашелся хриплым смехом. После того, как ему стукнуло семьдесят, скабрезные шуточки стали его основным хобби.

Он подошел к трактору и распахнул дверь.

– Бонжур, мадам! – провозгласил Жан-Мари и склонился в театральном поклоне.

– Она… это… того… в общем, не понимает, – быстро шепнул ему Клод.

– Глухая, что ли? – поднял одну бровь дядюшка. – Ну и не беда, зато вон какая пышечка, кровь с молоком. А слуховой аппарат мы ей справим. У твоей тетки где-то болтался лишний.

– Да нет, она не глухая, она иностранка.

– О! Это совсем добрый знак! Гуд ивнинг, миледи!

– Так я ничего не понимаю, что она лепечет. Как мне с ней разговаривать?

– Потому, что ты болван, ни жены, ни образования! Счастье, что у тебя есть я. Завтра поставишь свечку за мое здоровье, понял? Ох, какая знатная деваха! Помыть, просушить, и, считай, можешь готовиться к свадьбе. Сейчас я с ней про все перетру.

– Ты что, говоришь по-английски?

– А как ты думал?

– И где ж ты его выучил? В коровнике?

– Не хами мне! Я твой кровный дядька! И у меня диплом, между прочим. В ветеринарной школе выучил, конечно! А что ты думаешь, нас там только телок осеменять учили? Хотя и это тоже, в этом я мастак, вон пойди спроси у своей тетки. – И он опять захихикал.

Марина наблюдала за этой бурной беседой сверху из трактора и пока не понимала, когда правильней будет вмешаться, чтобы все объяснить. Перебивать их было бы невежливо. Никакой опасности от этих мужичков она не ожидала, в конце концов, один из них спас ей жизнь.

– Так я чего ее привез! – дернул дядьку за рукав Клод. – Она пока падала…

– С небес! Чистый ангел! – Жан-Мари бесцеремонно разглядывал Марину с головы до ног и разве что не причмокивал.

– Да, хорошо, пусть ангел, как скажешь, так вот, когда она падала, то сильно побилась, а в больницу ехать не захотела, прямо руками на меня махала, кричала: нет-нет, только не в больницу. Может, чокнутая какая?

– Женщин небольшая придурь только красит. – Жан-Мари не сводил с Марины глаз. Он был похож на доброго седого бровастого сеттера.

– Так мне бы проверить, не переломалась она или чего там? Чтобы она меня потом на деньги не развела. Что, мол, я ее покалечил.

– Миледи! Кам виз ми! – проорал Жан-Мари и подал Марине руку.

– Мерси, месье, – тихо сказала она, осторожно оперлась на нее, спустилась с подножки и пошла с ними к летней кухне.

– Вери бьютифул ивнинг! – снова завопил ветеринар во всю глотку. Дождь по-прежнему лил как из ведра.

– Да чего ты так орешь? – спросил Клод, который тащился сзади. – Она же иностранка, а не глухая.

Но дядька только отмахнулся. В кухне он усадил Марину в любимое кресло, быстро притащил откуда-то деревянную трубку, при помощи которой прослушивал сердце у телят, и еще кучу каких-то инструментов, на которые она покосилась с опаской. Потом попросил ее встать, помахать руками, потопать ногами, сделать пару шагов, повертеть головой и широко открыть рот, после чего внимательно проинспектировал ее зубы. Каждую манипуляцию он сопровождал вопросом «ау?» и болезненной гримасой, чтобы проверить, где именно у нее болит. Марина качала головой или пожимала плечами.

– Ну что тебе сказать, бабеха просто отличная, – вынес вердикт Жан-Мари после осмотра. – Целая, не переломанная. Лодыжку только вывернула.

– Я тоже сразу посмотрел, кровищи нет, кости не торчат, – поддакнул Клод.

– Молодец, – похвалил его дядюшка. – Глаз-алмаз! Но поободралась она сильно, конечно.

Он сходил в кладовку, притащил оттуда пол-литровую банку какой-то темной мази и здоровенную ватную палочку, похоже, лично смастряченную им из деревянной лучины.

– Это что за мазила? – спросил Клод, который уже слегка успокоился и уселся на шаткий стул.

– Отличная вещь! – Жан-Мари поднял вверх большой палец. – Заживет все как на собаке. Даже на собаках от нее вмиг все заживает. – Миледи! Ай вил… – Он сунул палочку в банку и помахал ею, как дирижер перед оркестром. – О’кей?

– О’кей, – кивнула Марина и покосилась на Клода.

– Что-то английский у тебя какой-то… – заметил тот.

– А ты бы помолчал и не зыркал! – взорвался дядюшка. – Я понимаю, что тебе ее прям сейчас сожрать хочется глазюками своими, но пугать даму не нужно. Камон, – позвал он Марину и показал ей на ширму в углу, за который хранились банки с соленьями и черенки от лопат, но Жан-Мари решил, что сейчас этот закуток вполне сойдет за смотровую.

– Thank you, – наконец-то сказала Марина.

– Ну, дело пошло! – обрадовался доктор. – Хау ар ю, миледи?

–Thank you very much for your hospitality and for helping me with my medical situation[1], – сказала Марина, пока дядюшка, похожий на сеттера, смазывал ее ссадины. Она показала ему на лодыжку, которая сильно болела, он тут же кивнул и вытащил бинт.

– Чего она говорит-то? – запереживал Клод.

– Тихо! – прикрикнул на него дядька. – Сейчас все тебе переведу. Говорит, странница она, паломница.

– Что-то непохоже, – Клод подозрительно нахмурился.

– А тебе надо страшенную монашку? Ай эм сорри, миледи! Ю ар велком. Сейчас лодыжку ей зафиксируем, похоже, растянула сильно.

–You can trust me, I am not a homeless person and I am mentally stable[2], – продолжила она. Ей было очень страшно, что они примут ее за бродягу или алкоголичку. Платье было все изорвано, и Марина подозревала, что на лице у нее была парочка внушительных синяков и ссадин.

– А теперь что говорит? – Клод превратился во внимание.

– Это просто чудо! – воскликнул его дядюшка. – Я же тебе говорил, это точно гадалкино пророчество! Слышал, что она сказала?

– Слышал, только ни черта не понял.

– А вот и не поминай лукавого! А то она за тебя не пойдет. Говорит, ей было видение! И в видении ей показался ты! Чисто твоя рожа! И она отправилась тебя искать.

– Да ты врешь! – ухмыльнулся Клод.

– Тогда переводи сам! – Дядька чуть было не бросил мазь.

– My name is Marina[3].

– Слыхал? Марина! Ай, повезло ж тебе, дураку. И имя как у ангела.

–Please do not worry – I will not hold you responsible for the incident with the vehicle[4]. – Она прижала к груди руки.

– Мечтала о тебе, говорит!

– Прям так и сказала?

– Клянется! Видишь, руки сложила? Молилась, говорит, много, и было видение – а там ты – вот прям как есть. И пошла она странствовать!

– Все равно не похожа на странницу, – не унимался Клод.

Жан-Мари тем временем усадил Марину на стул и стал бинтовать ей лодыжку.

– Глянь! Она точно богачка! – подскочил Клод. – У нее ногти на ногах накрашены! Я такое в кино только видел! Не, я такую не потяну!

– Потому что ты тут сидишь один, как сыч в лопухах! – вспыхнул дядюшка. – У нас же на три деревни полторы бабы! Что ты тут вообще видишь? Ты так до ста лет не женишься! Пресвятая Дева ему под ноги таких красоток швыряет, а он, дурила, нос воротит! Да ты глянь, какая нога! Мед с молоком, а не нога! У нее, между прочим, и все зубы целы!

Повисла пауза, Клод шмыгнул носом, а Марина решила, что можно продолжить:

–I am a teacher and work at a secondary school, where I am respected by my headteacher and colleagues[5].

– Во-от, – протянул Жан-Мари с ужасно довольным видом. – Говорит, хозяйка прекрасная! Готовит и готовит, целыми днями! Будет тебя кормить на убой, дурака. А как готовить заканчивает, сразу убираться кидается, за уши не оттянешь. Чистоты наведет, залюбуешься!

– Это хорошо, – оценил Клод.

–The school is known for its expertise, and each year we achieve excellent results in our teaching[6], – с гордостью добавила Марина.

– И пироги печет! – просиял Жан-Мари. – И гусей потрошит так, что любо-дорого! Яблок им в задницу, и пальцы сожрешь, какая вкуснота. – Он перевязал лодыжку и сказал: – Надо бы ей сухой одежды справить. Негоже твоей будущей жене в мокрой рванине ходить.

– Так, может, у тетки чего найдется? – предположил Клод.

– Тетка к сестре уехала, а из ее шкафа без спроса что-то брать – на голову ниже станешь. – Дядька почесал в затылке. – Подожди-ка, – вспомнил он. – У нас тут маляры недавно хлев белили, там один свой комбез оставил. – Он вышел из кухни и вернулся с синим хлопковым комбинезоном с короткими рукавами, перемазанным краской. – Итс фор ю, миледи Марина! – провозгласил он.

Марина ужасно обрадовалась, прижала комбинезон к груди и кинулась обнимать милого старикана, который так трогательно о ней заботился.

– Ну! Ты видал! – воскликнул тот. – А страстная какая! Чистый огонь! Гони завтра в церковь, свечей ставь пять кило за такой божий дар!

Он подошел к плите, открыл крышку и помешал большой деревянной ложкой в гигантской кастрюле. Запах оттуда шел настолько одуряющий, что Марина чуть не упала в обморок. Она весь день ничего не ела и сейчас, когда стресс отступил, поняла, что зверски проголодалась.

– И красавица, и хозяюшка, и благодарная какая, ты ж посмотри, – бубнил Жан-Мари.

– И кольца у нее обручального вроде нет, – сказал Клод.

Он был прав – кольцо Марина сняла этим утром, чтобы швырнуть им в Алешу, и сейчас оно валялось где-то на полу в их комнате в замке.

– Ты что, до сих пор мне не веришь? Я ж тебе все перевел, что она сказала, слово в слово: странница, паломница одинокая, искала тебя всю жизнь!

–May I…[7] – робко спросила Марина в этот момент и показала на содержимое кастрюли. Возможно, это было не совсем вежливо – выпрашивать еду, но она действительно была на грани голодного обморока.

– Вот этого? – переспросил Жан-Мари.

Она кивнула. Тот пожал плечами, достал с полки слегка помятую алюминиевую миску и щедро плюхнул ей туда чего-то похожего на мясное рагу.

Никогда в жизни Марина не ела ничего вкуснее. Она готова была облизать миску, но, к счастью, нужды в этом не было, порция оказалась огромная. Она ела и ела, и ее даже нисколько не смущало, что оба мужчины все это время смотрели на нее, не сводя глаз.

– Ну не знаю, – сказал Жан-Мари, когда она собрала ложкой все до крупинки, отправила в рот и передала ему пустую миску, сто раз поблагодарив. – Может, конечно, она и богачка, но по мне, так отличная баба, без капризов и без дури. Вон как собачью кашу умяла! За милую душу.

Пока она принимала душ в крошечной ванной и переодевалась в малярный комбинезон, Жан-Мари напряженным шепотом инструктировал своего нерадивого племянника, как вести себя с подарком небес. Ничего особенного делать и не надо, у молодых все должно сложиться само собой. Главное, не настаивать, не пугать и не гнать коней слишком быстро. Они попытались вызнать у Марины, вдруг ее кто-то ищет – Клод боялся, что к нему нагрянут полицейские и посадят за похищение иностранки, но Жан-Мари успокоил его: все местные полицейские – или друзья, или их родственники и скорее станут впрягаться за своего парня, чем за чужую им («Пока еще», – подчеркнул он) бабешку. Марина несколько раз сказала, что не будет долго их стеснять, что ей нужно немного времени просто прийти в себя, но бывалый ветеринар и сводник каждый раз интерпретировал эту информацию на свое усмотрение.

– Забирай ее и тащи домой! – подмигнул он напоследок Клоду. – Чего тут думать! Надо жениться, надо! Для мужика ведь что главное счастье – чтобы к тебе ночью кто-то прижимался сиськами! А все остальное – шелуха и мухи!

Клод задумался и понял, что дядька, конечно, прав. Может, ему и придется какое-то время потерпеть иностранкины капризы, может, они и будут притираться друг к другу и показывать характер, но ради того, чтобы к нему ночью прижался кто-то теплый и мягкий, да еще с сиськами, он был готов на любые подвиги.

Марина не очень понимала, почему они опять грузятся в трактор и куда собрались ехать сейчас, совсем на ночь глядя. После сытного ужина ее разморило, она так надеялась, что они останутся в доме у этого милого старичка с лохматыми бровями, и она просто выспится, а завтра уже подумает, что делать дальше. За эти странные дни все завертелось настолько быстро, что центробежная сила событий раскрутила ее и выкинула за пределы ее мира, тщательно выстроенного, понятного и безопасного, состоящего из правил и ровных рельсов, с которых, как ей всегда казалось, невозможно сойти. И теперь она не знала, ни где она, ни с кем, и понятия не имела, что будет дальше. Сил думать, анализировать и принимать решения тоже не было, связь с мирами других людей была оборвана – телефон вместе с сумкой и обручальным кольцом остался в замке. Она хотела сбежать и сбежала, а теперь надо было перевести дыхание.

–Where are we going?[8] – спросила она, но старик что-то быстро залопотал по-французски, хлопая по плечам того, кто сбил ее на тракторе. Она до сих пор так и не поняла, как его звали.– I just need some time and space to recover, and after that I will no longer disturb you[9], – сказала она, но они ее не слушали, о чем-то спорили, хохотали, жестикулировали.

Когда они почти выехали со двора, Жан-Мари вдруг начал лихорадочно махать руками, куда-то умчался и притащил Марине огромную банку с мазью от ссадин и калоши. Она сказала ему «спасибо» и на английском, и на французском, он полез целовать ее в обе щеки, а потом еще раз, и еще, и долго махал им вслед, пока Марина уезжала на тракторе в свою новую жизнь.

Но, пока они ехали, старая жизнь крепко держала Марину за шиворот. Волны адреналина схлынули, и перед глазами стали возникать сцены из недавнего фильма ужасов, который приключился с ней на злосчастной горе, бывшей когда-то морским дном и, наверное, поэтому сбросившей ее на это самое дно. Не зря ведь она твердила что-то про дно, Оля. «Олечка такая хорошая девочка!», «Оля – порядочный человек!», «Я всегда тебе говорила, дружи с Олечкой», «Она же нас пригласила, она все организовала»,– пронеслось у нее в голове. За пределами старого надежного мира все перевернулось, встало с ног на голову, запуталось, завертелось, но при этом стало яснее, четче и понятнее, хотя признаваться себе в этом было совсем не просто. И если Алеше «хорошая порядочная девочка» заморочила голову, как и самой Марине, то Маринина мама в своем многозадачном программировании дочери явно преследовала не ее, Маринины, интересы. Сейчас, когда у Марины под рукой не было телефона и до мамы были тысячи километров, ей так хотелось наконец-то все высказать и обо всем честно спросить. И они, конечно, тут же возникли у нее в голове, как обычно, вдвоем, мама и бабушка, вечные навигаторы, непрошибаемая стена, несокрушимая глыба. Какое счастье, что телефона у нее не было, и они обе оставались так далеко, но даже в этих обстоятельствах галдели наперебой так, что голова загудела: «Господи, какой ужас! Марина, я не верю своим глазам и ушам! Как можно было до такого докатиться? Ты же из приличной семьи! Подраться? Нет, я этого не вынесу! Виталик! Накапай маме капель! И мне тоже!» Она видела поджатые губы, морщины на лбу и трагически сцепленные пальцы: «До чего дошла, подумать только! А я знала, я чувствовала! Это все алкоголь и влияние Запада! Сначала этого дурака Алешку заманили алкашам портвейн продавать, а ты и рада, Марина, за ним поскакала, как будто мозгов своих нет! Да хоть бы нас спросила! Не слушает ведь, не слушает! А я знала, знала, что до добра это все не доведет. Я всегда говорила, что Алешка дурной совсем, без царя в голове, с молкомбината ушел бы разве умный человек, вы мне скажите?» Марина тихо застонала, Клод настороженно посмотрел на нее, но она улыбнулась и покачала головой, мол, все хорошо. Но в голове звенело и дрожало, как будто где-то бились стекла и летели камни, мама с бабушкой кричали все громче и даже не думали униматься: «Ты так нас подвела, Марина, как ты нас подвела. Разве так мы тебя воспитывали? Подраться, как будто ты хабалка трамвайная, торговка базарная! Нет-нет, нужно срочно все исправлять! Я уверена, все еще можно и нужно исправить! Нужно всем вместе идти и извиняться, в ноги падать Олечке, прощения просить. Как ты могла, Марина? Мы же так тебя берегли! Мы так о тебе заботились, все делали только для тебя, мы старались, воспитывали! А я ведь знала, Таня, что от этого Алешки добра не жди, надо было выдавать ее за Славика! Куда ты сейчас-то прешься, Марина, господи? Куда тебя несет без мужа среди ночи? Ты хоть со стороны на себя посмотри! В чужих обносках сидит! Позорище какое! А это что за тип? И правда, что с большой дороги, только там такого и можно было найти! Жить тебе надело, не иначе! Да вдруг это маньячина какой-то, как же так можно, женщине одной переться в дом к какому-то забулдыге! Нашла себе тракториста! Таня, ой, меня сейчас удар хватит! А я ведь говорила, с ней надо построже! Не усмотрели мы! Не доглядели! А она и рада, с цепи сорвалась! Подралась, как бандитка последняя, с такой хорошей девочкой, а теперь с незнакомым мужиком ночью мчится куда-то, глаза не видят у нее, что ли, мозги отказали? Но ведь так берегли ее, мама, так берегли, все делали, только бы с ней ничего не случилось. Только бы ничего не случилось! Ничего! Не случилось!» Марина набрала в легкие побольше воздуха, отвернулась от Клода, прижалась горячим лбом к холодному стеклу и сделала наконец то, о чем так мечтала всю жизнь: зажала ладонями уши и закричала на маму и бабушку, она им ответила! Конечно, про себя, не проронив при этом ни звука, чтобы не мешать Клоду вести трактор по темной извилистой дороге, которая поднималась все выше, но внутри, про себя, она кричала, вопила изо всех сил! Она все им высказала, потому что не надо было говорить этого слова, ставшего для нее спусковым крючком. «Ничего!– кричала она.– Вот именно! Так все и было! Так все и есть! Вы же все делали для того, чтобы в моей жизни ничего не случилось! Вот в ней и не случилось ровным счетом ни-че-го! Вы же так хотели, чтобы все было серенько, все потихонечку, все как у всех! Серенько прожить, серенько умереть, главное, никого при этом не потревожить, чтобы никто ничего не подумал! Но зачем вам понадобилось, чтобы и я прожила, как и вы сами, толком и не живя? Что, хотелось кем-то управлять, воспитывать игрушечную девочку ради ни-че-го? Потому что, конечно, это проще, когда ничего не случается! Ходи по ниточке, держись за перильца, зачем тебе эти хрустальные туфельки, когда в валенках теплее и надежнее? Не бери, не беги, промолчи. Как же так получилось, что я для всех – просто кукла, которой можно управлять? Которую можно заставить делать все что угодно? Выдавать меня за Славика? Я вам что, пальто в гардеробе? Так вот почему ты так обожаешь Олечку, мама! Потому, что вы обе с ней – гениальные кукловоды!» Она старалась дышать ровно, но слезы все равно наползли и стали капать, она быстро смахивала их, чтобы Клод ничего не заметил, но, когда они наконец доехали до его дома, все стекло было в мокрых разводах.

Может, конечно, дядька и хорошо ее проверил, но бабешка явно была со странностями. Всю дорогу она молчала, слава святому Иосифу, но дышала, как Луизина пегая лошадь. Клод провел ее в дом – хвастаться было нечем, холостяцкая берлога, да и когда ему было прибираться и наводить уют с таким хозяйством. Хорошо еще, занавески были не оборваны, а диван вполне прилично закрыт вязаным теткиным пледом. Клод жестом показал Марине: мол, вот, чем богаты, тем и рады, распахнул холодильник, ткнул пальцем в чайник, достал из шкафчика пачку галет. Она только робко кивала и как-то жалась к стенкам от него подальше. Что-то не похоже, что она грезила о нем в видениях, подумал Клод, но, с другой стороны, может, и оробела от счастья, кто их разберет, этих баб. Он оставил ее в доме, а сам быстро побежал проверить, запер ли курятник и все ли в порядке в хлеву, не залило ли стойло. Коровы наверняка вернулись, но лучше было проверить. Да и неловко ему было оказаться вдруг в доме с женщиной. Даже свидания с Луизой проходили всегда у нее, она говорила, что на его кровати ей так жестко, что во сне мерещится всякая дрянь. Может, и правда справить новый матрас? Он нарочно долго возился, даже заменил лампочку под навесом у сарая, накормил собак, усмехнулся в усы, вспомнив, как Марина набросилась на кашу у Жан-Мари, хотя дядька всегда готовил вкусно, даже для собак. Клод потоптался у порога, подумал, может стоить нарвать ей цветов, женщины ведь любят цветы, хотя Луиза однажды треснула его по морде букетом и сказала, что лучше бы он притащил риет или копченых угрей. Но сейчас у него ничего из этого не было, да и искать в темноте цветы было наверняка гиблым делом. Он вздохнул, дернул дверь и зашел в дом.

Сказать по правде, он надеялся, что свалившаяся с небес незнакомка хотя бы приготовит чайку или слегка приберется – не зря же Жан-Мари расхваливал ее на все лады как лучшую хозяйку. Но нет, ничего подобного. И ладно бы она заснула на диване – он бы тоже это понял, падать с неба, поди, дело утомительное. Но картину, которую он застал, он ожидал увидеть меньше всего. Бабешки не было ни на кухне, ни в маленькой гостиной, которую с трудом можно было назвать таковой, но там, по крайней мере, были диван и телевизор, а на маленьком столике собралась гора картонок от сыра кабеку и коробки с настольными играми – Клод никому не признавался, но любил сам с собой поиграть в трик-трак или покидать кости. Он остановился, прислушался и тут услышал откуда-то тихие всхлипы. Тогда он отправился дальше, где у него была кладовка, и обнаружил там свою гостью, которая рыдала перед плакатом на стене. Что ее так расстроило, он не мог понять, ведь Жан-Мари точно вызнал у нее, что в видениях ей грезился именно он, Клод. Ему вдруг стало обидно, он даже слегка взревновал, что его будущая жена взялась плакать перед портретом другого мужчины. И ладно был бы писаный красавец. Хотя чего уж там, он был, конечно, хорош, да и песни у него были отличные.

– Мишель Мармитон! – сказал Клод, ткнув в плакат пальцем, а странная мадам расплакалась еще горше.

В общем, ночь не задалась. Клод предлагал ей и чаю, и стаканчик пастиса, но она только отказывалась, лепетала что-то по-английски и улыбалась, точно блаженная. В конце концов он не выдержал и отправился спать. Женитьба женитьбой, а в четыре утра надо было вставать – скотине не объяснишь, что у тебя романтические обстоятельства. Он принес Марине пару подушек и плед и положил на диван – дядька велел не форсировать, да и ее рыдания не располагали к страсти. На всякий случай Клод показал на лестницу наверх, в спальню, и честно сказал: мол, я, конечно, не стану тебя неволить, но, если захочешь сама, приходи, возражать тоже не стану, нам не шестнадцать, и чего время тянуть, раз уж так получилось, что ты свалилась сюда ради меня. Он лег в постель и даже поворочался минут двадцать, все прислушивался, не слышно ли на лестнице шагов. Но слышно было только кран в ванной, а потом чайник на кухне, и он заснул. Но и поспать толком она ему так и не дала. Спал он всегда очень чутко – так уж привык, да и нельзя иначе, когда у тебя такое хозяйство и столько скотины. Не успев досмотреть и начало первого сна, он вскочил, потому что внизу что-то хлюпало и шуршало. Спросонья он решил, что потекла труба, а может, кот опять застрял в чулане, помчался вниз и обнаружил Марину у окна, она опять сидела и плакала. Это оказалось чересчур, потому что сон был для него важен, и они не договаривались, что она будет только сидеть да лить слезы. Понятное дело, может, тебе не спится, с кем не бывает, так что сидеть? Поделай что-нибудь, поставь хоть тесто на пироги. Успокаивать женщин Клод не умел, Луизу он никогда не видел плачущей, она, наоборот, только хохотала всегда, даже в тот раз, когда выбила себе зуб пивной крышкой. Таких Клод любил – веселых да шустрых, – а размазня, да еще неухватистая, ему была не нужна. Он попробовал погладить ее по спине, но она вздрогнула, как ужаленная. Тогда он принес плед и укрыл ей плечи. Она покивала и опять напустила слез. В конце концов Клод чуть было не накрыл ее этим самым пледом с головой, чтобы она наконец заткнулась и заснула – с курами это срабатывало, – но потом плюнул и ушел наверх. Он забирался с головой под одеяло, закрывал уши подушкой, но тонкий, противный скулеж все равно доставал его, как зимний сквозняк, что лезет из всех щелей и стучит дымоходной заглушкой. Клод маялся, ворочался, злился и проклинал бабкину гадалку на чем стоит свет.

Как только настало утро, он затолкал любовь своей жизни в кабину, завел трактор и отвез ее точно в то место, где она и свалилась ему под колеса. Он не знал, что еще с ней делать. Он оставил ей плед и банку с дядькиной мазью, неловко поцеловал на прощанье и быстро уехал.

В тот момент Марина, как по команде, перестала плакать – видимо, у организма иссякли возможности для поддержания этой функции, и она сменилась удивлением. То ли от количества выплаканных слез, то ли от общего стресса и бессонной ночи голова у Марины стала удивительно легкой, ее слегка покачивало и потрясывало. Она сидела на обочине, слушала пение птиц, любовалась восходом и спрашивала себя, каким таким странным ветром ее во все это занесло. Ей казалось, у нее начались очень легкие и довольно приятные галлюцинации. «Наверное, именно так чувствуют себя люди, которые принимают в очень ответственных количествах очень качественные наркотики», – вдруг подумала она и тут же отругала себя за такую непозволительную для педагога мысль. Она почему-то вспомнила фильм с названием «Поворот не туда», собственно, только название она и вспомнила, потому что именно из-за того, что она повернула в ворота с подсолнухом, все это с ней и приключилось. Ей опять привиделись голые люди, и она помотала головой, чтобы как можно скорее оттуда их вытряхнуть, потом ей показалось, что она видит Алешу, как он поет, и тогда она сообразила, что это не Алеша, а Мишель Мармитон, а потом поняла, что засыпает прямо тут, на улице, на проселочной дороге. Она тихонько засмеялась и схватила себя за голову – ну как ее угораздило во все это вляпаться, ночевать с незнакомым мужчиной, которому она, как выяснилось, тоже оказалась не нужна. Хорошо, что плакать она больше не могла, так что и расстраиваться не стала. Над полем летали птицы, а на опушку леса чуть поодаль выбежали две косули. Марина растрогалась – как же красиво, – потеплее закуталась в плед и обняла банку с мазью. Солнечного света становилось все больше, день разгорался, от вчерашней грозы не осталось ни следа и ни капли. Может, и всего остального тоже не было, подумала Марина, но тут ей в калошу заполз жук, видимо, чтобы убедить в реальности происшедшего и происходящего. Она стала смотреть на дорогу, над которой поднималась утренняя дымка, щурилась в ярких лучах, вдыхала воздух, любовалась всеми оттенками этого утра и думала о чем-то, сама не знала о чем. Но тут вдали вдруг прибавилось синевы, и какой-то звук нарушил птичье пенье. Ей стало немного обидно, но по большому счету было все равно, она поняла, что все-таки засыпает, и ей опять стало все равно… Глаза слипались, и, когда она приоткрыла их в последний раз перед тем, как окончательно провалиться в сон, перед ней что-то хлопнуло, затопало, и она увидела Мишеля Мармитона, самого настоящего, как с плаката, но он почему-то был без гитары и не стал петь, а схватил ее за плечи и громко заорал:

– Марина!!!

Она лежала, свернувшись калачиком на заднем сиденье Олиного кабриолета, и злилась, потому что они заставляли ее разговаривать, а разговаривать она не могла. Садиться вперед Марина категорически отказалась, потому что хотела лечь, и упрямо залезла назад, с трудом умостившись на кукольном сиденье. «Конечно, у кукловода должна быть кукольная машина, вот все и подтверждается», – лениво подумала она.

– Где ты была? Где ты была? – все время твердил Алеша. Они с Олей были омерзительно активны для столь раннего часа, учитывая все пережитое. Странно, но ее совсем не тревожил тот факт, что они провели эту ночь вместе. В конце концов, она тоже была не одна, а с мужчиной. – Где ты была?!

– Я не знаю, – наконец выдохнула она. – Дайте мне, пожалуйста, поспать. Я же не спрашиваю, где были вы.

– Мы тебя искали!

– Не очень-то…

– Я чуть с ума не сошел! Оля сказала, вы полезли на гору, и вас смыло потоком.

– Полезли. Смыло.

– И где ты была потом?

– Не важно.

– Марина, ты же вся в синяках! Надо ехать в больницу.

– Не надо. Меня осмотрели, – она хихикнула, а Алеша побагровел.

– Кто тебя осмотрел?

– Доктор! Кто же еще! Вот доказательства! – И она показала им банку, которую все это время прижимала к себе. Ее, разумеется, тут же схватила Оля.

– Тут написано: «Для копыт и когтей», – с недоумением прочла она.

– Да, – сказала Марина. – Это тебе. Подарок.

И отключилась.