Она проснулась глубокой ночью и не сразу сообразила, что проспала целый день. Вспомнить, как оказалась в постели в замке, Марина не смогла, как ни старалась, видимо, внутри включилась защитная функция, отсекающая всю не слишком важную информацию. Она нащупала на кресле рядом Алешину футболку, надела ее и, прихрамывая, вышла на улицу под лунный свет, который был настолько ярким, как будто луне в настройках прибавили мощности и перевесили ее поближе. Марина подошла к низкой каменной стенке и стала смотреть туда, где Господь сложил ладони большой чашей, и в ней уместился весь мир. Мир спал, как будто ничего и не случилось, как будто он не переворачивался с ног на голову, не разбивал вдребезги ее счастливый мыльный пузырь, не стряхивал ее с гор, не забрасывал в чужие дома и не завязывал все ее до сих пор такие надежные прямые рельсы замысловатыми узлами. Она смотрела на него, на мир, такой, каким он должен быть, – огромный, красивый и добрый, как он зажег звезды, погасил ветер, убаюкал коров и сказал всем людям, что на него можно положиться, в нем можно счастливо жить и крепко спать, пока цикады трещат свои колыбельные, а луна подглядывает в окна. И даже если с неба упадет парочка звезд, то в этом тоже нет ничего страшного, их хватит на все человеческие желания. Марина вдохнула и решила любоваться звездами и ни о чем не думать, но тут у нее в голове проснулись мама и бабушка, и она удивилась, она была уверена, что они обиделись на нее после вчерашней ссоры, но ничего подобного. «Ну было и было», – сказала мама первой. «И правда, с кем не бывает, – пожала плечами бабушка, и Марине показалось, что она ей даже подмигнула. – Обстоятельства, в конце концов, бывают разные», – продолжила бабушка, и Марина чуть было не расплакалась от благодарности за это внезапное понимание. Она вдруг почувствовала себя маленькой и обиженной, ей захотелось к маме и к бабушке, чтобы они пожалели и обняли, и тогда ей будет тепло и безопасно, и ничего не случится, и ничего не надо будет решать… «А теперь надо взять себя в руки и поступить как порядочный человек», – сказала вдруг в Марине Маринина мама, и слезы мгновенно исчезли вместе с желанием обниматься. «Просто возьмем и обо всем забудем, – добавила бабушка. – Помнишь, как тебе нравилась в детстве песенка „Календарь закроет этот лист“? Вот она тебе и пригодилась. Завтра с утра нужно взять себя в руки и как следует извиниться. В конце концов, Оля взрослая и очень разумная девочка, и она непременно тебя поймет и простит». «Точно! – подхватила мама. – А вот Алеше, может, и не стоит всего рассказывать. А то он слабохарактерный, как флюгер, его в такие дебри потащит, потом по частям не соберешь. У женщин, в конце концов, могут быть свои секретики». «Вроде Олиного папы», – подумала Марина, но оказалось, что в режиме воображаемого разговора все мысли непременно озвучиваются для всех его участников. «Что? – насупилась Маринина мама. – Это что такое? Это что еще за разговоры? Ты мне поговори еще!» «Не смей дерзить матери», – подхватила бабушка. «Нет, она совершенно отбилась там от рук!», «А я говорила!», «Нечего было туда ехать!», «Сидели бы на даче!», «Это все этот дурной Алешка, сам без царя в голове и Маринке голову морочит!», «Чего он там выдумал? Какая там работа? Там одни безработные да кризисы вечные, вон в новостях каждый день показывают!», «Семь верст киселя хлебать понесло их!», «А стаж? Стаж в окошко выкинешь?», «Ну, давай, давай, конечно, вы же взрослые, вам советы не нужны», «Господи, Таня, как мы людям-то скажем, что наши там на пособие живут да под забором валяются?»

«М-м-м-м-м», – скривилась Марина, как будто у нее одновременно разболелись все зубы, и мысленно очень громко попросила маму и бабушку помолчать.

Над головой у нее зашелестела листва, она посмотрела наверх и вдруг увидела сову. У Марины перехватило дыхание – птица была огромная и сидела совсем рядом.

– Привет, – тихо поздоровалась Марина. Сова внимательно посмотрела на нее и, похоже, совсем не испугалась. – Ты очень красивая, – выдохнула Марина. Если беседу начать с комплимента, первый лед будет сломан, решила она и оказалась права – сова не стала спорить или улетать. Марина полюбовалась ею некоторое время, а потом сказала: – Знаешь, я прекрасно тебя понимаю. Честное слово. Я много над этим думала, и мы с тобой ужасно похожи, да-да… Я такая же, вечно пытаюсь со всеми договориться, решать все мирным путем, не усложнять, не ссориться. Почему? Меня так воспитали, наверное. Не важно, какой ты на самом деле, не важно, какое ты примешь решение, важно, что подумают другие. Хочешь спросить, какие другие? – Сова повертела головой, Марина, похоже, угадала с вопросом. – Другие – это совершенно посторонние тебе люди. Но таковы правила. Правила порядочных людей. Даже не правила, а религия. Ты же знаешь, что такое религия? Ты же часто бываешь в церковных башнях. Вот это почти то же самое, что ты там слышишь, только не когда все в руках Божьих, а когда все в руках твоей соседки. – Сова вдруг распушила перья, хорошенько отряхнулась и повертела головой. – Вот-вот, так и есть, – сказала ей Марина. – Видишь, и тебе понятно, что это страшная глупость, что это смешно, нелепо и стыдно даже произносить вслух, не то что жить по этим постулатам. Ты мудрая. Ты очень мудрая птица. И знаешь что? Пообещай мне, пожалуйста, чтобы больше никаких сказок. Потому что с нас хватит. Очень тебя прошу. Нельзя, нельзя было разговаривать с этим ястребом! Ты его еще и кормила, уговаривала, пыталась объяснять по-хорошему, а надо было… надо было просто сразу отклевать ему голову! Вот это было бы отличное решение. И отличная сказка! – сова по-прежнему смотрела на нее не мигая. – Нельзя доверять ястребу, даже если он когда-то давно, в детстве, прикидывался совой, – продолжала Марина. – Он всегда, с самого начала был ястребом и никогда не изменится, понимаешь? Ты же такая красивая. Такая мудрая. Можно, я попрошу у тебя совета? Я знаю, это странно, хотя, может, люди часто лезут к тебе с просьбами, но просто у меня так получилось, что мне тут, в общем, больше не с кем откровенничать. И доверять я, пожалуй, могу только тебе. Так уж вышло. Помоги мне, пожалуйста. Мне нужен только один совет. Может, ты знаешь, что мне теперь делать?

Сова повернула голову, потопталась на ветке, глянула на Марину, а потом расправила огромные крылья и улетела. Совершенно бесшумно.

– Спасибо, – сказала Марина и улыбнулась.

Утром, когда она проснулась, Алеши в постели не было. «Очень зря, – подумала Марина. – Я бы на его месте не допускала сейчас таких осечек. Я бы не просто пыталась подстелить соломку в опасных местах, я бы таскала с собой целый стог и разбрасывала ее везде широким веером!» Странно, но она почему-то радовалась сейчас каждому его промаху, как будто считала штрафные очки. Она все продумала, она знала все, что ему скажет. Марина была спокойна. Это всегда срабатывало. Она не только знала, что скажет ему, – она знала все, что он скажет в ответ. Алеша никогда не шел поперек. И если она решила, что они уедут, значит, они уедут. Прямо сегодня. Она была обижена и раздосадована, и она не собиралась уступать Оле. И не собиралась его отдавать. Ни за что.

Он оказался на кухне, там булькала кофеварка. Алеша носился между тостером и сковородкой.

– О! Ты проснулась! – воскликнул он. – Будешь омлет? Придется соглашаться, потому что я его уже делаю. Господи, как вас угораздило с Олей за один день – нет, даже за полдня – столько всего вытворить? Куда вас вообще занесло и зачем? Неужели вы не видели, что гроза? Надо было разворачиваться и сразу мчаться домой. Я думал, деревья повыдергивает! А вы на гору полезли! Вот, пожалуйста, результат: у Оли рука сломана, а ты вообще… – Он смерил Марину взглядом. – Как будто тебя били теркой. Вся в ссадинах! Что с ногой, Марина? Ты хоть сделала снимок?

– Нет, – сказала она и опустилась на стул.

– Как это? Ты же сказала, что была у врача. И как тебе могли не сделать снимок? Ты что, была у ветеринара?

– Да, – абсолютно серьезно сказала Марина.

– Ты издеваешься? – Он вылил на сковороду омлет.

– Даже не думала. Я была у ветеринара, ты сам видел мазь. И должна тебе сказать, это был один из лучших докторов в моей жизни. – Она мечтательно улыбнулась.

– Это что вообще за намеки? Мне нужно волноваться? – Когда он злился, у него на лбу появлялась кривая морщина. Сейчас она появилась.

– Волноваться нужно, – кивнула она. – Но из-за ветеринара в последнюю очередь.

– После завтрака поедем в травмпункт, – сказал Алеша. – Или где тут у них делают рентген? Как раз машину починили и даже доставили, представляешь. Оля, похоже, их всех очаровала, этих работяг. А вчера всю полицию подняла на уши, но тут, оказывается, как у нас – пока три дня не пройдет, дело не откроют, искать не начнут. Вот мы и колесили вокруг этой горы.

– После завтрака, – тихо, но уверенно сказала Марина, – мы пойдем и соберем вещи. Потому что мы уезжаем.

– Начинается, – выдохнул Алеша и вытер руки о передник. – Марина, послушай, нам нужно успокоиться и очень серьезно обо всем поговорить. Я виноват, я должен был сразу все сказать, но получилось как получилось. Я рад, что ты обо всем узнала. Хотя бы так.

– Нет необходимости ни в каких разговорах здесь и сейчас. Мы вполне можем поговорить по дороге. О чем захочешь.

– Я знаю, ты сердишься.

«Я не сержусь, – подумала Марина. – Я в бешенстве».

– Я знаю, что ты сердишься, – повторил он, – и это совершенно справедливо. Я должен был сделать все по-человечески, поступить как взрослый, ответственный человек и обо всем рассказать тебе еще дома, как только узнал сам.

– Должен был, – согласилась она.

– Но я просто испугался! Потому что сам не мог поверить в такой шанс. Это ведь то, о чем я всегда мечтал, и не просто мечтал, а всю жизнь к этому шел. Даже когда меня заставили идти работать на этот закисший комбинат, я все время занимался винами, изучал производство, следил за тенденциями, сортами, знал, что происходит в мире…

– У тебя горит. – Она показала на плиту.

– Зараза! – Алеша подскочил и подхватил сковороду. – Так вот, Марина, пойми, пожалуйста, на меня, на нас вдруг свалился невероятный, просто невероятный шанс! И мне было страшно его упускать.

– То есть сказать мне – значило его упустить?

– Да нет, конечно, но рассказать тебе – значило рискнуть, что ты сразу найдешь миллион причин, чтобы отказаться. А я тебя послушаю. – Он, конечно, был прав, но она не собиралась в этом признаваться. – И я тогда решил устроить нам настоящий отпуск, только вдвоем, привезти тебя сюда, устроить сюрприз, чтобы ты увидела все своими глазами.

– Да уж, я за эти дни столько всего увидела, что за всю жизнь не забудешь.

– Ну, кто знал, что все пойдет не так. Я прошу тебя, давай позавтракаем и поедем туда, на виноградники, я все тебе покажу. Там сказочно, ты ни за что не захочешь оттуда уезжать.

– Мы поедем домой.

– Марина!

– Я ничего не хочу слушать. Ты сейчас переделаешь нам дату вылета, и мы поедем домой.

– Зачем? Вот объясни мне, для чего?

– Чтобы ты мог поступить по-человечески. Сам же говоришь. Мы приедем домой, отмотаем время назад, придем в себя, и ты мне обо всем расскажешь. А я сделаю вид, что только что от тебя об этом узнала. Начнем эту историю сначала. По-хорошему.

– Это что за ерунда? Это что, ваше учительское «выйди и зайди нормально»? И потом мы опять полетим сюда?

– Я не знаю. Посмотрим. Обсудим, примем решение. И будет видно.

– Что еще должно быть видно? Чего тебе сейчас не видно? Я уже принял решение, Марина!

– За нас двоих? И за меня тоже?

– Да, представь себе, иногда мужчина принимает решение, а жена его поддерживает.

– Не в том случае, когда он всю жизнь ее обманывает.

– Перестань, пожалуйста! Я никогда тебя не обманывал. Мы уже все выяснили про эту юношескую дурость. Я извинился, я ужасно сожалею, что тогда тебе солгал, и я объяснил почему. Ты собралась спустя двадцать пять лет брака испортить нам из-за этого жизнь? Я прошу тебя, сейчас нужно постараться выкинуть из головы детские обиды и принять важное решение.

– Принять принятое решение, – сказала она и отщипнула от багета. Он терпеть не мог, когда она кусочничала до еды. – Очень интересно.

– Ешь. – Он поставил на стол тарелки. – Завтракаем вдвоем. Оля уехала по делам и к врачу.

– Мы уезжаем, Алеша, – сказала Марина.

– Да что за упрямство!

– Это не упрямство. Я тебе уже все объяснила: принять решение я смогу, если все будет по-человечески, по правилам.

– По каким таким правилам? Какая разница, где нам это обсуждать, тут или дома?

– Огромная! Я тут совершенно одна, я совершенно чужая, я неуверенно себя чувствую, я во всем сомневаюсь, я как та роза на винограднике, Алеша. И знаешь, что я тебе скажу? Виноградарь, или как там его, винодел, из тебя никудышный, потому что твоя роза загнулась, а ты, мало того что ничего не предпринимаешь, еще и помогаешь ее выкорчевывать!

– Что ты несешь? Марина, я тебя умоляю, давай сейчас без капризов, без упрямства и принципов. Это очень важно для всей нашей семьи! Я мечтал об этом! Я работал ради этого! Там красота, огромный дом! Я мечтал, что к нам будет приезжать Катя, что тут будут расти мои внуки.

– Это далеко отсюда? – прищурилась она.

– Нет! Совсем близко! – Он подскочил от радости, не просто затягивая еще сильнее петлю, но уже выбивая у себя самого табуретку из-под ног. – Минут двадцать на машине! И это самое красивое место на земле!

– Мы не останемся, – спокойно сказала она. – Нам надо домой.

– Послушай, – выдохнул Алеша, – если тебе вдруг до зарезу понадобились эти странные игры, то давай, может быть, просто представим себе, что мы сейчас у нас дома, и обсудим, как будто у нас дома, этот очень важный вопрос. Марина! Ну пожалуйста! Я поверить не могу, что ты способна так со мной поступить. Я же был уверен! Я всегда был в тебе уверен! Я хотел, чтобы ты приехала и все увидела, и чтобы у тебя от счастья загорелись глаза, и чтобы никто не посмел испортить это наше счастье и отобрать эту радость и восторг!

– Ты намекаешь на маму и бабушку?

– Я ни на кого не намекаю! Я говорю о том, что был уверен в тебе, в том, что ты меня поддержишь, потому что иначе… Я не мог себе представить никакого «иначе». Мы же всю жизнь вместе и друг для друга. Мы выбрали друг друга сто лет назад, чтобы всю жизнь потом выбирать вместе одно и то же. Что тут обсуждать?

– А теперь ты выбрал Олю.

– Я не выбирал никакую Олю! Я выбирал наше будущее!

– Я не поеду. Мы едем домой, Алеша. Ты как будто меня не слышишь. Мы не останемся!

– Почему? Объясни уже, наконец, почему!

– Потому что я не готова! Потому что я тут чужая! Потому что дома у нас полно обязательств!

– Но у меня обязательства здесь! Я не могу сейчас уехать, потому что начнутся пробы почв, и эксперты должны приехать уже на следующей неделе, и скоро же урожай! Ну пожалуйста, давай останемся хотя бы до зимы.

– До какой зимы? Ты с ума сошел? У меня педсовет!

– Господи, какой педсовет… Если ты боишься, что нам негде будет жить, то там есть дом. Я же тебе уже говорил, огромный дом, там, правда, сейчас ремонт, но он уже заканчивается, а пока…

– Дай угадаю, а пока Оля разрешила нам пожить тут?

– Да, – наивно кивнул он, и Марина едва сдержалась, чтобы на него не наорать.

– Ты не останешься, – сказала она. – Мы не останемся.

– Знаешь что! – вскочил он. – Хватит твердить одно и то же. Это просто упрямство, тупость и ребячество.

– Да, – кивнула она. – Я упрямый, тупой ребенок. Называй как хочешь. Но мы не останемся.

– Просто потому, что тебе непременно надо домой? На педсовет?

– А тебе непременно надо быть тут?

– Да, Марина, да! – закричал он. – Мне это надо! Мне надо все это! Надо!

– Уймись! – закричала она в ответ. – Тебе надо не это! Тебе надо кефир и чернослив перед сном, иначе ты не покакаешь! Тебе надо ортопедические стельки и держать поясницу в тепле! Тебе надо вернуться домой и выкинуть все это из головы. И перестать прыгать через эту самую голову! Дурную голову! Если тебе не хочется, чтобы ее разорвало каким-нибудь инсультом. Помечтали – и хватит!

Он замолчал, долго смотрел на пол, потом поднялся, все так же молча собрал со стола тарелки и убрал их в посудомойку.

– Сделай правильный выбор! – сказала Марина тоном, вживленным ей в голову мамой и бабушкой, который безотказно действовал даже на старшеклассников.

– Это не выбор, – тихо сказал он. – Если под подбородком все время чувствуешь дуло, Марина, это не выбор.

– Ну надо же! А ставить мне ультиматумы – это нормально?

– Я не ставил тебе ультиматумы. Я думал, что я тебя знаю, и хотел, чтобы ты была счастлива. Со мной. Здесь. Я хотел жизнь, в которой все еще возможно. Но прости, я, похоже, ошибся.

Она точно знала, что он ей скажет, но он говорил совсем другое.

Он точно знал, чего ему от нее ждать, но она поступала совсем по-другому.

– Все, Алеша, мне надоел этот разговор. Собирайся, мы уезжаем.

– Я не поеду, – тихо, но уверенно сказал он.

– Что? – переспросила она.

– Я не поеду. Я останусь.

Марина как будто оглохла. Она видела, что ее муж шевелит губами, но не понимала, что он говорит.

– Что значит – ты останешься?

– Это значит, что я останусь здесь. Потому что иначе я себя не прощу. А мне жить не только с тобой, но и с собой. Поработаю тут хотя бы полгода. А потом будет видно.

– То есть ты хочешь сказать, что я улечу домой, а ты останешься тут?

– Именно так.

– Ты что, с ума сошел? Ты останешься тут, а я улечу одна? – подскочила она. – А что я скажу дома? Что я скажу маме, бабушке, Кате? Что я скажу в школе?

Он вдруг скривился, как будто от изжоги, и она, подчиняясь привычке, чуть было не пошла за таблеткой, но тут он спросил:

– Это единственное, что тебя волнует?

Она неуверенно пожала плечами.

– Ты серьезно? – переспросил он. – Тебя тревожит только то, что тебе надо будет сказать? Знаешь, Марина, скажи что захочешь. Придумай что-нибудь. Например, что я утонул. Мне не надо тебя учить. У вас богатый семейный опыт. – Он развернулся и вышел на улицу, а она помчалась за ним, не обращая внимания на больную ногу. Весь ее план разваливался на куски. Никакие правила не сработали, все становилось только хуже.

– Алеша! – закричала она. – Стой! А что я, по-твоему, должна сейчас делать? Как мне поступить? Я не могу тут остаться! Я не хочу!

– Почему? Просто из-за упрямства?

Она не могла сказать ему: «Из-за Оли!» А он почему-то не хотел замечать очевидного.

– Чего ты от меня ждешь? – крикнула она. – Что я должна тебе сказать?

– «Я буду с тобой», – тихо сказал он и посмотрел на нее так, будто его только что ударили. – Вот чего я от тебя жду. Чтобы ты сказала мне: «Я буду с тобой, и мне все равно где. Потому что я люблю тебя и не могу без тебя, и потому что так должно быть, потому что однажды я тебе это пообещала. Потому что ты мой муж, и я тебя люблю. И я без тебя не могу».

– Это какой-то турецкий сериал, – фыркнула она. – Какая-то слащавая пастила и глупость. Мы взрослые, разумные люди. Мне надоело, Алеша! Мы немедленно уезжаем! Ты тут не останешься!

Ее всегда учили принимать правильные решения, но она никогда их не принимала, потому что все и всегда в жизни решалось за нее. Она поступала так, как нужно, рельсы были прямыми и ровными, Марина гордилась, что у них в семье всегда и все было безупречно, и не давала ни малейшего повода чужим придиркам и сплетням. Этот мир был правильным, он не преподносил сюрпризов, он действовал по инструкциям, не устраивал ураганов, он был ответственным, достойным и гордился своим устройством, где всему и всем полагалось свое строго отведенное место, где ключи были на гвоздике в ключнице у вешалки, а не под цветочными горшками, посудная тряпочка сохла на мойке, а полезная луковица гордо стояла на подоконнике, пуская бледные перья и глядя в окно на серую улицу. Мир просыпался по будильнику, выдавал Марине правильную одежду и правильных людей, вел за руку на правильную работу, вечером показывал в телевизоре одни и те же правильные фильмы и вовремя выключал свой электрический свет. Птицы летали шумно, собаки не искали изысканных трюфелей, а грустно ходили на поводках и гадили на газон в хорошем, стабильном, насквозь предсказуемом мире, где не было сбоев, не было подвохов, и даже от единственного большого взрыва этой вселенной, который устроил когда-то воскресший дедушка, сейчас уже не осталось никаких колебаний. Так было и так будет, знала Марина всегда, и ничто и никто не смогло бы этому помешать. Даже сейчас. И что бы там ни случилось, теперь все вернулось, вокруг снова был он, надежный правильный мир, а в самом его центре, в шкафу – сервиз, на котором мир и держался.

У нее все получалось, говорила она себе, ничего не произошло, и со всем вполне можно справиться. Она так надеялась, что, вернувшись, наконец сможет спокойно выдохнуть, но оказалось, она совсем не может дышать. Этот дом был не ее домом, этот город был не ее городом, она вернулась, зная, что теперь все встанет на свои правильные места, но никак не могла найти себе места. А самым ужасным было то, что все вокруг как будто видели это, они как будто все знали. Марина почти не выходила на улицу, потому что все люди смотрели на нее не так, как раньше, – она это чувствовала, она была в этом уверена. Она старалась не поднимать ни на кого глаз, а увидев знакомых, делала вид, что это не она, что она их не узнала, чтобы только сдержаться и не броситься немедленно объяснять всем, что на самом деле ничего не случилось и все в полном порядке. Ей так хотелось кричать «Все в порядке!». Какое счастье, что ее никто об этом не спрашивал.

Катя не задала ей ни одного вопроса, мама и бабушка тоже, но только потому, что они обе, конечно, и так все знали лучше нее самой. Каждый раз они подбирали те самые, нужные и правильные, слова.

– Сволочь, мразь и предатель, – выдавала бабушка, оторвавшись от рюмки с каплями.

– Без царя в голове! – подхватывала мама. – Всегда такой был, дурной и пустой!

– А я говорила, – выдыхала бабушка. – Наследственный алкаш. Портвейном торговать пойдет хороший человек? Нет, не пойдет! Потому что дерьмо на палочке!

– И дурак к тому же набитый, – подпевала мама.

– Как можно было уйти с молкомбината? Такая должность, такая стабильность. Пенсия была бы как у директора.

– Патент! Патент дураку выдали, ценили его, а он чего? Усвистел, только его и видели! Поманили, он и помчался, слюни распустил.

– А вот надо было, Мариночка, тогда уже задуматься! Тогда надо было бы мозгами пошевелить! Раз он молкомбинат предал, то и семью запросто предаст, и жену!

– Вот теперь и убедились! Дрянной какой мальчишка! Насквозь дрянной.

– А я говорила, надо было ее за Славика выдавать. Хороший какой, надежный, сейчас вон начальник автопарка, солидный стал, с усами ходит, в пальто! Никуда не ездит, все лето на даче!

– И портвейном не торгует!

– Я давно эти странности за ним замечала, за Алешкой.

– Потому что без царя в голове. Никогда никого не слушал. Перебежчик! Сбежал! Ты ж посмотри на него! Сбежал!

Марина слушала их и не слышала, она стояла у окна и смотрела на мир, который как будто вытряхнули из большой чаши, и он лежал тут, такой несуразный, такой рассыпавшийся и беспомощный. Кто знал, что еще могло с ним случиться.

Непонятно, зачем она приходила к ним каждый день, но так было надо, к кому же еще идти? Ведь это они, ее боги, должны были знать, что ей делать, ведь это они ее создали. Она слушала, не слышала, соглашалась и кивала. Потом уходила домой, что-то ела, мыла посуду, вешала сушиться на кран тряпочку, подливала воды луковице и садилась на диван смотреть телевизор, забывая его включить. Иногда оказывалось, что рядом сидит Катя. Как хорошо, что она не задавала вопросов.

По ночам Марина не спала, потому что боялась – вдруг ей приснится то, что сейчас происходит там, в том другом мире, откуда она уехала. Наяву она строго запретила себе об этом думать, она была выше этого, ей было совершенно наплевать, но во сне организм мог дать слабину, и тогда неизвестно, что она могла бы увидеть. Под утро она забывалась душной дремой, но потом почти сразу звонил будильник, она открывала глаза и видела шкаф, в котором стоял сервиз, и она выдыхала – мир пока держался, в нем все было в порядке. По ровным рельсам тащились серые, одинаковые дни, которые превращались в недели. Марина вставала утром, ходила на работу, после работы шла к богам. Семья должна поддерживать в трудные времена. Так правильно.

– Бросить такую порядочную женщину! Ладно бы Мариночка вертихвостка была какая, а ведь и хозяйка, и педагог! И скромная! И никогда никуда не ввязывалась! Живи – не хочу! Тишь да благодать! А он? Нате вам! Помчался за прошмандовкой!

– Мариночка наша никогда ни с какими компаниями не связывалась, и в школе только грамоты получала, и сейчас на такой приличной работе, любо-дорого. Как голубица серая!

«Почему вам всегда так хотелось, чтобы я была серой?» – подумала она, но ничего не сказала.

– Что еще мужику-то надо было? Ишь, поманили его, а он и помчался! Все они одинаковые! Что вот ему взбрело? Чего ему не жилось? И есть никто, и звать никак! Кто он был-то такой?

– Да никто и был! Пустое место был!

– Почему был? – вдруг спросила Марина вслух. Мама и бабушка вздрогнули, как будто удивившись, что у нее, оказывается, есть голос. – Почему был? – переспросила она. – Он же есть. Он живой.

– А лучше бы умер, чем такой позор! – вдруг истошно закричала бабушка, и Марина встала с продавленного кресла.

– Я вас очень люблю, – сказала она. – Но не могли бы вы… пожалуйста…

– Что, доченька? – с улыбкой спросила мама.

– Помолчать! – твердо сказала Марина, вышла из комнаты, сдернула с вешалки плащ и ушла.

Дома, в этом странном чужом доме, она разогрела себе какую-то еду, посидела за столом перед тарелкой, пока еда не остыла, поднялась, выбросила все в мусорное ведро, вымыла тарелку и повесила тряпочку сушиться на кран. Потом постояла пару минут, схватила ее и вышвырнула в мусорку вдогонку за ужином. Странно, но ей почему-то стало легче. Тогда она подскочила к подоконнику, схватила за перья полезную луковицу и изо всей силы швырнула ее в стену. На обоях осталось пятно, а Марина вдруг поняла, что она злится. Не просто злится, а кипит от злости! Она была в ярости, она была в бешенстве! Она негодовала, бушевала и готова была взорваться! Она злилась. Как же она злилась! Она ненавидела себя. Как, ну как она могла все это допустить? Никто не был виноват в том, что случилось! Никто, кроме нее самой! Это же она оставила его там! Отдала толстухе-кукловоду без боя, глупо и трусливо поджав лапки. Изобразила оскорбленную жену, обиженную супругу. Подумайте, какая драгоценность! Ей, видите ли, было мало внимания! Она, видите ли, осталась недовольна. А чем, позвольте спросить? Тем, что ей в этом жутком, неправильном, идиотском мире, с его кривыми лживыми правилами и ржавыми рельсами, достался самый лучший на свете мужчина? И когда ей надо было всего-навсего его поддержать – да нет, не так – когда ей тоже выпал тот самый шанс на ту самую жизнь, в которой все еще могло быть, и надо было только немножко помочь, просто быть рядом, она надула губки и улетела. Вообразила себя совой, а на самом деле… На самом деле бабушка была права.

«Никакая ты не сова, – сказала Марина сама себе. – Ты серый вонючий голубь!»

Она бросилась в комнату, подбежала к шкафу, распахнула стеклянную дверцу, достала безупречную тарелку с золотой кружевной каймой и прелестными пастушками, хорошенько размахнулась и грохнула тарелку об пол. А затем всего за каких-то двадцать минут она перебила все до одной тарелки, салатники, селедочницы и чашки. Последней на гору осколков обрушилась пузатая супница.

В замке зазвенели ключи, когда в комнате было уже темно, на улице спустились сумерки. Катя щелкнула выключателем, Марина прищурилась от брызнувшего света.

– Ой. А что с сервизом? – спросила ее дочь.

Марина развела руками. Она сидела в кресле в Алешиной рубашке, поджав под себя ноги.

– Сервиза нет, – сказала она. – Он разбился.

– Здорово! – оценила дочь. – Значит, можно спокойно выходить замуж. – Катя перешагнула через осколки с золотой кружевной каймой и уселась на полу рядом с Мариной. – А то я всегда боялась, что ты всучишь мне его в приданое.

– Почему боялась?

– Потому что он жуткий, мам! Он нелепый, ужасный и никому не нужный!

Марина улыбнулась и поцеловала ее в макушку.

– Представляешь, а мне всю жизнь внушали, что это предел моих мечтаний.

– Ты расстроилась?

– Нет, – Марина покачала головой, – не из-за сервиза.

– Из-за папы? – тихо спросила Катя. Марина ничего не сказала.

– Мы с Егором собрались на Алтай.

– Это очень хорошо.

– Там будет семинар у него по работе, а я поеду с ним. Буду фотографировать.

– Это правильно. Езжайте на Алтай, лезьте в горы, сплавляйтесь по рекам, летайте на парапланах или что там есть еще?

– Мам, тебе, может, воды или чай? Или хочешь, поедем с нами куда-нибудь посидим, в ресторан? Поехали, а?

– Я не хочу. – Марина покачала головой. – А он очень хороший, твой Егор.

– Я знаю, – удивилась Катя.

– И это тоже очень хорошо, что ты сама все знаешь. Значит, я хорошо тебя воспитала. Или ты сама выросла такой умной и такой необыкновенной, несмотря ни на что, особенно на меня и все наше семейство. Ты же знаешь, что ты необыкновенная девочка?

– Тебе совсем плохо, да, мам?

– У него вот тут две родинки… Прямо на локте.

– У папы?

– Да. Он, когда спит, кладет руку под голову, и я, когда не сплю, всегда смотрю на эти родинки. Смотрела… такие красивые родинки…

– Мам, только я тебя умоляю, не плачь!

– А что мне остается делать?

– Не плакать! И вернуть его! Взять и вернуть! Это же папа!

– Мне что, бежать за ним?

– Бежать! А почему нет?

– Порядочные женщины не бегают за мужчинами, Катя.

– Да какое тебе дело до порядочных женщин! Беги, мам! Ну пожалуйста, беги! Ты же тут совсем пропадешь и закиснешь! Смотри, какая ты грустная, ты на себя не похожа. Надо бежать!

– Я не могу, Катя. Я не знала, но я совсем ничего не могу. Без него.

– Что там у вас случилось? – спросил Егор, когда Катя пришла на кухню, где он отсиживался, чтобы не мешать им с Мариной.

– Мама влюбилась, – сообщила она и достала из-под раковины совок и веник.

– В кого? – удивился он.

– В папу. Пойдем соберем мое приданое. Возьми мусорный мешок. И мама сказала, что ты очень хороший. Но я и так это знала.

В ту ночь Марина заснула. В Алешиной рубашке, в обнимку с его свитером. Она боялась снов, но ей приснилась та самая сова, а наутро Марине стало легче. На нее смотрел, распахнув дверцы, пустой шкаф, но мир не рухнул, а значит, он все-таки держался на чем-то другом.

– Он вернется, – сказала себе Марина. – Он обязательно вернется. Я же его знаю.

Так ей стало легче выдерживать серые дни и продолжать делать вид, что все в порядке. После работы она сразу шла домой, надевала его рубашку и продолжала ждать. Отвлекаться не получалось. В конце концов, она даже взяла больничный, чтобы не отвлекаться от ожидания. Она знала, как звенят в замке его ключи – совсем не так, как Катины, – и все время прислушивалась. Она каждую минуту хотела набрать его номер или отправить сообщение, но не делала этого, потому что знала его, он должен был вернуться сам. Она тысячу раз представляла себе, как он вернется и как она бросится к нему на шею, и точно знала, что ему скажет. Конечно, она злилась, потому что он оставил на нее весь дом, а оказалось, она действительно ничего без него не может, не знает ни одного пароля, не понимает ничего в предохранителях на щитке и даже не помнит, как долго держать в духовке пастуший пирог. Однажды вечером ключи в замке все-таки зазвенели, но не Алешины, а Катины, и поэтому Марина сначала ничего не поняла. Она пыталась выставить время на будильнике, но у нее ничего не получалось.

– Мам? – крикнула Катя из прихожей.

– Я тут, – глухо отозвалась она, проклиная зеленые мигающие цифры, но тут услышала, что Катя не одна, в прихожей был кто-то еще, и Катя сказала:

– Мам, тут к тебе кое-кто прилетел. Из Франции.

Сколько раз за эти несколько недель она представляла себе, как побежит к нему, как бросится к нему в руки, чтобы никогда больше его не отпустить, но, когда ее дочь сказала, что он здесь, Марину как будто парализовало, она не смогла сделать и шага, у нее подкосились коленки, она рухнула на пол и закрыла руками лицо. Она слышала, как он зашел и вдохнула. Она должна была сказать это первой! Она должна была его опередить!

– Я буду с тобой! – выдохнула она в сжатые ладони, но так, чтобы он непременно услышал. – Алеша! Я буду с тобой, и мне все равно где. Потому что я люблю тебя и не могу без тебя, и потому что так должно быть, потому что однажды я тебе это пообещала. Потому что ты мой муж, и я тебя люблю. И я без тебя не могу! Я совсем без тебя не могу.

– А я бы запросто без тебя смогла, – сказала Оля, и Марина в ужасе открыла глаза.

– Привет! – сказала бывшая толстуха и уселась на пол рядом с ней. – Только не кричи на меня и не лезь драться, мне только что сняли гипс.

– Ого, – сказала в дверях Катя. – Я, пожалуй, вас оставлю.

– Собирайся, Марина, – сказала Оля. – Поехали. Я за тобой.

– Это еще зачем? – осторожно спросила Марина.

– Потому, что он без тебя не может, – вздохнула Оля. – Он разваливается. Я не знаю, как работает этот ваш симбиотический механизм, но без тебя Алексей не функционирует.

– Это он тебе сказал?

– Это я тебе говорю. И это совершенно невозможно! Потому, что у нас там сейчас самое горячее время, урожай, нужно определяться с новым сезоном, прилетел Данила Дмитриевич, приехали эксперты, а твой муж ходит как зомби и выглядит примерно так же. Он не может ни на чем сосредоточиться, он не ест, не пьет, он отказывается даже сходить к парикмахеру, отрастил какие-то жуткие бакенбарды и…

– Он так похож на дедушку, – сказала Марина и наконец-то улыбнулась.

– Именно так, на столетнего, – кивнула Оля. – На невменяемого столетнего дедушку. Вот так-то. В общем, я не думала, что скажу тебе эту фразу: я не знаю, почему и за что, но он очень тебя любит. А еще я не знаю, зачем ты ему вообще такая сдалась, но он без тебя совершенно не может.

– То есть тебе он больше не нужен?

– Еще как нужен. Но только мне он нужен счастливый, а если ему для счастья нужна ты, то что уж тут поделать… Вставай, Марина! И собирайся!

– А с чего это ты взяла, что…

– Марина, я тебя умоляю! В самолете договорим.

– То есть ты решила, что можешь вот так приехать и мне приказывать?

– Нет, я просто решила, что ты нормальная, но, похоже, в очередной раз ошиблась. Марина! Ему нужна ты! Не я, а ты! Поздравляю! Он без тебя не может! Он не спит! Он по ночам разговаривает с совой! Ты можешь себе это представить? Он рассказывает этой гребаной сове, какая ты необыкновенная! А позавчера он плакал. И если тебе его нисколечко не жалко, то мне его жалко! И я сделаю для него все, даже если для этого потребуется притащить туда тебя. Вставай!

– А я встану! – закричала Марина в ответ. – И я поеду! Но имей в виду, я его заберу! Поняла? И он ни секунды там не останется!

– Ну, это мы еще посмотрим. Я уже поняла, тот наш разговор на горе еще не окончен.

– Ты правильно поняла!

– Вставай, Марина!

– Да встала уже!

– И налей мне хотя бы чаю!

– Цианиду тебе, а не чаю! Катя, налей ей чаю. И пирога отрежь, а то она вон какая тощая, смотреть противно!

– Теть Оль, идите на кухню, я уже чайник поставила.

– Мы еще посмотрим!

– Конечно, посмотрим! Мы еще не закончили.

– Мы даже не начинали, Марина! Мы еще даже не начинали!

Спустя год после разбитого сервиза

—Si jusqu’au soir le système ne marche pas, Louis, vous arroserez chaque plante vous-même![10]

–Oui, bien sûr, madame, tout sera fait![11]

– Распустились все вконец!

– Да что ты на них взъелась, Марина?

– Да потому что ты же их и распустил.

– Я же знаю, что у меня, если что, есть тут строгая училка, которую все боятся. Ну-ка, попробуй, что скажешь?

– М-м-м… Боишься, что много дуба?

– Нет, мне кажется, многовато фруктового.

– Да нет, это же пино.

– Слушай, Франсуаза звонила, они с Клодом заедут завтра. Вместе с ее кузеном, который полицейский.

– Ой, отлично! Пусть приезжают к ужину!

– Я так и сказал.

– А ты не можешь попросить, чтобы ее кузен одолжил нам на пару дней свою форму?

– Аттеншен! Полицай! Мне подменили жену!

– Не кричи! Вот ненормальный.

– До чего у нас тут красиво все-таки.

– А ты видел новые розы?

– Видел? Это про которые даже в местной газете написали? Виноградник с розовым садом!

– Да-да! Пусть все знают, что мои розы тут самые счастливые! Ой, телефон.

– Да уж. Давно она не звонила.

Марина отмахнулась от Алеши и уселась под деревом с телефоном. Разговор с мамой не мог быть коротким. Сначала она слушала и комментировала, потом просто поддакивала, а потом просто взяла телефон в руку и, пока ее мама долго и много о чем-то говорила, Марина смотрела вниз, в долину, которая получилась, когда Господь сложил ладони огромной лодкой, чтобы в ней уместился весь мир. Он дал звездам отдохнуть, и зажег солнце, и разбудил бойкий теплый ветер, и развеселил птиц, и дал травы коровам и винограда людям. «Живите, – сказал он им. – Просто живите. Я за вами пригляжу. Ничего не случится».

– И непременно крыжовник! Непременно!

– Что ты сказала, мамочка? – встрепенулась Марина и поднесла телефон к уху.

– Я тебе говорю, бабушка посмотрела видео, которое ты прислала, и сказала, что у вас там все неправильно, и под тем большим деревом нужно непременно посадить крыжовник!

– Мы посадим обязательно, – улыбнулась Марина. – А бабушке большой привет!

– Вы что решили подарить? – никак не унималась мама.

– Бабушке? – не поняла Марина.

– Нет, конечно, при чем тут бабушка. Олечке! У нее же день рождения, ты говорила, она вас пригласила, там какой-то большой праздник.

– Да, она закатывает пир на весь мир. Что-нибудь подарим, мама, не волнуйся.

– Я так рада, что вы помирились, так рада! И подарите не что-нибудь, Марина, а что-нибудь очень хорошее. Вот бабушка подсказывает, можно хрустальную вазу.

– Это отличная идея, – Марина старалась не засмеяться.

– А я бы на твоем месте не хихикала. Олечка все-таки такая хорошая девочка! Я так рада, что вы опять дружите. Такая хорошая девочка, такая порядочная. Я всегда тебе говорила!

– Не всегда, – напомнила Марина и тут же прикусила себе язык.

– Ну и ладно! – отчеканила мама. – Что было, то было. А Олечка, между прочим, спасла ваш брак.

Марина нашла глазами Алешу в изумрудных виноградных листьях и улыбнулась. Иногда ее мама была совершенно права, так что она и не думала спорить.