Хетти с наслаждением ходила по магазинам – очевидно, Уильям не успел-таки полностью прибрать к рукам ее сбережения.

– Господи, какое же это удовольствие! – кричала она, прижимая к груди номер «Elle» с портретом Брижит Бардо на обложке и битком набитый шоппер. – Уолт тоже со мной повсюду ходил!

Стуча каблучками, она влетела к Софи в каморку, которая была настолько тесной (хоть мебели в ней и было совсем немного), что сидеть приходилось чуть ли не прижавшись друг к другу. Впрочем, ни та ни другая не возражали. Подобная физическая близость эхом откликалась близости духовной.

– Значит, наши планы таковы… – У Хетти было невероятно веселое настроение, и она все время хихикала. – Мне первым делом нужно начать бракоразводный процесс.

– Это просто прекрасно, Хет, и я очень надеюсь, что все пройдет без особых осложнений.

Выражение лица Хетти тут же переменилось, перестав быть наивным. Теперь ее лицо отражало усталость от жизни и грусть.

– Да нет, Уильям возражать не станет. Он ведь понимает, что иначе я всем расскажу о том… о его ране, полученной на войне. – Она порылась в своих покупках. – А пока все не образуется, мы с Уолтом будем жить вместе в Париже. Я убедила его остаться. И если все пойдет хорошо, мы, наверное, поженимся. – Она вытащила из сумки клетчатые брючки-капри. – Ведь пока не известно, получится у нас или не получится.

– Ох, Хетти! Только не торопись снова замуж выходить. Подожди немного.

Хетти внимательно изучала капри, держа их перед собой.

– Я знаю, Софс, что ты в счастливый брак не веришь.

– Зато я верю в нас. Нам с тобой следует стать самостоятельными.

– И я полностью с тобой согласна. Особенно теперь. Но я все-таки попробую рискнуть. Ведь ты-то уже подвергалась подобному искушению. – Она весело улыбнулась. – И потом, не всегда нужно переть напролом.

А Софи вдруг вспомнила Жюльетт Греко и Симону де Бовуар. И тех мужчин, которые все старались поскорее удрать с musicale, чтобы встретиться с cocottes.

И подумала о любви и о смерти.

И о том, какая могучая темная сила заключена в сексе. И сколь силен ее зов.

И как эта сила неописуемо прекрасна.

А потом она стала думать о том, как велик соблазн дать своим мыслям и сердцу полную свободу. Когда можно думать, о чем угодно, и читать, что хочется.

Быть женщиной 1960-го.

Хетти снова нырнула в сумку и на сей раз извлекла светлый плащ.

– Ну разве не блеск?

Блеск. Они по очереди померили плащик, и каждая даже прошлась туда-сюда, хотя в тесной комнатке можно было сделать не более двух шагов. Софи подняла воротник и туго затянула пояс.

Пройтись бы в таком виде по улице Тюрень. Легко, свободно, с шиком. Думая, о чем хочешь. Чувствуя себя новой женщиной, осуществляющей свое Великое Предприятие.

Образ был найден, и обеим он нравился.

Добавлял ли он им решительности? Спокойствия? Беззаботности?

– Этот плащ мы будем носить по очереди, – сказала Хетти и повернула руки ладонями вверх, словно принося обет. – Клянусь всеми богами, я и не думала, что жизнь может быть такой замечательной. – Заметив, что Софи молчит, она встревожилась: – Софс, что с тобой?

А Софи вдруг крепко ее обняла и сказала:

– Я собираюсь позвонить Джонно.

Хетти на какое-то время вынырнула из собственного счастья и посерьезнела.

– По-моему, это неразумно.

– Да, неразумно. Но у меня такое ощущение, словно что-то осталось незавершенным. И я не знаю, что именно.

– Господи, Софс, не тронь лихо, пока оно тихо. Ты же самой себе сделаешь больно. Не звони, не надо!

– Нет, я должна это сделать.

И чуть позже она спустилась в пропахшую мочой телефонную будку, дрожащими пальцами протолкнула в щель жетон и попросила по междугородной связи соединить ее с Хоум-фарм.

Ей повезло: трубку снял Джонно. И то, как он охнул, поняв, кто звонит, сказало Софи о многом.

– Ну как ты? Все ли у тебя хорошо?

– Да, все нормально. Я просто хотела узнать, как у тебя дела. Благополучно ли прошли роды?

– Да, совершенно благополучно. – Он на мгновение запнулся. – Теперь у нас есть сын, Робин. И Линда хочет еще одного. На ферме тоже все хорошо. А мои родители собрались переезжать в коттедж.

Софи вдруг показалось, что их разговор словно накрыло некой тенью, и он, несмотря на все ее усилия, стал звучать как-то в лад, тревожно. Она чувствовала, что ее вот-вот снова охватит непонятная паника.

– А как там Осберт Нокс?

– А его я сразу предупредил, что буду за ним следить. Он теперь жалуется на сильные головные боли.

Софи прикусила губу, но все же спросила:

– Как ты думаешь, это не из-за того, что ты его тогда по голове треснул?

Джонно ответил резко, почти сердито.

– Вполне возможно. – Потом кашлянул и сказал: – Знаешь, Элис Нокс больна. Мать ее навещала. И сказала, что, похоже, дело плохо.

Софи сама удивилась, когда у нее вырвалось:

– Как это несправедливо по отношению к Элис!

– Если бы жизнь была ко всем справедлива, мы с тобой уже были бы женаты, – грубовато возразил он.

– Наверное, трудно все же сойти с того пути, по которому шел с детства. Почти невозможно.

– Но ты же это сделала.

Да, это правда, и все же…

– И все же я часто чувствую себя все той же девочкой без будущего – точнее, имея в будущем лишь одну возможность: помогать Ноксам в приходе, тоскуя по умершей матери.

Они помолчали. Тикали, уходя, драгоценные секунды.

– Джонно, я хотела… хотела тебе сказать… что ты был очень для меня важен. Я тебе никогда этого не говорила.

Ее слова словно создали некий замок, в который они оба могли бы на время отступить и даже поднять мост.

История любви. Расставание. И печаль, не подчиняющаяся никаким приказам.

– Наверное, это должно означать, что ты остаешься в Париже?

– Да. – Ей вдруг стало совершенно ясно, что это действительно так. – Да.

– Я рад, что ты позвонила.

Ну в этом она как раз совершенно не сомневалась.

– И как тебе Париж?

Она посмотрела на крышу многоквартирного дома напротив, где собралась целая стая голубей.

– Полон всяких историй. И богат собственной древней историей. И вообще прекрасен. Хотя иногда в нем словно сквозит… некая испорченность, что ли. А еще я тут уже несколько раз заблудилась. И до сих пор не всегда сразу могу найти дорогу. А знаешь, оказывается полной карты Парижа не существовало до конца восемнадцатого века! И люди, жившие в одном районе города, зачастую понятия не имели о том, что происходит в других его районах.

В трубке на заднем плане слышались чьи-то голоса, потом кто-то громко позвал: «Джонно!», и он сказал:

– Я должен идти.

Софи тут же начала торопливо прощаться, но слова, казалось, застревали у нее в горле.

– Я хотела, чтобы ты знал: все у нас с тобой было хорошо и правильно, и у меня теперь тоже все прекрасно. Мне только нужно было знать, что у тебя все в порядке и твоя жизнь тебя устраивает. И ты счастлив… что у тебя есть сын.

– Я хочу… – начал было он, и голос у него сорвался.

Джонно хотелось всегда видеть это зимнее небо, будто стелющееся над болотами. Слушать звуки реки и пение ветра, пролетающего над кочками болотной травы и тростниками. Он ведь сам выбрал такую жизнь. Ему хотелось снова и снова слышать в вышине посвист летящих стрижей, ощущать всей кожей тепло солнечных лучей и ветерок, насквозь пропитанный влагой моря, которое всего в двух милях от его фермы. Хотелось, чтобы тяжело клонились зрелые колосья в его полях, чтобы душисто пахло сеном, чтобы в преддверии зимы двери его дома были хорошо подогнаны и плотно закрывались.

– Я знаю, чего ты хочешь, – сказала Софи. – Я тебя понимаю.

В трубке послышались писклявые гудки, и Джонно выкрикнул:

– Софи, я никогда тебя не забуду!

– И я тебя, Джонно. И теперь между нами мир, верно?

– Верно, и да будет так, – сказал Джонно.

Хетти, узнав об этом разговоре, рассердилась не на шутку. Она буквально набросилась на Софи.

– Зачем ты ему звонила? Просто хотела выяснить, думает ли он о тебе по-прежнему? По-моему, это чистейшей воды эгоизм!

Софи немного подумала и сказала так:

– Ты, наверное, права. Но этот разговор был полезен.

– Только для тебя, Софи. Но не для него. Он же понимает, что уже полностью увяз! А у тебя жизнь еще только начинается.

«А ведь и Гектор мне говорил нечто подобное», – вспомнила Софи.

– У тебя тоже настоящая жизнь только начинается, Хет, – возразила она.

Хетти накрутила на палец светлый локон.

– Зато я уже знаю, что значит чувствовать себя увязшей. Какая это тоска.

Софи не могла не признать, что Хетти попала в самую точку: больше всего ей действительно хотелось узнать, по-прежнему ли Джонно о ней думает.

И этот звонок действительно был «чистейшей воды эгоизмом», как выразилась Хетти.

– Я не смогла бы начать что-то новое, не зная, имело ли значение то, что было раньше, – сказала Софи. – Так что все-таки хорошо, что мы с Джонно поговорили.

– И все равно так делать не следовало! – не сдавалась Хетти.

– Может быть, когда-нибудь кто-то из нас и вовсе позабудет о той нелепо оборвавшейся любви. Неужели это лучше? Более правильно?

– Нет, это тоже неправильно!

Софи искоса глянула на подругу. И наткнулась на точно такой же косой взгляд Хетти.

– Ну хорошо, я согласна: мне не следовало ему звонить, – сказала Софи. – А теперь помоги мне выбрать епитимью.

Через пятнадцать минут они уже выбирали в аптеке мыло самых лучших сортов.

Аромат розового мыла был поистине восхитителен. Сладкий мускусный запах измельченных лепестков вызывал в памяти первые дни лета. Чудесные трапезы за столом, накрытым в тени деревьев.

Лавандовое мыло пахло вечнозелеными лесами, горячим солнцем, нагретой землей засушливого юга.

Софи взяла кусок лавандового мыла и велела Хетти еще раз понюхать.

– По-моему, это лучше всего.

Впрочем, розовое мыло тоже было куплено.

Существенные траты для Софи. Но абсолютно необходимые.

Потом они устроились в кафе рядом с почтовым отделением, и Софи тщательно запаковала лавандовое мыло.

Новая, куда более проницательная Хетти тут же ехидно заметила:

– Хочешь этим куском мыла совесть свою отмыть?

А Софи уже представляла себе, как Элис получит это мыло, как она возьмет его с собой в кровать, где давно уже победоносно царит одиночество. Как она его развернет, поднесет к носу и вдохнет его запах, заслуженно пользующийся славой целебного. И, возможно, ей представятся целые поля цветущей лаванды и льющиеся с небес щедрые солнечные лучи. И она, возможно, подумает: «У меня никогда не было такого роскошного мыла. У меня вообще никогда ничего роскошного не было».

В посылочку Софи вложила коротенькую записку: «Это для вас, Элис, а не для прихода. Надеюсь, это доставит вам маленькое удовольствие».

Кусок розового мыла она подтолкнула к Хетти и сказала:

– А это тебе.

На следующее утро, хотя было еще очень рано, Софи спустилась вниз и пошла по улице Тюрень, сама не зная куда. Нервы у нее отчего-то совсем разыгрались. В мыслях была полная сумятица.

Растерянная, она почему-то двинулась в сторону собора Нотр-Дам, чтобы еще раз полюбоваться его удивительной готической самоуверенностью и дивным надвратным окном-розой. Одним из самых первых таких окон. Здесь ей всегда хотелось думать о том, как этот собор постепенно становился свидетелем длинной последовательности человеческих жизней – с того самого первого момента, как мастер-камнерез приставил резец к каменной глыбе и замахнулся своим молотком.

Такие же, как она, немногочисленные ранние пташки пятнышками рассыпались по площади, а некоторые уже начали вереницей просачиваться в собор.

Софи внимательно наблюдала за этими людьми.

Тайны, которые они стремятся здесь раскрыть, их вера в Бога – все это не для нее. Но она почему-то этим людям завидовала.

Может быть, чувствовала, что… А что, собственно, она сейчас чувствовала?

Несмотря на все то, что ей теперь стало известно, те пестрые лохмотья, в которые превратилась ее истерзанная душа, никак не желали вновь соединяться и образовывать лоскутное одеяло, которым можно было бы прикрыть те созданные печалью и горем пустоты, что возникли у нее внутри.

«У тебя жизнь еще только начинается», – сказала Хетти. (И Гектор говорил то же самое.)

Покинув площадь, Софи двинулась дальше в неопределенном направлении. А точнее, так и не решив, куда же ей идти.

Ничего удивительного, что в итоге она опять оказалась на улице Дантона.

Здесь в последний раз с оружием в руках сражался ее отец. Но в своем нынешнем виде эта улица, такая оживленная и ко всему равнодушная, вряд ли могла по-настоящему служить местом поклонения павшему герою и принесенной им жертве. Или совершенному здесь насилию.

Что же это такое – смерть?

И Софи представила, что держит отца за руку, держит с огромной нежностью, а он, смертельно раненный, лежит на тротуаре, и она чувствует, как слабеют его некогда сильные умелые пальцы, как затихает биение его сердца, которому вскоре суждено остановиться навсегда. В эти мгновения она, пожалуй, действительно чувствовала руку своего отца, которого никогда не знала.

«Жизнь – это все-таки прежде всего дело. – Отец даже сумел ей улыбнуться. – Забудь эту войну, иди дальше, смотри во все глаза».

Потом, словно ведомая неким инстинктом, который она и назвать-то не могла, она вдруг оказалась на той улице, где находился магазин детской книги.

Остановившись перед витриной, она замерла, совершенно очарованная. У нее даже голова слегка закружилась от восторга. В центре витрины изрыгал пламя огнедышащий дракон. А перед ним лицом к нему стоял святой Георгий, прикрываясь поднятым щитом. У его ног играли кролик и утка, у которой из-под хвоста сыпалась набивка. Сцена сражения была залита волшебным светом. На заднем плане выстроилась целая подборка книг.

«Дети подземелья»

«Принцесса на горошине»

«Мелисса Энн»

«Пятеро детей и Оно»…

Софи все смотрела, впитывая, переваривая, глотая слезы и одновременно смеясь над игрушечной уткой, которая выглядела страшно разъяренной.

Сейчас для Софи не имело значения ни то, что она осталась совсем одна. Ни то, что она слишком рано получила уроки полностью автономного существования. Ни то, что она оказалась в чужой стране, которая, однако, была ее родиной. Ни то, что у нее, возможно, никогда не будет семьи, что она, возможно, никогда не выйдет замуж, хоть это и не ее собственный выбор…

Так что еще, может, выйдет…

А пока вокруг нее царило волшебство. Очарование. Обещание спасения, сладких снов и великих открытий.

Здесь был некий источник, дающий силы, чтобы все это осуществить.

И Софи протянула к этому источнику руки.

А вскоре уже торопливо пересекала Площадь Вогезов, направляясь к галерее. По пути, правда, она на минутку заглянула в кафе и с удовольствием выпила кофе с круассаном.

И сразу тут же почувствовала прилив сил и свежих мыслей, с которыми и собиралась начать рабочий день. Она уже немного опаздывала, но рассчитывала, что Кристиан все же даст ей небольшую поблажку. Хотя, конечно, полностью уверена не была.

«Если ты хочешь продолжать у меня работать, – сказал он, – то должна вкладывать в работу и мысли, и душу. А также научись держать в узде свою совесть, ибо все равно только я буду решать, как мне поступить с той или иной картиной. И не будет иметь никакого значения, кем для меня был твой отец, потому что, если ты меня подведешь, то я…»

Софи вдруг остановилась.

На скамейке рядом с «Галереей Мартен» виднелась знакомая фигура. Очень знакомая.

Раф!

А рядом с ним сидела собака. Довольно крупная. С мощными лапами. Обняв пса одной рукой, Раф что-то говорил ему на ухо. Тот внимательно слушал.

Софи подошла ближе.

– Раф, я и не знала, что у вас есть собака. Вы никогда не говорили.

Он посмотрел на нее.

«Les Barricades Mysterieues» Куперена – вот что сразу вспомнилось Софи, что зазвучало у нее в ушах. С каждой нотой настроение у нее улучшалось, она уже почти воспарила, слушая, как в душе ее поют фанфары новых чувств. Неожиданно ее охватило уже знакомое любовное томление, а еще – и это было, наверное, самым главным, – потрясающее ощущение, что она здесь теперь почти своя, что она наконец-то дома.

А Раф улыбнулся и сказал:

– Бонжур, Софи!