Кристиан и Софи высадились из такси на перекрестке улицы Дантона и бульвара Сен-Мишель.

Автомобильное движение здесь было очень активным. Воздух казался плотным от выхлопных газов, и дома по большей части выглядели какими-то закопченными. (Ходил даже современный анекдотец насчет того, что Парижу необходима подтяжка лица, но пока никто хорошего хирурга не посоветовал.)

– Зачем мы сюда приехали? – спросила Софи.

– Увидишь. – И Кристиан повел ее куда-то по улице Дантона. – Ты, знаешь ли, еще должна объяснить мне свое нечестное поведение.

– Мои источники… – начала она, и он тут же ее прервал:

– Ты хочешь сказать, твоя мать?

– Был и еще кое-кто.

– Любому источнику требуется надежность. Во время войны каждый источник подвергался сомнениям и требовал дополнительной проверки. Кто это такой? Проверила ли ты его надежность?

– Я не могу вам сказать.

– Если ты не можешь назвать свой источник или удостоверить его надежность, то его следует считать бесполезным. В точности как и провенанс той или иной картины. – Кристиан был явно настроен весьма скептически. – Кроме того, в любом случае опасно бросать обвинения, не имея доказательств. Теперь-то, кажется, ты должна это понимать. Или ты так ничего и не усвоила?

– Но что плохого, если человек задаст несколько вопросов?

– Так ведь ты же никаких вопросов не задавала! Ни разу за все время, что здесь работаешь. Просто совала нос, куда не нужно.

– Зато теперь я их задаю.

Он так и уставился на нее. Гнев в нем явно боролся с неким иным чувством, которое Софи определить никак не удавалось. Больше всего оно было похоже на застарелую печаль.

– Тогда я тоже тебя спрошу. Неужели ты допускаешь мысль, что я мог убить твоего отца?

Что думать? Чему верить? Той информации, которую передал ей Раф? Своим собственным инстинктам?

– Я действительно вас подозревала… – Вот сейчас он на меня набросится, подумала Софи, но все же договорила: – Я подозревала вас из-за… галереи. Но мне не хотелось в это верить. Я понимала, что могу ошибаться.

– Наконец-то честно. – Как ни удивительно, его гнев, похоже, совсем угас, и он разговаривал с ней почти дружелюбно. – Ты все-таки еще очень молода и слишком мало знаешь, вот и делаешь столь поспешные и ужасные выводы.

Его слова больно задели Софи. Во рту у нее сразу пересохло, но она все же сказала:

– Я понимаю, во время войны могли порой совершаться ошибки. Страшные ошибки. Я также знаю, как война способна изменить человека, даже очень хорошего, и превратить его в свою полную противоположность. Об этом многие рассказывают. Тут и месть примешивается. И политика.

– И ты все это говоришь, основываясь на собственном опыте?

– Нет. Нет, что вы…но я слышала немало рассказов.

– Если бы я убил своего друга и кровного брата, то неужели я стал бы тебе в этом признаваться? Какой-то работнице, которую я едва знаю? Тебе хоть когда-нибудь приходило в голову, что если бы я действительно был таким негодяем, настоящим военным преступником, то и тебя вполне мог бы убить?

Она вдруг вспомнила проповедь Осберта, в которой он утверждал, что правда и ложь произрастают из одного куста. Тогда она сочла эти слова всего лишь странным плодом его воображения.

Кристиан положил руку ей на плечо, словно принуждая ее прекратить подобные изыскания, и спокойно сказал:

– То, что случилось с нами в Париже, со всеми нами, не было ни волшебной сказкой, ни сюжетом, взятым из романа.

Она вспомнила те времена, когда с наслаждением погружалась в истории о сражениях, о любви, о похищениях, о благородных жертвах, – и эти истории, вполне служа своему предназначению, хотя бы на пару часов заслоняли от нее ненавистную реальность.

– Слова – вещь тонкая и прекрасная, – продолжал Кристиан. – Мы жить без них не можем. Однако слова не подготовят тебя к тому, чтобы взять в руки ружье, да еще и воспользоваться им по назначению, когда придется нажать на спусковой крючок и выстрелить в человека. Хотя к 1944 году мы уже достаточно ожесточились и даже как-то стали привыкать к насилию, но я, например, так до конца и не сумел к нему привыкнуть. Да и Пьер, по-моему, тоже.

Взяв Софи под локоть, он потянул ее по улице, уходящей в сторону от улицы Дантона.

– Вряд ли ты имеешь какое-то представление – хоть какое-то! – что значит сражаться с оккупантами, не имея ни должной подготовки, ни достаточного количества оружия. – Теперь в голосе Кристиана отчетливо слышалась горечь. – В начале Сопротивления самое большее – если, конечно, можно назвать это «самым бо́льшим», – на что мы были способны, это собрать в метро использованные билеты и выложить из них на перроне букву «V».

На узком тротуаре они явно мешали прохожим, и те с трудом проталкивались мимо них. По проезжей части улицы ровным сплошным потоком текли автомобили. Шум стоял такой, что Софи приходилось напрягаться, чтобы расслышать Кристиана.

– Ты хочешь знать, что именно тогда произошло? Это одна из историй о войне и о возмездии, а такие истории никогда не отличаются простотой. Ты только представь: август 1944-го, все это время отряды сопротивленцев изо всех сил сражались на улицах Парижа. Мы – твой отец, я и другие члены нашего отряда – как тебе уже известно, действовали в районе Марэ. Иногда успешно. Куда чаще – нет. Нам приходилось любыми способами выживать, пока не высадились союзники. Выживать и верить, что они придут нам на помощь.

Софи чувствовала, что ноги у нее стали как ватные. И она все время хлюпала носом.

– Мы жили словно в какой-то неизбывной серости. Представь себе пейзаж, где фон небес лишен даже малейших следов синего цвета. Мы никогда не проводили более двух ночей в одном и том же месте. У нас не хватало времени даже на то, чтобы оплакать погибших товарищей. Мы старались держаться как можно дальше от собственных семей. Твой отец даже своего умирающего отца навестить не смог.

Они добрались до перекрестка, и Кристиан спросил:

– Что ты видишь?

Софи глянула на табличку с названием улицы.

– Это все еще улица Дантона. И еще какие-то переулки. А там кафе. И много людей.

– В общем, тогда все это выглядело примерно так же. Но на самом деле было совершенно иным. Иной раз вещи способны самым гнусным образом измениться во мгновение ока. И чего нам больше всего тогда не хватало, так это доверия.

Они миновали газетный киоск. «Двое французов погибли во время военных действий в Алжире, где продолжается борьба за независимость!» – кричали заголовки газет. И Софи вдруг подумала: а ведь ничего не меняется.

– Первым делом мы узнали, – снова заговорил Кристиан, – что Красный Крест перебрался в Париж. Это послужило сигналом того, что союзники близко. И вскоре стало известно, что они уже достигли пригородов Парижа. Мучительному ожиданию пришел конец. Ведь это было едва ли не самым тяжелым во второй половине войны – ждать и не быть уверенными, что союзникам удастся сюда прорваться.

Кристиан широким жестом обвел улицу вокруг, словно обозначая края некой сцены.

– Смерть и засады тогда ждали врага повсюду. На балконах домов. В квартирах. В церквях. Да где угодно. Мы часто пользовались приготовленными дома «коктейлями Молотова». Оружие добывали, где могли. Крали, вскрывали тайные склады. Коммунисты и голлисты объединились. С политической точки зрения это было нечто неслыханное. – Он глянул на Софи. – Нет, я просто не в силах описать царившую тогда жуткую смесь ужаса и восторга.

Она молча кивнула: ей казалось, что она отлично его понимает.

– Мы пробрались сюда и обнаружили на площади Сен-Мишель попавшие в засаду немецкие танки и машины; некоторые еще горели. Мы забрали все оружие, какое смогли найти, и оставили их догорать.

«Не думай о тех, кто в этот момент оказался в адской ловушке внутри горящего танка», – приказала себе Софи.

– На близлежащих улочках уже вовсю воздвигали баррикады. Рубили деревья, выворачивали булыжники из мостовой. Женщины тоже вышли на помощь, – похоже, эти подробности были еще совсем свежи в его памяти, – и многие из них надели нарядные платья и даже губы подкрасили в честь такого важного события.

Адреналин. Страх. Надежда. Нарядные платья.

Если бы не беременность, ее мать наверняка тоже была бы тогда на улицах Парижа, тоже надела бы яркое ситцевое платье, тоже нанесла бы алую помаду на свои красивые губы и вместе со всеми принялась бы выворачивать булыжники и подтаскивать сваленные деревья к будущей баррикаде. Если бы не она, Софи, Камилла наверняка была бы там, метко стреляя с балкона или возводя баррикаду.

– Мы с твоим отцом сперва были вон там… потом там… и там… – Палец Кристиана очень точно указывал ей, как именно они перемещались. – Вот посмотри вдоль бульвара Сен-Миш и скажи, что ты видишь.

– Более-менее прямую улицу?

– Вот именно! По такой улице немцы легко могли проехать из конца в конец. А полевой госпиталь мы устроили рядом, на улице Сент-Андре-дез-Ар, которая тянется от улицы Дантона на запад. Мы выбрали эту узкую улочку, потому что немцы могли счесть несколько затруднительным туда соваться, а это давало раненым дополнительный шанс. – Он сунул дрожащую левую руку в карман. – Мы с Пьером отлично понимали, что и сами вполне можем оказаться в этом госпитале.

Кристиан помолчал. Свет косой полосой падал ему на лицо, высвечивая следы горького жестокого прошлого.

– А теперь слушай меня внимательно, – сказал он. – И до самого конца никаких решений не принимай.

Она посмотрела ему прямо в глаза и почувствовала, как странно и болезненно сжалось у нее сердце.

– Хорошо.

– С самого начала твой отец был настроен драться. Как и я. Но, как тебе известно, в эту войну Франция очень скоро потерпела поражение… И основная тяжесть борьбы с оккупантами легла на плечи участников Сопротивления. Мы выжидали. Строили заговоры. Помогали подпольным изданиям выпускать газеты и листовки. Мы с самого начала стали выводить на чистую воду всяких предателей и коллабо, а то и устраивали показательные казни немецких офицеров. Но наказания за это оказались слишком жестокими и затрагивали слишком большое количество невинных людей. Нам пришлось притихнуть и удовлетворяться порчей вражеских автомобилей и кражами с тех товарных поездов, которые везли наше имущество и наши продукты в Германию. И это длилось несколько лет. Но галерея выжила.

Мимо них то и дело с ревом проносились легковые автомобили и грузовики, порой почти полностью заглушая голос Кристиана.

– Это был очень странный период. Но мы так мечтали о начале Сопротивления. Столько планов строили. Однако, когда оно началось, страна погрузилась в хаос. – Он жестом показал Софи, что им нужно перейти улицу, и продолжил: – Коммунисты особенно стремились к решительным действиям, поскольку их целью была всемирная революция. Голлистам пришлось им уступить, хотя они тоже мечтали быть первыми, но генерал де Голль приказал пока воздерживаться от яростных атак. И, разумеется, голлисты и коммунисты пользовались любой возможностью, чтобы раздобыть оружие и взрывчатку. А сколько из них были схвачены полицией, которая почему-то всегда ухитрялась раньше оказаться на той или иной улице? Схваченных потом до полусмерти избивали в участках. – Голос Кристиана звучал мрачно. – Полицейские хотели… да им это было попросту необходимо… хоть каким-то образом спасти собственную честь, ведь многие из них по-настоящему сотрудничали с оккупантами.

Они прошли еще немного по улице Дантона и свернули направо, на улицу Сент-Андре-дез-Ар.

Неужели здания действительно умеют говорить? Софи, собственно, всегда казалось, что это так. Здесь заметно пятно новой штукатурки. Там заколочено окно. А вокруг остались отметины от пуль. Если внимательно рассмотреть любую каменную кладку, тебе сама собой откроется история, вписанная в ее создание.

Дойдя примерно до середины улицы, Кристиан вдруг остановился напротив магазина с арочным входом.

– Сюда мы принесли Пьера.

– Ему было очень больно?

Он даже не попытался ее пощадить.

– Да, очень. Пуля вошла ему в спину, а вышла из груди. Я усадил его, прислонив к стене – так ему легче было дышать. Морфин у нас весь вышел, а те, кого мы послали за лекарствами, еще не вернулись. Мне, правда, удалось влить в него несколько глотков бренди.

– Он что-нибудь говорил?

– Нет. Но он не хотел умирать. – Кристиан с нежностью, почти с благоговением погладил стену, щербатую от следов пуль. – Умирал он тяжело.

Было ли это – рассказ о смерти Пьера Мореля именно там, где он погиб, – чем-то, сделавшим ее ближе к отцу после столь долгого ожидания этой близости?

Софи смотрела на тротуар, где мучительно умирал ее отец. На грязное пятно от пролитого кофе. На сигаретные окурки. На смятый бумажный пакет.

Потом тоже коснулась дрожащей рукой того места на стене, которое только что гладили пальцы Кристиана. Она словно просила эту каменную стену отдать ей свои воспоминания о том, что здесь случилось. О том, как умирал ее отец.

– Расскажите, как он выглядел?

– Среднего роста. Темные волосы, как у тебя. Тонкая кость. Тоже как у тебя. – Кристиан внимательно посмотрел на Софи. – В тебе вообще от него очень много. Мне бы следовало раньше это заметить. А еще он был очень серьезным и очень любил живопись.

Легче ли умирать, если знаешь, что отдаешь жизнь за свою страну? Приходится верить, что это так, потому что было бы невыносимо думать, что ее отец встретил смерть, исполненный горечи и сожалений.

Полет ангелов, поющих ему о сладостном отдыхе, убаюкивающих его своим пением. Самая последняя жертва, принесенная во имя того, чтобы другие могли жить. Не ей решать, каково было истинное состояние души Пьера Мореля, когда он задыхался, захлебываясь собственной кровью. Не ей украшать память о нем патентованными утешительными средствами. Если бы она хотела для собственного утешения создать некую вымышленную историю жизни и смерти своего отца – если, конечно, вымышленная история и впрямь способна кого-то утешить, – тогда ей надо было идти иным путем.

А на улице, меж тем, кипела жизнь. Прохожие так и проносились мимо них, стараясь как-то их обойти на узком тротуаре. Некоторые шипели, возмущаясь и требуя пошевеливаться, а не стоять на месте. Другие молча перли напролом.

– Кто его застрелил? – спросила Софи.

– Не я. Только не я, – сказал Кристиан, отступая в сторону и давая пройти какой-то девушке в бежевом макинтоше. – Теперь-то я понял, почему ты так пристально за мной наблюдала. А сперва мне казалось, это просто потому, что я твой босс.

– Да я и сама не знала, что именно хочу увидеть.

Он криво усмехнулся.

А она все смотрела неотрывно на грязный тротуар, на ту дверь, за которой всего пятнадцать лет назад был полевой госпиталь. Значит, политические убеждения приручить невозможно. Нет такой веры и таких политических канонов, которые можно было бы просто проглотить, как глотают яйцо всмятку, поданное на подносе с кружевной салфеткой, как о том страстно мечтала Элис. Политические убеждения всегда сварены вкрутую кипящей ненавистью и убийствами.

Сейчас Софи смотрела Кристиану прямо в лицо, и оба были растроганы и взволнованы.

– Вы сказали, что выстрел был в спину, – сказала она. – У вас наверняка имеются на сей счет какие-то догадки, да?

Вместо ответа Кристиан заявил:

– Сперва мы непременно должны выпить кофе. – И он сразу принялся прокладывать путь к ближайшему кафе.

Софи в последний раз бросила исполненный благоговения взгляд на место смерти Пьера Мореля и последовала за Кристианом.

В кафе на площади святого Андрея они сели так, чтобы видеть лицо друг друга.

Чашка, в которой Софи принесли кофе, была из толстого белого фарфора, а поверху шел красный ободок. Она бережно обхватила эту деревенскую чашку обеими руками и сказала:

– В той деревне, где я росла, даже такую чашку сочли бы чересчур иностранной.

– Для меня англичане всегда были загадкой, – откликнулся Кристиан.

– Возможно, это так и есть. – Софи с удовольствием сделала большой глоток. – А отец узнал бы того, кто в него выстрелил? Если бы очнулся?

– Ты спрашиваешь невозможное! Там царила такая неразбериха. Никто толком не понимал, что происходит. Мы знали лишь, что должны продолжать сражаться.

– Тогда я все-таки задам еще один вопрос, – сказала Софи. – Я должна это сделать. Мой отец знал, что мама в безопасности?

Кристиан пожал плечами.

– Он знал, что она сумела перебраться из Арьежа через Пиренеи, а потом – в Лиссабон. Оттуда она ухитрилась отправить ему весточку. А потом от нее долго никаких вестей не было. Но он говорил мне, что чувствует, что ей удалось добраться до Англии.

– Я так и не поняла, каким образом она узнала о его гибели. И с чего вдруг вам позвонила.

– Пьер и об этом позаботился. – Кристиан был сух и деловит. – Он оставил в своих бумагах подробную инструкцию «Для тех, кого это может коснуться» и т. п. Ну и, естественно, в первую очередь это коснулось меня. Оказывается, они с Камиллой сразу решили, что ей нужно пробираться в Сассекс – не спрашивай меня, почему именно в Сассекс, – а потому, если Пьеру не удастся дожить до конца войны, то в колонке личных объявлений в газете «Сассекс Дейли» следовало первого числа каждого месяца в течение полугода со времени окончания войны помещать соответствующее объявление. Пьер был уверен, что эту газету Камилла наверняка сумеет найти в любой местной библиотеке.

Да, вот оно, старое-престарое воспоминание.

Довольно смутное.

Но вполне реальное.

Они с матерью едут в Винчелфорд на автобусе. И там Камилла сразу устремляется в библиотеку, опекаемую тамошним набобом, а ее, Софи, просит посидеть тихонько и полистать ежегодную подшивку комиксов о медвежонке Руперте, пока мама будет читать газеты.

– Камилла позвонила мне сразу же, как только прочла это объявление, – сказал Кристиан.

Следующий вопрос Софи буквально сочился застарелым горем:

– И что было там написано?

– Всего несколько слов: «La vie en rose est finie»[90]. – Голос у Кристиана сорвался. – И дата.

Софи машинально поставила чашку на блюдце и слегка повернулась в сторону улицы.

Вдохнув яростный бензиновый выхлоп, она к своему удивлению вдруг испытала острую тоску по тихому Пойнсдину. Но что было еще хуже – она почувствовала страстное желание увидеть Джонно. Вновь оказаться под воздействием его нормальности и уравновешенности. Ощутить его нежные прикосновения.

– Люди и теперь не забывают твоего отца и часто говорят о нем, – сказал Кристиан. – И твою мать они тоже помнят. Они оба были очень яркими, храбрыми, находчивыми людьми. В самые первые дни Сопротивления они ведь даже не предполагали, что сумеют встречаться наедине. Это было бы слишком опасно. Однако… – он с улыбкой указал на Софи, – они, видимо, как-то ухитрялись это делать.

Соседний столик оказался очень шумным и веселым. Там развлекались четверо студентов, то и дело произносили тосты в честь друг друга, а также за «nos chers cofreres et amis»[91] и за «наши героические желудки».

Софи некоторое время наблюдала за ними.

– А действительно ли мой отец был застрелен французом?

– Твой отец был человеком умным, обязательным и знал, что отвечает за твою мать. Однако его политические убеждения нравились не всем, так что и среди соотечественников враги у него имелись. А их с Камиллой любовная история кое у кого вызывала откровенную зависть. Эта война здорово приземлила человеческие чувства. Вокруг было столько стыда и отчаяния. Процветали черный рынок и рэкет. Души людей были заражены тоской и безнадежностью. Истерзаны постоянным напряжением, постоянной необходимостью быть начеку. Пьер не был святым. Нет, совсем даже нет. Тебе неприятно это слышать? Но это действительно так. Он покупал масло и бренди на черном рынке. Он торговал крадеными картинами.

– Да… мне это немного неприятно. – И Софи, переступив через каменную ступень морали, почувствовала, как меняется тот образ отца-героя, что был создан ее воображением. А потому решительно опровергла себя: – Но меня это нисколько не раздражает!

И тогда Кристиан сказал, осторожно, не спеша подбирая слова:

– Видишь ли, твой отец был непосредственно замешан в одном сложном деле. Нужно было выманить из норы некого Жана Вертижана, коллабо из Марэ, который собирал информацию и продавал ее бошам. А брат Вертижана был главарем целой подпольной банды и осуществлял некие операции на черном рынке, окопавшись на Площади Вогезов. Когда Жана Вертижана прикончили, банда его брата сразу взяла Пьера на мушку.

– И в тот день они были здесь, на улице Дантона?

Кристиан плечами пожал.

– Ну естественно! Наступали союзники. И этим бандитам нужно было как-то шкуру спасать. Вот они и делали вид, что тоже вышли на улицы и вовсю сражаются с бошами.

За соседним столиком студенческая компания заказывала гамбургеры и виски со льдом и страшно шумела, но это почему-то почти не вызывало раздражения. Видимо, потому что эти ребята казались на редкость добродушными и энергичными.

– Мы так долго ждали освобождения! И сражались так отчаянно, словно для нас никакого завтра не существовало. Но оружия все равно не хватало, а посреди улицы лежал убитый солдат Вермахта, вот твой отец и вызвался пойти и забрать его автомат и патроны. Я видел, как он подбежал к убитому, и в эту минуту на улицу вылетел немецкий танк. Началась стрельба. Пули так и свистели. Пьер упал, но ухитрился отползти и укрыться за деревом. C’est tout[92]. – Кристиан отвел глаза. – Потом мы его оттуда перетащили.

– Я знаю, вам не хочется говорить, но это был брат Жана Вертижана?

Его ответ был короток.

– Да, он.

Ее охватила волна горячей ненависти, смешанной с беспомощностью.

– И что с ним случилось?

Кристиан смотрел куда-то мимо нее, в те места и времена, где ей места не было.

– Я никогда не говорю об этом. Я ненавижу разговоры о таких вещах. Потому что тогда я предстаю в роли… Ну да, это я его застрелил. После того, как все было кончено. Пьер был моим братом. Я просто не мог позволить, чтобы его убийца остался безнаказанным. Я его выследил. Случилась перестрелка, тогда-то я и получил это ранение.

– Око за око, – прошептала Софи. Ей когда-то часто доводилось слышать эти библейские фразы из уст проповедника Осберта, и вот они все-таки пригодились. – Мне отмщение, и аз воздам. – Но разве можно жить со всем этим? – вдруг громко спросила она.

Кристиан жестом попросил официанта принести еще кофе и сказал:

– Согласно весьма разумному высказыванию одного французского философа, ты должен принять то, что есть, и двигаться дальше. И я этому указанию следую… – Он быстро глянул на свою руку. – И вины с себя не снимаю.

Софи покачала головой.

– И все-таки…

– А вам, следующему за нами поколению, возможно, никогда и не придется так поступать.

– Plus de hamburgers![93] – грянуло с соседнего столика.

– Простите меня, – запинаясь, сказала Софи и умолкла: язык отказывался выговаривать нужные слова. – Простите за… – Именно сейчас, именно в этот момент ей более всего необходимо было стать прямолинейной и храброй. Она набрала в легкие побольше воздуха и выпалила: – Простите… за то, что подозревала вас в убийстве моего отца!

Но реакцию Кристиана на эти слова она сумела понять, только когда он посмотрел ей прямо в глаза.

Воспоминания явно дались ему нелегко. Горе, принятие этого горя, гордость за собственный поступок – все это было в его взгляде. Но ответил он очень просто:

– Ты – дочь Пьера, и я тебя прощаю.