– «Париж, – прочла Софи в “Ла Нувель Пари”, – это город, в венах которого течет кровь Сопротивления. Его улочки и переулки, церкви и старинные дома издавна впитали в себя этот революционный дух. Достаточно вспомнить первую Французскую революцию.

В июне 1940 года на территорию нашей страны вторглись немецкие войска. Париж был оккупирован. Для французов это стало поистине ужасным, трагическим fait accompli[84]. Вопрос был только в том, где именно и когда последует ответный удар. Впрочем, ответ был ясен: прежде всего в школах и университетах. Школьники и студенты открыто обращались к генералу де Голлю с просьбой вернуться и спасти свою страну. (Из-за этого у них не раз возникали трения с французскими коммунистами, которые стремились к социалистической форме правления государством после победы над фашизмом.)

Сопротивление, зародившись в аудиториях учебных заведений, обладало мудрой стратегией. Из опасений прослыть убийцами детей, немецкие оккупанты воздерживались от нападений на школы и игровые площадки.

Однако брожений в студенческой среде было совершенно недостаточно. Требовались куда более значительные силы. Требовалось оружие. Пули и снаряды. Требовалось правильное тактическое планирование. В Париже любое противодействие оккупантам должно было осуществляться под руководством тайных борцов Сопротивления. Снайперов. Les francs tireurs[85]. Стреляющих с балконов. Из-за угла. Из-за уличной баррикады. Из движущегося автомобиля. Сопротивление нуждалось в тех, кто был готов убивать врагов, не задавая лишних вопросов. Медленно, но все же начинали формироваться группы сопротивленцев. Группа “Сен-Жак”, группа “Немрод”, группа “Музей Человека”. Дело было непростое.

Внутри Сопротивления случалось всякое – и месть, и предательства, и убийства».

Значит, вот каким оказался конец того путешествия, которое Софи столько раз себе представляла в течение всех этих лет полной беспомощности. О котором столько раз думала, тщетно пытаясь понять, как тогда все это происходило. Сперва это был просто cri de соeur[86] ребенка, оставшегося в одиночестве. Затем, когда она повзрослела, ощущение беспомощности несколько сгладилось, острая боль утраты немного отступила, и она сумела вооружиться некими практическими планами. Начала зарабатывать деньги. Уехала в Париж. Ну и т. д.

Возможно – что было вполне предсказуемо, – именно в тот момент, когда она уже готова была сделать последний решающий шаг, ее вновь принялись атаковать бесконечные «а что если». Что если ее отец был насильником, или предателем, или глупцом, или слабаком? Как ей тогда быть с тем сияющим образом, который она давно уже мысленно возвела на пьедестал?

Что если Кристиан Мартен окажется опасен?

Что если именно он тогда совершил то, о чем и подумать немыслимо?

Мысль и любовь пребывали в состоянии боевой готовности. Никакого кофе с багетом. Ее голова и тело должны быть абсолютно свободны ото всего, кроме решимости.

Хетти, цокая каблучками, спустилась к ней с верхнего этажа. Волосы в полном беспорядке, старый джемпер натянут прямо поверх ночной рубашки.

– Вперед и в бой! – сказала она.

Вспомнив образ, воплощенный Жюльетт Греко[87], Софи зачесала волосы назад и надела черный свитер под горло.

– Я похожа на Жюльетт Греко?

Хетти поцеловала ее.

– Не имеет значения, даже если ты будешь похожа на старого Нат Кинг Коула[88].

Придя в галерею, Софи сразу же постучалась к Кристиану.

– Можно мне с вами поговорить?

Кристиан был, как всегда, занят, и робкая просьба Софи явно вызвала у него раздражение. Он тяжко вздохнул, жестом пригласил ее войти и тут же предупредил:

– Ровно пять минут.

Его кабинет, расположенный в самой дальней части галереи, вполне можно было воспринимать как пощечину пуристам. Он был нахально светлым, с большим окном, лишенным переплетов, и с ультрасовременной мебелью. В его интерьере не было сделано ни малейших уступок архитектурному стилю самого дома.

Кристиан велел Софи сесть и внимательно посмотрел на нее через письменный стол, на котором лежала одна-единственная папка из толстой буйволиной кожи.

– Итак…?

Влюбляться в Джонно отнюдь не было частью ее первоначального плана.

Ее невероятно потрясло неожиданное нападение Осберта.

И даже очарование великолепного, неустрашимого, израненного войной Парижа застало ее врасплох, вызвав определенный шок.

Но этот разговор, это решение сразу взять быка за рога и нанести решающий удар были спланированы в мельчайших деталях вплоть до последовательности вопросов и ответов.

Немало часов было потрачено на создание и переделку сценария. Репетируя перед маленьким зеркалом (способном единовременно отразить лишь половину ее лица), Софи была к себе строга и требовала максимальной отдачи сил.

Надо полагать, указания «режиссера» были учтены, и она сумела сохранить уверенное выражение лица. Но ни ее поза, ни ее поведение ни в коем случае не должны были носить агрессивный характер. И говорить она должна была твердым, но вполне нейтральным голосом.

– Месье Мартен, я должна кое в чем вам признаться. И задать один вопрос.

Что написано у него на лице? Вежливый интерес? Или усиливающееся раздражение? Она проработала в галерее уже несколько месяцев, но ни разу не смогла понять, что у него на душе в тот или иной конкретный момент.

– Мне, конечно, следовало раньше поговорить с вами. Все это камнем висело на моей совести.

Неожиданная вспышка юмора.

– Ну, камень, похоже, был не слишком тяжел. Иначе ты бы наверняка от него уже избавилась.

– Я многому здесь научилась.

– Софи, почему бы тебе прямо не сказать, в чем дело?

– Но это действительно так.

Он только рукой махнул, словно говоря: Да ладно, но если ты настаиваешь…

И она сказала – словно совершив прыжок в безбрежность пространства и времени:

– Кристиан, я вовсе не та, за кого себя выдаю.

Merde[89] – как частенько повторял Эмиль (и ее приучил), когда они вместе трудились за упаковочным столом. Голос ее звучал отнюдь не уверенно, да и собой она практически не владела.

И она, покорно сложив руки на коленях, стала ждать реакции Мартена.

А он буквально набросился на нее. Она никак не ожидала подобной агрессивности.

– Боже мой, le beau chasseur! И ты на него работаешь!

– На какого охотника я работаю? – не поняла Софи.

– Это он тебя в нашу галерею пристроил!

– Что?!

– Я имею в виду этого Сюше, бывшего детектива. – Кристиан особо подчеркнул слово «бывший». – Он уже на пенсии, но полиция все еще пользуется его услугами. Внедрение своего агента в ту или иную организацию – это один из его излюбленных приемов, но поскольку память у него уже дырявая, он частенько упускает из виду сделки на черном рынке, однако в списках внештатных сотрудников его по-прежнему держат.

Папка в кожаной обложке теперь буквально металась по столу из стороны в сторону, и ее бессмысленные перемещения полностью совпадали с теми волнами нервного напряжения, которые захлестывали Софи.

Имя Джошуа Адамс. Особые клиенты, предпочитающие приватную обстановку. Содержимое запертой комнаты.

– Я не работаю ни на кого, кроме вас. – Она помолчала, нервно перебирая в уме сказанные ею слова. – И понятия не имею, кто этот человек, которого вы только что назвали.

– Значит, ты еще мало чему у нас научилась. О Сюше известно каждому, кто имеет хотя бы самое слабое представление о парижском рынке картин. – В его словах чувствовалось легкое презрение. – Тебе бы тоже следовало о нем знать. Если, конечно, ты к этой работе относишься серьезно.

Господи, где же мой сценарий? Софи судорожно пыталась вспомнить, что там было дальше.

– Мое настоящее имя Софи Морель. Нокс – фамилия моих приемных родителей. – За те краткие мгновения, что последовали за этим заявлением, Софи сумела сделать два открытия. Что ее, во-первых, тошнит от запахов краски и лака, характерных для галереи, а во-вторых, что юбка ее настолько изношена, что в падавшем из окна свете видно переплетение нитей в ткани, натянувшейся на коленях.

Мартен некоторое время молчал, потом решительно сунул папку в ящик стола, запер его и повернулся к Софи.

– Ну и зачем ты мне все это сообщила? Мне абсолютно безразлично, кто ты такая. Главное, чтобы ты выполняла свою работу. Ты попросту зря потратила столь драгоценное для меня утреннее время. – Он посмотрел в окно и продолжил: – Имена ничего не значат. Любой человек может назваться как угодно.

И тут ее нервы не выдержали; чувствуя, что вот-вот сорвется, она храбро ринулась в бой.

– Моего отца звали Пьер Морель. Вы с ним вместе сражались. В отряде «Les Loups».

Мартен вскочил, с силой отодвинув кресло, и подошел к окну. Потом едва слышно прошептал: «Les Loups», и Софи заметила, что больная левая рука у него дрожит гораздо сильней обычного.

– Ты дочь…Пьера?

Значит, ее отец – вполне реальное лицо? Какое чудесное опровержение всех ее сомнений! Ведь она столько раз задавала себе вопрос: а действительно ли он существовал? Даже свет, лившийся в окно, показался ей каким-то ликующим.

В кабинете царило молчание. Шли секунды. Затем, обернувшись к Софи, Мартен сказал:

– Но зачем же было это скрывать? Я ведь мог узнать и страшно рассердиться. – Он снова сел в свое кресло. – Вообще-то я уже рассердился.

– Я хочу кое-что узнать у вас о моем отце.

– Но почему ты раньше-то не спросила?

Честность – тоже оружие не хуже любого другого. Это Софи теперь хорошо понимала. В честности человек черпает силу.

– Я боялась. И потом, мне хотелось работать в вашей галерее, но я думала, что, если я начну вас расспрашивать об отце, вы меня попросту прогоните. – Софи внимательно следила за его реакцией. – Да я и не знала, как мне к вам с этими вопросами подступиться.

– А чего ты так боялась?

– Мама рассказывала, что отец с кем-то сильно поссорился из-за некой картины. Перед самой войной…

Сейчас Софи требовалось проявить максимальную сообразительность и сдержанность – но не меньше ей был нужен и тот адреналин, что кипел в крови.

– Если вы знали моего отца, то, наверное, знали и мою мать?

– Пьера и Камиллу? Ну, конечно, я знал их обоих.

Софи закусила губу. Собралась. И попросила:

– Не могли бы вы…пожалуйста, расскажите мне немного об отце! Мне нужно знать, как он жил. И как умер.

Кристиан нахмурился – словно хотел сказать: «Ты все-таки поосторожней со своими вопросами!»

– Вы же были друзьями, – продолжала умолять Софи, но ответа по-прежнему не получала. – Вы были друзьями и поэтому сражались бок о бок…

– Да, Пьер был моим другом, – с явным волнением сказал Кристиан. – Мы знали друг друга чуть ли не с рождения, так что, вполне естественно, мы и войну восприняли одинаково, и воевать стали вместе.

Софи, сдвинувшись на самый краешек стула, всем телом подалась вперед, жадно слушая Мартена и стараясь не пропустить ни слова.

– В то время мы оба жили на полную катушку, имея очень четкую цель. Такие времена не повторяются, ибо в этот период жизни часть тебя попросту сгорает навсегда. Война может сделать людей врагами, но настоящих друзей она сплачивает еще теснее. А эта война была очень долгой. Полной лишений и бед, смертей и… предательств. И постоянной опасности. Группа «Les Loups» была полностью нашей затеей. Пьер был среди нас самым старшим, и все, даже я, смотрели на него снизу вверх, с должным уважением. Не всем из группы удалось выжить. Кое-кому пришлось бежать из страны. Как и твоей матери. – Теперь голос его звучал почти нежно. – Она ведь была очень красивая. Особенная. Твой отец без памяти ее любил, он был прямо-таки одержим ею. Наверное, война виновата. Мне кажется, война обостряла чувства. Как бы расширяла их. Разные чувства – любовь, страх… ревность. И тогда эмоции могли зашкаливать.

Эти слова, казалось, обожгли ей рот, но она все же заставила себя их произнести:

– Это ведь была его галерея, не правда ли?

Кристиан судорожно стиснул правой рукой свою дрожащую левую руку.

– Что ты сказала?

Ее голос звучал ровно и спокойно, когда она ответила:

– Я нашла свидетельства этого в той комнате внизу, вы ее как-то вечером оставили незапертой. Я обнаружила в папке договор об аренде и прочла его. Там говорилось, что предыдущим арендатором галереи был мой отец.

Лицо Кристиана приобрело пепельный оттенок, и ему понадобилось никак не меньше минуты, чтобы взять себя в руки.

Откуда-то издали… из очень далекой дали до Софи донесся ее собственный голос, звучавший, впрочем, весьма настойчиво:

– Вы ведь хотели стать юристом. Но война этому помешала. И вам понадобилось что-то взамен.

– Ты же понятия ни о чем не имеешь.

– Но я хочу узнать, как именно погиб мой отец. От руки врага или… от чьей-то еще руки.

Это звучало весьма двусмысленно. И ей показалось, будто она его ударила.

– Боже мой, так ты решила, что я виноват в смерти твоего отца, потому что мне хотелось заполучить его галерею?

И Софи захотелось немедленно удрать, поджав хвост. Она с трудом преодолела это желание и, запинаясь, сказала:

– Когда я прочитала эти документы, я подумала… да, я подумала, что такое вполне возможно.

Кристиан снова вскочил и некоторое время стоял совершенно неподвижно, потом решительно сказал:

– Тогда пошли. Прямо сейчас.

И он потащил ее вниз – через отдел упаковки прямиком к запертой комнате.

Софи смотрела, как его бледные пальцы поворачивают ключ в замочной скважине.

Дверь открылась, и их сразу окутал затхлый запах давно не проветриваемого помещения.

– Не стану отрицать, я был потрясен твоим заявлением. – Кристиан захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. – Но я предполагал, что нечто подобное вполне возможно. Что когда-нибудь ребенок Пьера все же объявится. И одно то, что ты предприняла некое расследование и что-то пыталась выяснить обо мне, уже свидетельствует, что в тебе живет истинный дух твоего отца. Он ведь мог быть невероятно трудным в общении. Очень упрямым. Очень. И ты, судя по всему, такая же. Он обладал практическим складом ума. Он был реалистом, умницей и обожал свои картины. И твою мать. И меня он тоже любил. Сколько же раз он заставлял меня смеяться, и мы очень многое прощали друг другу, мы просто жить друг без друга не могли… – Он немного помолчал. – Даже после того, как он познакомился с твоей матерью.

Софи отвела взгляд, а он тут же продолжил:

– Я понимаю, ты еще не решила, стоит ли мне доверять, но я тебе вот что скажу: твоя мать как-то ухитрилась дозвониться сюда, когда узнала, что твой отец погиб. Она сказала только, что ребенок родился благополучно, но больше ничего не прибавила, и мы вкратце обсудили дела с галереей.

Легко было представить, какую боль испытывала Камилла в эти мгновения, как трудно ей было вести подобный разговор.

– И она меня уговорила взять на себя аренду галереи, поскольку понимала, что у нее самой ситуация крайне сложная. Вокруг был полнейший хаос, и все попытки вернуться к нормальной жизни оказывались тщетными. Ты сейчас этого просто не понимаешь. Да и не можешь понять.

Это действительно так… однако же…

– А эти картины… «Пейзаж с сатиром», «Натюрморт с овощами»?

– Значит, ты их видела? – Пауза. – Ну, конечно, видела. Ты же такая любознательная ученица. Практически отличница. Это, например, – и он указал на «Натюрморт с овощами», – мы забрали из одного дома на улице Паве в 1942 г. Жившая там семья либо угодила в гетто, либо сумела бежать. Твой отец очень любил этот натюрморт.

– Я так и знала.

Кристиан скептически поднял бровь.

– Вот как?

Нет, нет, думала она. Нет. Конечно же, нет. Откуда мне знать, что любил мой отец, а что ненавидел?

– У людей вечно возникает искушение приписывать умершим собственные мысли и чувства. – Осторожным профессиональным движением он извлек из груды картин «Пейзаж с сатиром». – Улица де Севинье. Один из самых старых тамошних особняков. Его хозяева, возможно, успели сбежать, или же их попросту уничтожили. До нас там уже побывали грабители, но эту картину они пропустили.

– И вы ее украли. Значит, мой отец занимался воровством! Вы оба… – Софи с трудом удавалось вытолкнуть изо рта мучительные слова, – …вы оба воры!

Мартен пожал плечами – этот неопределенный жест допускал, казалось, любое толкование.

– Боши забирали все, до чего могли дотянуться их грязные лапы. Так что нам приходилось действовать быстро. Я во всем полагался на твоего отца. Он понимал, что хорошо, а что плохо. Он вообще много чего знал и понимал.

– Но эти картины вам не принадлежали!

– Ну и что? Их владельцам все равно не суждено было вернуться назад.

– Но тогда ведь он не мог этого знать. – Ей казалось, что из всех этих сотен и тысяч загубленных людей кто-то же должен был остаться в живых, а значит, вполне мог предъявить свои права на ту или иную картину. – Но ведь были же среди них – должны были быть! – и выжившие.

– Ты когда-нибудь видела rafle… облаву? Нет, конечно. Тогда ты была еще слишком мала, да и жила в другой стране. Ты не знаешь, что такое война или оккупация. Ты когда-нибудь слышала, как кричат родители, пытаясь защитить своих детей?

– Нет…

– А видела ли ты, как стариков волокут по улицам? Нет, конечно.

Жуткие картины сами собой оживали у нее перед глазами.

– Ужасно, ужасно… – шептала она.

– Мы тогда еще точно не знали, куда их всех забирают, но уже догадывались, что количество смертей будет поистине чудовищным.

И все-таки Софи не сдавалась.

– Все равно он… и вы… никак не могли быть уверены.

Сделав всего пару широких шагов, Кристиан как-то сразу оказался в противоположном конце комнаты.

– Но мы были живы. А их почти наверняка отправляли навстречу смерти. Нам нужно было поскорее забрать все, до чего мы сумели дотянуться.

– Извините, но я должна присесть.

И Кристиан, высунув голову в дверь, громовым голосом велел Эмилю принести два стула.

Когда-то давным-давно и очень далеко отсюда, думала Софи, я украла шоколадку. «Лидди она все равно была не так уж нужна. У нее всего было слишком много».

Боже мой.

Мой героический отец, оказывается, воровал картины.

– А рассказать, как нам удалось заполучить «Пейзаж с сатиром»?

– Да.

– Я попробую передать тебе в деталях, как именно это произошло. Как Пьер сам об этом рассказывал. Как было то, что я видел собственными глазами.

– Чтобы выжить в оккупированном Париже, необходимо было заключить некое соглашение с немецкими властями. Прежде всего, с полицией. С хозяевами города. Как-то договориться насчет комендантского часа, который продолжался с девяти вечера до пяти утра. С этим приходилось жить. И учиться как-то обходить все эти запреты. С моей карьерой было покончено, но галерею твой отец изо всех сил старался сохранить.

Нам стало известно, что картину Вермеера «Астроном» перевезли из дома Ротшильда в бункер Гитлера – это явно было одно из первых художественных произведений, присвоенных немцами и вывезенных в Германию.

Группа «Les Loups» была еще в пеленках, и ее деятельность приходилось тщательно скрывать. Вся наша работа велась тайно. Собрания проводились в самых глухих и отдаленных местах. Мы повсюду рассылали просьбы об оружии и об инструкторах, которые могли бы как следует научить неопытных resistants этим оружием пользоваться.

Пьер сразу запретил Камилле во всем этом участвовать, но она его не послушалась. Она его никогда не слушалась. И много раз рисковала собой. Но потом ей все же пришлось выйти из игры. Но и это не могло ее остановить. «Мы же команда, – говорила она. – Воины. И вольны, если захотим, пожертвовать собственной жизнью».

Скрываясь, мы постоянно совершенствовались в военном искусстве. Мы изучали врага, старались его понять. Особенно Камилла, ведь она была нашим связным. Она даже внешность изменила – коротко постриглась, осветлила волосы и стала носить башмаки с толстыми пробковыми подошвами, чтобы казаться выше ростом. А еще она завела себе велосипед.

Ну а эта галерея, галерея Пьера, превратилась в наш мозговой центр. Но приходилось быть очень, очень осторожными. И строжайшим образом соблюдать правила безопасности. Мы постоянно собирали и припрятывали оружие и немецкие мундиры, тренировались в стрельбе, планировали различные операции.

И занимались покупкой и продажей картин – эта деятельность служила нам прикрытием. На самом деле, существенная часть картин в наших запасниках была принесена теми, кто был вынужден бежать из города в 1940 году во время l’exode, Исхода. Люди приносили их, охваченные ужасом и горестными раздумьями, и предлагали купить. И Пьер покупал, стараясь заключать с несчастными более-менее достойные сделки. А кто-то из числа менее достойных сбывал свои картины немецким офицерам, многие из которых считали себя ценителями изящных искусств.

Иногда Пьеру тоже удавалось продать картину – покупали их в основном те коллабо, что водили знакомство с немцами и на этом очень неплохо зарабатывали. «Ничего, что я беру их подлые деньги, – говорил Пьер, – ведь теперь мы сможем купить оружие».

И вот однажды Камилла, крепко его обняв, шепнула ему на ушко, что ждет ребенка.

А через несколько дней в «Café des Arts», где у нее была назначена встреча с другим связным, ее замела французская полиция, находившаяся, разумеется, под командованием немцев.

Ее выпустили, но Пьер был раскален добела и все требовал: «Скажи, что они с тобой сделали? Ну же, рассказывай!»

Твоя мать так ничего толком и не рассказала. Призналась, правда: «Они меня избили. Но всего один раз». И больше он ничего от нее не добился. Только с тех пор в ней что-то угасло. Я даже и сказать не могу, что именно. Может, оптимизм? Или вера в некий лучший мир? И это место в ее душе занял гнев, который все разгорался, толкая ее на экстремальные поступки.

Твой отец все это видел и, разумеется, не мог оставить без внимания. Вскоре он принял решение: «Ты должна уехать. У них есть все твои данные, включая номер велосипеда. Ты уедешь из Франции и будешь ждать окончания войны. Ты не можешь рисковать жизнью нашего ребенка».

Но Камилла ответила: «Нет, Пьер, я тебя не оставлю».

«Ты должна».

«Я должна только одно – сражаться».

И тогда он крепко ее обнял, прижал к себе и сказал: «Да, ты должна сражаться за то, чтобы твой ребенок родился и жил в полной безопасности. Если ты меня действительно любишь, то уедешь».

Она немного помолчала, а потом тихо сказала: «Я люблю тебя, Пьер».

Нужны были немалые деньги, чтобы заплатить за проезд и за тех passeurs, проводников, которые смогут провести Камиллу через Пиренеи. Да и как только она окажется в Испании, ей понадобятся деньги, чтобы как-то прожить там, где она в итоге осядет.

Вскоре наши уличные наблюдатели донесли, что накануне угодило в облаву все семейство Домье, проживавшее на улице де Севинье в доме, битком набитом произведениями искусства. И уже через пару часов Пьер подогнал свой пикап к дому Домье и выкрал три картины. Портрет кисти Ренуара, «Домашнюю сценку» Берты Моризо и «Пейзаж с сатиром».

Продать Ренуара и Моризо было легко, и мы получили за них более чем достаточно денег, чтобы полностью обеспечить Камиллу. «Пейзаж с сатиром» и некоторые другие картины, украденные нами в опустевших домах, были отправлены в резерв. Они составляли как бы необходимый фонд для осуществления различных военных операций и для помощи тем, кому удалось бежать и теперь приходилось спасаться. А также служили неким вспомогательным средством при переговорах.

«Грязные деньги, – говорила Камилла, зашивая банкноты в подол блузки. – Грязные».

«Это не имеет значения, – убеждал ее Пьер. – Как только выберешься из Франции, сразу же отправляйся в банк и меняй их на доллары или фунты».

– Вот примерно так все это и выглядело – и по его рассказам, и по моим воспоминаниям, – сказал Кристиан, завершая свое повествование.

– Значит, получается, – Софи сердито вытирала пальцами мокрую дорожку на щеке, – что я… что меня… растили на деньги, вырученные за ворованные картины!

– Ты можешь, конечно, считать и так, только все гораздо сложнее. Это тяжело понять и принять, но тебе предстоит услышать и кое-что похуже. Вынужденная отправка Камиллы из Франции далась твоему отцу нелегко. Тревога буквально истерзала его. Теперь он ни перед чем не останавливался. Для него вопрос стоял так: краденые полотна против двух дорогих ему жизней.

Софи, потупившись, изучала свои сплетенные пальцы. Потом еле слышно прошептала:

– Это настоящая история любви.

– Это история великой любви! – поправил ее Кристиан.

– Значит, я сейчас нахожусь в Париже благодаря все тем же деньгам, вырученным в результате продажи украденных картин? Мне, наверное, следовало бы выплачивать определенные репарации.

– Может, и так.

– А вы, значит, оставили «резервные» картины у себя и бережно их хранили, чтобы затем продать таким людям, как Ким Атос?

– И снова ты видишь факты только с одной стороны, а ведь они далеко не однозначны. – Он бросил взгляд на коробку с документами, стоявшую на полке. – Война закончилась пятнадцать лет назад, но почему-то никто до сих пор к нам не явился и не потребовал эти картины назад. Видно, пора уже вывесить их на всеобщее обозрение.

– А зачем вы тогда заперли их в этой комнате?

– Ты уже достаточно давно у нас работаешь и должна была бы понять, что у нас есть соперники, которым не терпится прибрать эти картины к рукам. Да и многие покупатели требуют секретности сделок.

В маленькой комнате было душно, и Софи вся взмокла, даже под мышками пощипывало.

– А совесть вас не беспокоит? – спросила она.

Кристиан встал, вытянул перед собой левую руку.

– Вот тут у меня нерв поврежден. Последствия пулевого ранения. Очень помогает совесть успокаивать.

– Простите меня.

– Просто тогда была война. И каждый действовал в меру своих сил и возможностей. Переступал через любые красные линии. Крал. Убивал. Умирал. – Он поставил «Пейзаж с сатиром» на место. – Да, убивал и умирал. – Между ним и Софи сейчас словно проскользнул целый огромный мир. – Большинство людей мечтают сохранить свою совесть чистой, и все же для большинства это недостижимая роскошь. Тебе повезло. Твои родители позаботились о том, чтобы у тебя была в жизни такая возможность. – Здоровой рукой Кристиан прижал к груди больную руку, пытаясь заставить ее не дрожать так сильно. – Ты должна быть вечно им благодарна. Все это они делали ради тебя.

Софи тщетно пыталась удержать в душе былую уверенность, которая стремительно таяла. Потом все же вскинула глаза и, глядя на него в упор, спросила:

– А почему вы не стали отрицать, что имели некое отношение к смерти Пьера?

Он как-то странно дернулся в ее сторону.

Она обхватила себя руками. За отца она готова была принять любой удар.

Но никакого удара не последовало.