На следующий день Раф заехал в «Галерею Мартен».

Софи, стоя за конторкой, проверяла какой-то список. Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

– Вы приехали жаловаться по поводу оттоптанных мною ног?

– Синяки здоровенные. Но я решил не обращать на них внимания.

– Значит, вы хотите купить картину?

– А вы считаете, что мне следует это сделать?

– Ваше агентство, наверное, могло бы как-то это компенсировать.

– О, жестокость критического взгляда. – Он указал на восхитительный натюрморт с фруктами. – Ну, например, вот эту. – Он глянул на ценник и охнул. – Господи, да если я это куплю, наше агентство попросту обанкротится.

Опершись обеими руками о конторку, он наклонился к Софи.

– Я ничего не сказал вам вчера вечером, но у меня для вас кое-что есть. Мне удалось разузнать насчет ваших родственников, которые живут в Пуатье, если, конечно, вы захотите довериться моей информации и поехать туда.

– Да, конечно же, я хочу туда поехать!

– У меня в Пуатье есть еще кое-какие дела, заодно я мог бы и вас туда отвезти.

Семья! Когда столь долгожданный момент наконец-то наступил, переварить его оказалось довольно трудно.

– А когда?

– Завтра.

Предположив, видимо, что пришел потенциальный клиент, из своего кабинета появился Кристиан. Мужчины обменялись приветствиями. Щегольски одетый Кристиан держался очень сдержанно, если не сказать скованно. Раф, одетый тоже очень и очень достойно, был абсолютно свободен и обезоруживающе обаятелен, хотя и в нем чувствовалась легкая настороженность.

Впрочем, думала Софи, глядя на них, у Рафа имеются определенные преимущества: он знает, кто такой Кристиан. Знает всю его подноготную. Он изучил его фотографии и досье и, возможно, уже пришел к определенным выводам. Тогда как Кристиан понятия не имеет, ни кто такой Раф, ни какой информацией он владеет.

Кристиан вежливо выслушал доводы Рафа, с улыбкой объяснявшего, что Софи просто необходим один свободный день для урегулирования кое-каких юридических сложностей. В итоге он согласился отпустить ее, но сказал:

– Хорошо, если вы заодно доставите пару картин в Тур.

Раф настаивал, чтобы они поехали на его машине.

– Вы же еще и Франции толком не видели, – убеждал он Софи. – Доверьтесь мне, я буду для вас отличным гидом.

И он действительно отнесся к обязанностям гида со всей серьезностью, начав свои комментарии, когда они еще только выезжали из Парижа через Орлеанские ворота.

– Именно здесь, – сказал он, – французская вооруженная дивизия в августе 1944-го входила в город, намереваясь отбить его у врага. Весьма значительный момент для всей нашей страны.

В Орлеане они передохнули, второй раз позавтракали, а потом Раф показал Софи тот дом, где ночевала Жанна д’Арк перед тем, как верхом на коне принять участие в снятии с города самой знаменитой в истории осады.

– Но как же ей это удалось? – В своем страстном желании поскорее все узнать Софи даже схватила Рафа за руку. – Ведь Жанна была простой деревенской девушкой, скорее всего, неграмотной. И никогда верхом на боевом коне не ездила. Никогда не носила доспехов, да и оружия в руках не держала. Никогда не изучала военную стратегию… Однако все у нее получилось! Но как?

– Ей помогла сила ее веры, – сказал Раф и ласково коснулся руки Софи, сжимавшей его предплечье.

Когда они ехали в Тур, он рассказывал:

– Во время Первой мировой войны здесь стоял целый гарнизон американцев, около 25 000, и они заставили текстильные фабрики Тура шить для них военную форму и все необходимое для военного госпиталя. И, да поможет им Господь, для свалок, которыми все пользовались.

– Раф, вы самый замечательный из гидов! – восхищалась Софи.

– Зато моя цель в какой-то степени достигнута, и вы теперь немного узнали Францию.

Конечно же, он сознательно преувеличивал. Чтобы узнать страну, нужно прожить в ней хотя бы несколько лет. И при этом внимательно наблюдать за ее жизнью, дышать ее воздухом. Только сейчас Софи по-настоящему поняла, что ей лишь в шутку можно говорить, что она настоящая француженка; на самом же деле приходилось признать, что все ее нервные рефлексы, сплетающие воедино мысли и поступки, по-прежнему остаются английскими.

Но она изменится. Конечно, изменится! Просто она как бы на время лишилась корней, ее мысли пока расплывчаты, будущее видится неясно. Однако она сумеет себя переделать. Она непременно себя переделает!

В Туре они не без труда отыскали нужную галерею, которая, как оказалось, находится в самом центре города.

– Неужели вам никогда раньше не доводилось определять свое местонахождение по карте? – сердито спросил Раф, когда они во второй раз свернули совсем не там, где было нужно.

– Но вы же не слушаете, когда я вам что-то говорю, – обиделась Софи.

Он нахмурился, потом криво усмехнулся и покаялся:

– Виноват, в этом меня и сестры постоянно упрекают.

Позади остались и Луара, и Шер, а серая северная черепица на крышах сменилась красной терракотой. Софи, неотрывно глядя в окно, заметила:

– А Франция-то оказалась намного больше, чем мне представлялось.

– Во время войны, – сказал Раф, – меня и моих сестер отослали в Прованс, к бабушке с дедом. У них там была ферма по выращиванию оливок. Нам, детям, жизнь там казалась просто волшебной. Козы, собаки, кошки да еще парочка каких-то странных змей. Я часто все это вспоминаю.

Он переключил скорость, и автомобиль помчался еще быстрее.

– Нам еще довольно далеко ехать, – сказал он Софи, – так что теперь расскажите-ка мне снова о вашей деревне и поподробней.

Что же тут рассказывать? Болото, река, деревня, церковь, Фред. «Дигбиз». Местное отделение «Женского института». Ужасное автобусное сообщение. Библиотека в Винчелфорде. Загадочное, хоть и такое близкое, море. Софи очень старалась придать своему рассказу определенную связность и, в общем, осталась собой довольна: во второй раз и впрямь все получилось гораздо лучше. И потом, рассказывая сейчас о Пойнсдине, она испытывала какой-то странный душевный покой.

– А еще я как-то раз украла шоколадку у одной стервы из нашего класса. Даже два раза.

– Зачем же?

– Да просто мне все время хотелось есть. И потом, было как-то обидно, почему у нее всего так много, а у меня так мало. Мне казалось, что окружающие сильно мне задолжали. Хотя, конечно же, ничего подобного не было. Я просто выдумывала себе всякие оправдания, чтобы наполнить пустой желудок.

– Многие политические философии создавались и на меньшем основании, – с серьезным видом заметил Раф, явно делая комплимент ее честности.

И она рассказал ему об Осберте и Элис.

В ее рассказ невольно прокралось знакомое отвращение, и она, видя, как внимательно Раф ее слушает, стала рисовать перед ним совершенно неприкрашенную версию своего детства, породившего в ее душе всякие темные чувства и подозрения, которые и теперь еще до конца не выветрились. Она рассказывала ему о своих страхах и печалях. О чтении дурацких романов из библиотеки Осберта. О любимых фортепьянных пьесах, намертво загубленных исполнением Элис. О красивом старинном домике священника, который пожирало время, разруха и небрежение со стороны Ноксов.

– Видите ли, в детстве, живя с ними вместе, я считала Осберта вполне нормальным и даже хорошим человеком. Хотя мне он уже тогда очень не нравился. Но для меня было настоящим потрясением, когда я убедилась, что он и не нормальный, и не хороший. А уж когда он на меня набросился, я убежала в Лондон. И через некоторое время добралась до Парижа.

– Brute[82]. – Теперь Раф нахмурился куда более сурово, чем когда «поздравлял» Софи с полным неумением читать карту.

– Мне помогли… У меня ведь был Джонно – я вам о нем рассказывала. – И она, чувствуя себя как бы замкнутой в уютном интимном мирке автомобильного салона, соблазненная вниманием слушателя и подталкиваемая собственным желанием говорить обо всем честно и открыто, решила рассказать все. – Я ведь сама попросила Джонно лишить меня невинности. Это было чисто деловое предложение. Мне хотелось понять, чем люди… занимаются наедине.

Раф широко улыбнулся. Такой реакции она никак не ожидала, но неожиданно для себя вдруг увидела и смешную сторону подобной просьбы.

– Собственно, меньшего я от вас и не ожидал, – покачал головой Раф.

– Только это деловое предложение закончилось пшиком. Я попросту в него влюбилась и даже собралась за него замуж. И как раз в этот момент он узнал, что его предыдущая девушка ждет от него ребенка. На этом все и кончилось.

Некоторое время Раф молча вел машину, потом снова заговорил.

– Когда случается нечто подобное, людям часто кажется, что они не в силах это пережить.

– Да, мне тоже казалось, что я этого не переживу. Хотя, если честно, мне не очень-то хотелось жить той жизнью, которую предлагал мне Джонно. И все же… мне до сих пор больно вспоминать об этом. – Она сложила руки на коленях и вздохнула. – Хорошо, что все уже в прошлом.

– В принципе я с вами согласен. Однако прошлое может быть ядовитым и понемногу отравлять нам жизнь. – Он быстро на нее глянул. – А иной раз, и как раз об этом мы с вами говорили во время нашей первой встречи, оно и укусить может.

Не подумав, Софи спросила:

– А что, вас оно укусило?

Раф довольно долго молчал. Потом все же сказал:

– Ну, раз уж вы спросили… Да, укусило.

– Ох, простите! Я спросила, не подумав.

Раф, однако, обиженным не выглядел.

– При моей работе сам я редко являюсь для кого-то предметом интереса. Так что ваш вопрос имеет определенную ценность новизны.

Но Софи все же хотелось оправдаться после своей невольной бестактности. Это почему-то казалось ей очень важным.

– Столь многое в суете ежедневных дел остается невысказанным или скрытым. Вам не кажется, что это связано с нашим постоянным стремлением проявлять вежливость?

Раф, сосредоточенно глядя на дорогу, явно что-то обдумывал, потом сказал:

– Вежливость – это одна из форм эволюции. А вот желание быть чрезмерно честным может иметь нежелательные последствия.

Софи даже в окошко немного высунулась, чувствуя, как щеки ее заливает мучительный жаркий румянец.

– Простите. Простите, простите меня.

Раф аккуратно переключил скорость, и автомобиль неторопливо миновал перекресток.

– Не стоит так уж извиняться. Я расскажу вам, какое прошлое меня укусило. Я женился очень рано. Совсем молодым. Чересчур молодым. Мне было всего двадцать лет. Ничего удивительного, что этот брак вскоре развалился. По этой причине я и уехал из Прованса и начал работать вместе с отцом. – Он говорил такими короткими сухими фразами, что даже у Софи пересохло во рту. – Ничто лучше развода не обостряет человеческие амбиции.

Он прибавил скорость, и автомобиль помчался дальше, поднимая клубы белой пыли.

Некоторое время они ехали молча, потом он сказал:

– Мне по-прежнему кажется, будто вас что-то тревожит.

– Да, тревожит.

Однако никакой попытки копнуть глубже или совета «не волноваться» от него не последовало.

– Я вам скажу одно: не позволяйте этим мыслям полностью вами овладеть.

Она благодарно на него глянула. Но он, казалось, смотрел только на дорогу.

– Спасибо за совет.

Становилось явно теплее. А вот дороги стали более пустынными. Вдоль дорог с обеих сторон тянулись кукурузные поля и виноградники. Машина еще набрала скорость. Раф что-то напевал себе под нос.

Внезапно их занесло. Обо что-то ударило. Взвизгнули тормоза. Раф, вцепившись в руль, изо всех сил старался удержать машину на обочине и не свалиться в кювет.

Когда они остановились, он, буквально распростершись на руле, сказал:

– Ну вот, теперь моя очередь извиняться. Давно бы следовало колесо поменять. Не зря мне казалось, что оно спускает.

– Ничего, мы оба живы, – голос Софи звучал вполне спокойно, хотя внутри все кипело. – У вас ведь найдется запасное колесо?

Он выдохнул:

– Никогда без запаски не езжу.

Они вытащили из багажника на обочину дорожные сумки и достали тяжелое запасное колесо. Затем Раф приподнял машину домкратом и стал отвинчивать крепеж. Это потребовало определенных усилий, и он, сняв поврежденное колесо, присел на обочине, чтобы перевести дух. Софи откатила колесо в сторону и моментально поставила на его место запаску.

– Как это вы ловко! Вам и раньше приходилось колеса менять? – удивился Раф.

– Приходилось. Я помогала Джонно на ферме. Он там вечно покрышки протыкал.

Раф молча смотрел, как она ставит на место и завинчивает гайки крепежа. Потом она выпрямилась и тоже молча уступила ему место, чтобы он закрутил гайки покрепче. А сама принялась вытирать перепачканные руки об траву.

– Все еще грязные. – Она продемонстрировала ему вытянутые перед собой руки, и он протянул ей свой носовой платок.

– Прошу вас.

Платок был просто прелесть: из тончайшего батиста и по краю тонкая ручная вышивка. Мать? Сестра? Бывшая жена?

– Я же его в тряпку превращу! – отказалась Софи.

– Ну хорошо, посмотрим на это иначе: я только что вас чуть не угробил, но мне все-таки жалко дать вам попользоваться моим носовым платком, так?

Сейчас они почему-то стояли совсем рядом и лицом друг к другу. За плечом у Рафа она видела бесконечные виноградники и бескрайнее ясное небо. Над головой, перекликаясь, пролетали стаи птиц.

Софи вытерла руки и протянула Рафу его носовой платок.

– Может быть, вы все-таки скажете, с кем мне предстоит встретиться в Пуатье?

– Мне казалось, что лучше все-таки сперва туда добраться. Но я скажу. Мне удалось отыскать одну родственницу вашей матери. Ее кузину.

В Пуатье они зарегистрировались в гостинице, явно знававшей лучшие времена. А может, никаких лучших времен у нее никогда и не было. Полотенце в номере у Софи оказалось размером с почтовую открытку, а матрас на кровати давно следовало заменить. Однако после поездки она чувствовала себя настолько усталой, что после скромного обеда в ближайшем бистро сразу же легла, заснула и спала всю ночь как убитая.

На следующее утро Раф уже заканчивал завтракать, когда она к нему присоединилась. Он подвинул к ней кофейник и усмехнулся.

– А я думал, вы ранняя пташка.

– Я такая и есть.

– Подкрепитесь, и пора ехать дальше.

В гостиничной столовой на стене прямо перед Софи висела голова оленя, и, поспешно поглощая намазанный джемом кусок багета, Софи невольно все время на нее смотрела.

Раф молча сидел рядом. Потом, чуть прихлопнув обеими руками по столу, спросил:

– Ну как, готовы меня выслушать?

– Относительно.

– Кузина вашей матери, некая мадам Бойи, живет в Кенси, это ближний пригород Пуатье. Мы с ней сперва списались, а потом я ей позвонил. В конце концов она все же согласилась с вами увидеться.

– В конце концов?

– Вы увидите ее и поймете, каким это стало для нее потрясением.

Тарелка Софи да и весь стол перед ней были усыпаны хлебными крошками – она и не заметила, что машинально крошит свой багет. Глаза ее затуманились, созвездия крошек двигались, сливаясь то в одну фигуру, то в другую. Неужели действительно и для нее, Софи, в конце концов нашлось какое-то местечко на фамильном древе? По крайней мере, это подлежит вполне реальному обсуждению. А вдруг о ее существовании, хотя бы теоретически, во Франции было известно?

Она вдруг очень внимательно посмотрела на Рафа.

– Но ведь вам пришлось отклониться от своего маршрута, чтобы заехать сюда и помочь мне встретиться с этой моей тетей. А как же ваши дела?

Он поднялся из-за стола. Кажется, он нахмурился? А может, наоборот, улыбнулся?

– Вы ведь мне заплатили, помните? Так что это тоже входит в мои обязанности.

Ехать до Кенси было недалеко, и вскоре Раф, свернув на грязную улочку, подъехал к солидному и вполне консервативному дому; с обеих сторон к нему примыкали флигели.

Софи смотрела во все глаза.

Дом был построен из белого камня, ослепительно сверкавшего на солнце. На окнах белые ставни. В окружавшую дом каменную стену была встроена маленькая башенка с островерхой крышей и бойницами. Возле стены бродила какая-то женщина с корзиной и, согнувшись, что-то искала в густой траве.

Лаяла собака. В пыли копошились куры. Припарковавшись, Раф вылез из машины. Софи последовала за ним.

– Мадам Бойи? – Женщина выпрямилась. На вид ей было лет сорок пять или чуть больше; в волосах мелькала седина. Некоторое время она внимательно разглядывала Софи, перекладывая свою корзину из одной руки в другую.

– Софи Морель?

– Да.

Раф протянул руку.

– Вы позволите взять вашу корзину?

Ни на секунду не отрывая глаз от лица Софи, она смущенно сказала, словно пересиливая себя:

– Там еще несколько штук осталось, их тоже нужно собрать… – и она указала на высокую траву у основания башенки. – Вы не могли бы? Их нужно обязательно побыстрее собрать. А то тут много ловкачей развелось, которые чужие яйца крадут.

– Предоставьте это мне, – сказал Раф и взял у мадам Бойи корзину.

– Пойдемте со мной, мадемуазель.

Она провела Софи в дом. Ставни были закрыты, и из яркого солнечного утра Софи следом за хозяйкой дома мгновенно погрузилась в полумрак вымощенной плиткой прихожей, а затем прошли в просторную кухню, где на перекладинах висели кастрюли и сковородки, чередуясь с пучками душистых трав.

– Пожалуйста, садитесь, Софи Морель, – сказала хозяйка, откидывая волосы с лица. – Минутку нужно подождать, перевести дух.

Минутка прошла. Очень важная минутка. Софи хотелось, очень хотелось придать этим мгновениям то значение, какого они заслуживали. Ее бесило, что у тела, оказывается, собственная повестка дня, и оно теперь заставляет ее думать исключительно о бурчащем от волнения животе.

– Меня зовут Барбетт.

Барбетт… Барбетт? Неужели она и есть та самая проказливая очаровательная кузина, о которой так часто вспоминала Камилла?

– Мне мама о вас рассказывала. Это ведь вы крали тартинки?

– Ну, может, было и такое.

Обе оценивающе смотрели друг на друга, сидя по разные стороны тщательно выскобленного кухонного стола. «Похожи ли глаза Барбетт на глаза моей мамы?» – пыталась понять Софи, но уже не могла толком вспомнить, какие у Камиллы были глаза или волосы. Продираясь сквозь бесконечную литанию задаваемых самой себе вопросов, она не находила возможности ответить ни на один из них. Единственное, что она смогла вспомнить наверняка, это запах Камиллы и то, как она прижималась к маминому теплому боку. А еще крики Камиллы, вызванные мучительной болью.

– Как месье Морис меня нашел?

Софи объяснила, что обратилась в Бюро по поиску пропавших лиц и заплатила за то, чтобы ей помогли выяснить хоть что-то о судьбе ее отца, а профессия месье Мориса как раз и заключается в том, чтобы разыскивать людей, потерявших друг друга.

– У вас несколько странный акцент.

– Я знаю.

Софи бросились в глаза руки Барбетт, лежавшие на столе – старые руки, с опухшими суставами и сухой кожей.

– Откуда мне знать, та ли вы, кем хотите себя представить?

Софи молча вытащила из сумки свое свидетельство о рождении, развернула его и положила на стол.

Ей почему-то всегда раньше казалось – когда она позволяла себе вообразить момент своей встречи с родственниками, – что со всех сторон раздадутся радостные крики, что ее будут обнимать и целовать, повторяя: да, ты одна из нас!

Водя указательным пальцем по строчкам документа, кузина Барбетт медленно продвигалась от слова к слову, словно вырисовывая для себя некий иной мир. Мир Софи. Мать. Отец. Дата рождения. Софи попыталась было подчеркнуть, где именно она родилась, ткнув пальцем в графу «Место рождения», но ее помощь тут же с упреком отвергли: «Я разберусь сама».

– Моя мать умерла… – Как с ней часто случалось, произнести эти слова оказалось нелегко, и она просто выложила на стол свидетельство о смерти Камиллы. – Вот, можете посмотреть.

И Барбетт снова принялась так же осторожно и аккуратно прослеживать все даты и названия мест. Только на этот раз она как бы вычерчивала траекторию жизни и смерти Камиллы.

Затем она встала, в раздражении оттолкнув стул. Она явно колебалась. Что-то ей мешало, но что? Она так и не сказала ни слова. Молча налила в чайник воды. Молча зажгла газ. Мысли Софи мешались, путались. Барбетт не верит документам? Но отчего? Она, Софи, совсем ей не нужна? А вот это вполне возможно.

Через некоторое время, по-прежнему стоя к Софи спиной, Барбетт заговорила:

– Я ведь последняя, знаешь ли. Мои братья погибли в 1943. А вскоре после этого умерли родители. Не смогли пережить… – Все это она сообщила скрипучим, каким-то ржавым голосом. Словно и сведения о родных, и свое собственное тяжкое горе она долгое время прятала где-то глубоко внутри, и все это успело покрыться толстым слоем коросты. – Мари-Терез, твоя бабушка, тоже так и не сумела оправиться. Ведь была уничтожена почти вся ее семья. Я знаю, как страстно она мечтала увидеть твою мать. Камилла была ее единственным ребенком. – Барбетт говорила это, не сводя глаз с каминной полки, заваленной газетами и кусками бечевки. – Мари-Терез умерла в Рождество, в тот самый день, когда здесь обычно собиралась вся наша большая семья. Из которой осталась я одна.

Чайник засвистел.

– Камилла была в Париже, когда пришли немцы. К этому времени она уже успела познакомиться с твоим отцом и выйти за него замуж. Но с началом оккупации связь стало трудно поддерживать.

Да, все это была старая, ржавая информация. Былые расставания. Смерть близких, настигшая их слишком рано. Всю жизнь Софи хотелось понять суть того, что тогда происходило. Узнать подробности. Подробности жизни ее семьи.

– Мама часто рассказывала о вас, о ваших братьях и о том, какие приключения вы устраивали себе в детстве, – сказала Софи. – Она говорила, что каникулы чаще всего проводила именно у вас.

– О да, Камилла была большая проказница. Такое выдумывала… – Барбетт выключила газ под чайником. – Детство у нас, правда, было просто волшебное. А вот отца твоего я никогда не видела. Он ведь в Париже жил. А потом, во время войны свидеться стало и вовсе невозможно. Всякое передвижение по стране было крайне затруднено. – Она, наконец, повернулась к Софи. – Вы, англичане, предпочитаете чай, не так ли?

– Я не англичанка.

– Ах, да…

И снова в разговоре возникла нервная пауза.

Ее нарушило лишь появление Рафа.

– Мадам Бойи, я вас поздравляю. Ваши несушки – просто чемпионки!

Он поставил на стол корзину, полную яиц.

Софи смотрела на эти яйца, коричневые, жемчужно-белые, кое-где испачканные землей и навозом. У некоторых к скорлупе прилипли одно-два пушистых перышка.

Хоум-фарм, Джонно. Горькая сладость воспоминаний.

Все в прошлом.

И Софи в очередной раз сказала себе: все это было хорошо. Именно так, как и должно было быть.

– Вообще-то нам не следовало бы особенно задерживаться и выезжать в Париж слишком поздно, – сказал Раф. – Мадам Бойи, мне нужно сегодня же отвезти мадемуазель Морель обратно, поскольку завтра она должна быть на работе.

Софи быстро на него посмотрела и поняла: он бывал здесь и раньше. И вообще он все знает насчет подобных встреч. Знает, что людям требуется время, чтобы привыкнуть или хотя бы приспособиться друг к другу.

– Нет-нет, вы непременно должны поесть, прежде чем ехать, – запротестовала Барбетт.

И они перекусили сваренными вкрутую яйцами, помидорами, сыром и хлебом. Сказано во время этой трапезы было совсем немного, зато очень многое было перечувствовано – особенно Софи. Затем она собрала свои документы, аккуратно их сложила, убрала в сумку и спросила:

– Тетя Барбетт, вы разрешите мне поддерживать с вами связь?

– Не знаю, я пока не уверена, – последовал честный ответ. – Мне нужно обо всем подумать, нужно привыкнуть к самой идее твоего существования.

Софи судорожно сглотнула. Это был тяжелый удар. Добрым отношением здесь и не пахло. Ей хотелось крикнуть: «Да примите же вы меня!»

Пожалуйста.

– Во всем виновата война, – сказала Барбетт. – Никак от нее не отделаешься, никак не забудешь. И лишние напоминания о ней мне не нужны.

На обратном пути Софи упорно хранила молчание. Наконец Раф не выдержал.

– Я не стану спрашивать, все ли у вас в порядке. Мне и так ясно, что нет, – сказал он. – Но, может быть, вам станет чуть легче, если я скажу, что подобная реакция не так уж необычна.

И дальше он принялся говорить без умолку о каких-то второстепенных вещах. О погоде. О количестве транспорта на шоссе. О президентстве Шарля де Голля, о проблемах французов в Алжире. Время от времени он обращался к Софи с каким-нибудь вопросом. Например, где им лучше остановиться? Есть ли у нее такой человек, с которым она могла бы поговорить по душам, вернувшись в Париж?

– Вообще-то никого у меня нет. – И она подумала, что Уолт, у которого родственников даже чересчур много, может ее вообще не понять, поскольку не знает, каково это – практически совсем их не иметь. – Я сама по себе.

– Барбетт права: у войны очень длинные руки. – Раф быстро посмотрел на Софи. – Вас, например, она забросила в другую страну. Мою семью, как и многие другие, разорвала в клочья. От этого горя никак не увернешься, и перехитрить его нельзя, и длиться оно может очень долго, много лет, и вызывать всевозможные осложнения, которые просто нужно как-то перетерпеть. Но если у этого горя и есть некая цель, то она заключается в том, чтобы напоминать нам, что мы еще живы. – Он помолчал. – И нам не стоит так уж сильно доверять мертвым. Ибо смерть ненадежна.

«Итак, он все прекрасно понял насчет того, какую травму я только что получила», – думала Софи. И не просто понял и принял ее теперешнее состояние, но и весьма деликатно объяснил, какими тонкими нитями связаны прошлое и настоящее, как ей вплести в эту сеть свои переживания, как вернуться в реальность сегодняшнего дня.

– Да, – сказала Софи. – Вы, должно быть, правы.

– Знаете, когда у меня возникают какие-то проблемы или сомнения, я просто совершаю длительные прогулки. Иду себе, куда глаза глядят. И это всегда помогает.

Инстинкт подсказывал ей, что подобные признания Раф делает нечасто.

– А я пишу истории… – Она запнулась, потому что те слова, что вертелись на языке, были не то чтобы неудачными, но все же не могли вполне точно выразить желаемое. – Они прямо-таки просятся… похоже, им очень нужно, чтобы кто-то их записал.

– Вполне возможно, что это так и есть.

Обратный путь оказался достаточно долгим, день постепенно сменился вечером, а они все еще ехали в сторону Парижа, и Софи начала складывать в уме одну из таких историй – о семилетнем мальчике Питере и его собаке – и даже отчасти рассказала ее Рафу.

– Мой Питер будет настоящим героем.

– Ага, – согласился Раф.

– Он и его Пес, отправившись на поиски приключений, спасут множество разных животных, сразятся с демонами и, возможно, даже столкнутся с Королем Пиратов.

– Их определенно следует с ними столкнуть, – посоветовал Раф. – Ведь должны же у героев быть препятствия на пути.

Софи с удовольствием вдохнула его запах и подумала, что уже привыкла ассоциировать этот запах с ним самим. Чуточку одеколона. Табак. Частенько кофе. Иногда освежитель для рта.

– А в итоге они находят сокровище, – сказала она.

– Какое именно?

Она загадочно улыбнулась.

– Зависит от обстоятельств.

– Вы знаете, когда у вас такой вот вид, как сейчас, у меня возникает уверенность, что вскоре вы будете очень счастливы. – Он секунду помолчал и прибавил: – И к тому же станете большой проказницей.

Уже почти ночью их автомобиль свернул на улицу Тюрень, направляясь к ее северному концу мимо фонтана, мимо булочной, где Софи покупала багеты, и следуя в точности тем путем, каким она обычно возвращалась с работы. Возле «Мерло» она останавливалась, чтобы купить молока, а иногда и хлеб там же покупала. На углу чья-то собака вечно оставляла свои какашки, и приходилось быть начеку, чтобы не ступить в них ногой. Почти каждый день Софи боролась с желанием зайти в бар «У Вольтера» на углу и выпить аперитив, но всегда решала, что делать этого не стоит. А то один раз позволишь себе, а потом каждый вечер будешь хотеть повторить, а это для нее слишком дорого.

Они проехали мимо статуи Мадонны на углу улицы Вильардуин. И Софи в очередной раз попыталась понять, что означают буквы «S» и «D», высеченные в камне.

Это был ее кусочек Парижа. Ее собственный. Как бы высеченный из огромной глыбы города, все еще в значительной степени ей не известного. Здешние улицы и перекрестки уже обрели свое, вполне определенное, место у нее в голове, и ей казалось, что этот мирок она понимает даже лучше, чем понимала Пойнсдин. Ей стали хорошо знакомы его запахи, его топография, цвет камня в стенах его домов, форма этих домов и тот парижский дух, что наполнял их жизнью.

Но сумеет ли она окончательно стать своей в жизни этого мирка? Ведь она являет собой этакий странный франко-английский гибрид.

Раф припарковался у тротуара напротив дома № 66. Не снимая рук с руля, повернулся к ней и сказал:

– Ну что, миссия завершена? Вы и нашли своих родственников, и… не нашли.

– Спасибо, Раф.

Он, должно быть, почувствовал ее грусть. Да и ей в его устало поникших плечах чудилось некое «я же тебя предупреждал». Ничего удивительного, так, наверное, и должно было случиться. Его опыт в подобных делах был слишком экстенсивным, и вряд ли ему хотелось размениваться на оптимизм.

– Но унывать вы все же не должны.

Какой смысл отрицать, что она все равно пребывает во власти уныния?

Он внимательно посмотрел ей в лицо.

– В таких случаях, как у вас, всегда возникает искушение представить себе некое мгновенное воссоединение и слияние душ. Иногда такое и впрямь случается. Но гораздо чаще требуется немало времени, чтобы взаимопонимание все же возникло. Хотя, конечно, может и вовсе ничего не получится. Тут главное – терпение. Терпение вообще очень в таких делах помогает. – Он улыбнулся. – Не то чтобы я сам умел должным образом проявлять терпение, но я не раз был свидетелем того, какие плоды оно способно принести.

Софи, уже нащупав холодную хромированную ручку пассажирской дверцы, вдруг сказала:

– Но ведь у тети Барбетт тоже почти никого не осталось. Почему же она мне совсем не рада?

– Люди – вообще существа загадочные. Вот вы, например, очень даже загадочное существо. – Он улыбнулся. – Да и я тоже.

Теперь уже она внимательно посмотрела ему в лицо.

– Раф, вы были так добры ко мне. А я ничем не могу вам за это отплатить. По-настоящему. И потом… из-за меня вы так и не сделали того, что намечали сделать в Пуатье, верно?

– Ну теперь уж ничего не поделаешь. – Он вдруг стал очень серьезен. – Помните только, что я вам говорил: вы почти наверняка способны стать очень счастливой, но для этого… нужно просто немного потрудиться. Совершить некий волевой акт.

– В ваших устах это так легко звучит!

– Это и легко, и сложно. – Он включил первую скорость. – И непременно поговорите с Мартеном. Я думаю, сейчас самое время.

Да, сейчас ей нужно ясно видеть, что лежит впереди, и набраться смелости.

– Да, вы правы.

Софи еще некоторое время смотрела вслед отъехавшему автомобилю, потом прошла по тротуару мимо конторы «Вебер Мето» к тому подъезду, где находилась ее квартирка.

На каменном крыльце в темноте виднелась чья-то маленькая фигурка. Вокруг грудой лежал багаж. Там сидела какая-то худенькая девушка. Взгляд тревожный, на голове платок, из-под которого выбиваются пряди светлых волос. Руки без перчаток. И, похоже, без обручального кольца…

– Хет… скажи на милость…?

– Слава богу! А я уж собиралась отправляться на поиски гостиницы.

Софи пересчитала чемоданы. Пять. Пять! Хетти была просто не способна путешествовать налегке. Но даже и при этом…

– Ты что, ушла от Уильяма?

– Да.

– По-моему, ты говорила, что в вашей семье никогда не было разводов?

– Ничего, теперь будут.

– Ты уверена, дорогая Хет?

– Никогда не была в чем-то более уверена. Я тоже хочу увешать себя жемчугом, как Коко Шанель, пить красное вино и есть багеты. И сама выбирать, чем я хочу и буду заниматься.

– Но я должна тебя предупредить, что Уолт, возможно, уедет домой.

И Хетти вместе с горячими слезами выдохнула пренебрежительно:

– Вряд ли, Софс.

И они, наконец, обнялись, да так крепко, что у Софи перехватило дыхание.

Затем Софи позвонила из автомата. На самом деле она сделала даже два звонка. Первый квартирной хозяйке, чтобы зарезервировать место для Хетти и ее пяти чемоданов. (Всю ночь Софи слышала потом, как Хетти ходит туда-сюда, туда-сюда. Это было что-то очень знакомое. Так Хетти всегда обдумывала что-то важное. А сейчас она явно была потрясена собственным поступком и все еще не очень верила в то, что выбор сделан. И она уже воплотила его в жизнь.)

Второй телефонный звонок Софи был Уолту.

– А что она делает в Париже? – тут же спросил он.

– Этот вопрос ты сам ей должен задать.

– Она что, ушла от этого типа?

– Да.

Уолт даже дыхание затаил, и долгое время в телефонной трубке не было слышно ни звука.

– Эй, Уолт, ты где? Кстати, она, может, забыла тебе сообщить, но в Лондоне она посещала кулинарные курсы.

Софи очень хотелось позвонить еще и по третьему номеру, но она довольно долго удерживала себя от этого. А потом все-таки решилась и позвонила. А когда ей ответили, сказала:

– Я просто хотела сказать, что, по-моему, и вы должны признать, что тоже способны стать счастливым, и не вязнуть в мыслях о минувшем разводе, точно в болоте.

– Ого! – сказал Раф. – И на каком основании вы, мадемуазель, пришли к подобному выводу?

– Вы пели «La Mer», «Море», когда мы подъезжали к Парижу.

– Да, и довольно-таки плохо пел.

– Ну, не блестяще, но я заметила, что когда вы пели «la mer a berce mon Coeur pour la vie»[83], вы улыбались. Вы были счастливы. Видимо, какие-то воспоминания о море делают вас счастливым.

– Спасибо, что напомнили мне об этом. С вашей стороны это было весьма предусмотрительно. Похоже, кое-кто начинает забывать о том, что нужно следить за проявлением собственных чувств. – Он помолчал. – Но я действительно был в тот момент счастлив. И мне очень приятно, что вы это заметили и напомнили мне об этом.

– Мне хотелось, чтобы вы знали, что я это заметила.

Последовала куда более длительная пауза, и Софи заторопилась:

– И еще, Раф, я хотела…

– Что вы хотели, Софи?

– Я хотела сказать: даже если тетя Барбетт никогда больше мне не позвонит и не напишет, все равно огромное вам спасибо!