Кристиан Мартен был явно не доволен, когда Софи сообщила ему о своем решение насчет Кима Атоса.

– Никакого от тебя проку, – ядовитым тоном сказал он. – О чем ты только думала? Это было бы так для нас полезно.

– А для меня слишком сложно.

– Почти все на свете сложно, – раздраженно буркнул он. – Ты здесь-то всерьез работать настроена?

Ее как ужалило.

– А вы что-нибудь выяснили насчет того имени… Джошуа Адамс?

Кристиан довольно долго молчал. Потом все же сказал:

– Неужели ты так ничему и не научилась со времени нашего последнего разговора? Работа с картинами прежде всего требует умения держать язык за зубами. Умения хранить тайны. Очень важно приобрести такое умение, если действительно хочешь занять определенное место в мире искусства. Хотя что толку с тобой говорить, от тебя все равно проку никакого.

И он исчез в упаковочной.

Софи последовала за ним.

– Но ведь именно вы и должны научить меня всему, месье Мартен. – Она так стиснула кулаки, что ногти глубоко вонзились в мякоть ладони. – Кто, кроме вас, может мне все объяснить? Только вы. И потом, это в ваших же интересах. Вот и используйте меня со всеми теми знаниями, которые я от вас уже получила. А с кем-то другим вам придется все начинать сначала.

Он поднял с пола кем-то оброненную ручку и положил на скамью.

– У меня и без тебя забот хватает.

Она не сдавалась.

– Но разве моя помощь тут лишняя?

Он молча сел на скамью, и ручка покатилась вправо. Сейчас он обдумывает, насколько ему выгодно и целесообразно оставлять меня в галерее, догадалась Софи. Он встал, и ручка покатилась влево. Ага, он, кажется, понял, что я уже знаю слишком много, чтобы на это можно было не обращать внимания…

– Ну хорошо, – сказал Кристиан, явно приняв решение, и велел Софи следовать за ним.

Когда они поднялись в галерею, он поставил ее перед картиной, висевшей справа от двери, и повторил:

– Ну хорошо. Слушай. Слушай внимательно.

Так начались их уроки, во время которых прелесть чисто научного восприятия живописи странным образом сочеталась с коммерческим реализмом. Краски. Кисти. Размер мазка. Восприятие действительности и ее различная интерпретация. Тщеславие покупателей картин во всех его многочисленных проявлениях и связанные с этим и куда более многочисленные беды художников.

Они переходили от картины к картине. Вот эта хороша, говорил Кристиан, но продать ее будет не так-то просто. А вон та гораздо хуже, но купят ее гораздо раньше первой.

– Почему, месье Мартен?

– Да называй ты меня Кристианом, ради бога! Ее с удовольствием купят, потому что она насквозь сентиментальна. Сентиментальность заложена в самой ее основе. А это действует всегда безошибочно.

Он уже успел рассказать ей так много, что обрывки новых знаний пересыпались и бренчали у нее в голове. Позже она записала в дневнике: «Это все равно, что вдоволь напиться холодной чистой вода после того, как долго страдала от жажды».

Но Кристиан Мартен по-прежнему был ей непонятен.

Снова и снова Софи пыталась соединить образ некого борца Сопротивления с этим собранным, сосредоточенным, тщательно одетым и застегнутым на все пуговицы человеком, у которого она работала. И почти никогда ей это не удавалось. И лишь в те моменты, когда Кристиан бывал чем-то сильно разгневан или огорчен, в нем словно обнажалась некая острая грань, сближавшая его с искомым образом.

– А вы всегда интересовались живописью? – спросила как-то она, когда они вместе поздним утром пили кофе.

И почти физически ощутила, как сильно он колеблется, прежде чем ответить.

– Пожалуй, нет. Я собирался стать юристом.

– Но помешала война?

На этот раз он ушел от прямого ответа.

– В июле 1942-го, – сказал он, – немцы загнали евреев на зимний велодром, а потом стали партиями отправлять их в концлагеря.

– Уолт уже кое-что рассказывал мне об этом.

– Многие дома в городе оказались очищены от людей, которых еще и силой заставили все бросить. Искушение поживиться у многих было просто огромным. Особенно, если ты голодал. Да и если не голодал. Вещи на продажу можно было видеть повсюду. Черный рынок процветал. Там было все – мебель, ювелирные изделия, часы, картины. – Говоря это, на Софи он старался не смотреть. – И все шло буквально за бесценок.

– Наверное, дома в Марэ тогда обобрали подчистую?

– Нет, кое-что осталось. Хотя в целом Марэ выглядел обшарпанным. Но там еще сохранилось довольно много относительно благополучных семейств. – Он по-прежнему избегал смотреть на Софи. – Но, по правде говоря, те из нас, что были там оставлены, имели над районом полную власть.

– В том числе и над картинной галереей?

Ему этот вопрос Софи явно не понравился, и он резко ответил:

– Не твое дело!

А она потом рассказывала Уолту:

– Мне кажется, когда война закончилась, Кристиан Мартен понял, какая ему улыбнулась удача, и попросту захватил эту галерею и заполнил ее картинами, которые, по его же собственным словам, скупил «буквально за бесценок».

– Да, что-нибудь в этом роде, – согласился Уолт. – И либо Мартен знал, что хозяин галереи мертв, либо ему удалось заключить с ним сделку по дешевке. Он ведь у нас сообразительный и выгоду всегда получить сумеет.

– Да ведь и все мы стараемся ее получить, верно? Особенно в тяжелые времена?

– Но некий предел все же есть.

Она его поняла. Но теперь ей важно было понять, где же он, этот предел.

И Софи стала задерживаться в галерее допоздна, роясь в многочисленных справочниках, стоявших на полках в подвальном помещении. Сделать это оказалось нетрудно. Казалось, она заключила некое соглашение с теми камнями, из которых был сложен нижний этаж здания. Мало того, они в итоге даже полюбили друг друга. Или, точнее, камни радушно пригласили ее чувствовать себя как дома. Вечерами в галерее царили мир и покой. И было как-то очень просторно. А еще Софи владело некое сильное (но необъяснимое) чувство, которым она буквально упивалась: ей казалось, что эта галерея давно ее знает.

Хотя это и впрямь было странно.

В любом случае находиться здесь ей было легко и приятно. Она читала о том, какими приемами пользуются различные художники, об особенностях их восприятия и техники, о правильном помещении пресловутой «красной точки», об использовании перспективы, об особенностях линий барокко, о пышности рококо. Также она много узнала о художественных выставках и распродажах, о драмах на аукционах, о кризисах.

Однажды вечером, уже собрав свои вещи и размышляя, что лучше съесть на ужин с традиционным багетом – ломтик выдержанного сыра бри или ломтик ветчины, – Софи вдруг вспомнила Пойнсдин и свое краткое пребывание в Лондоне. Но сейчас ей казалось, что она смотрит на них как бы с «неправильного» конца подзорной трубы, а потому они видятся ей невероятно далекими и крохотными.

А потом ей вспомнилась мадам Мари с ее брачным агентством и клиентами, которым не терпелось вступить в брак. И Клодин, которая, стоя уже в пальто, что-то яростно записывала, приложив к уху телефонную трубку, а потом сыпала всякими непристойностями в адрес мужчин в целом и де Голля в частности.

И вдруг Софи услышала, как в дальнем конце коридора с грохотом захлопнулась дверь в потайную комнату.

Она так и застыла, не успев толком застегнуть сумку.

В галерее никого не было. Все сотрудники – Кристиан, Уолт, Эмиль – давно попрощались с Софи и растворились в вечерних сумерках.

Она осторожно подкралась к заветной двери. Особого страха она не испытывала, скорее, сгорала от любопытства. Но сознавала, впрочем, что опыта по проникновению в запертые помещения у нее никакого.

Адреналин зашкаливал, словно сжигая способность мыслить здраво.

Остановившись перед запертой дверью, Софи прислушалась.

Ни звука.

Да кто она такая, черт побери! Героиня сказки о Синей Бороде, что ли? Та самая, что пробралась-таки в запретную комнату и наткнулась на трупы его предыдущих жен?

Софи очень осторожно нажала на ручку, и дверь легко отворилась.

Для настоящей «потайной комнаты», вокруг которой в галерее так и роились разнообразные мифы, комнатушка оказалась на удивление крохотной и запущенной. Стены явно требовали покраски. Окно было оставлено открытым, что, видимо, и послужило причиной того, что дверь (обычно крепко запертая) захлопнулась с таким грохотом.

«Какое ужасное разочарование! – скажет потом Софи Хетти и Уолту. И главное, вокруг никого, а внутри никаких тел!»

Комната была буквально забита книгами, папками и блокнотами на пружинке. Одну стену целиком занимал стеллаж с книгами и записями, а у стены напротив толпились прислоненные к ней картины.

Первым делом Софи бросилась к полкам с книгами. Пробежала пальцами по корешкам. Пара словарей – итальянский и немецкий. Впечатляющий том, посвященный импрессионистам. Другой такой же – экспрессионистам. Еще два тома – довоенное собрание картин в Вене.

Рядом с этими томами стоял открытый ящик, доверху набитый какими-то документами. Софи разглядела некий счет, датированный августом 1946 г., за ремонт окна.

Она порылась в ящике и вытащила еще несколько счетов за содержание галереи, что, ясное дело, было весьма накладно. А затем ей попался некий список. Весь перепачканный, покрытый странными пятнами.

«Натюрморт с овощами» (улица Паве)

«Сена в Нёйи» (улица де Пуату)

«Пейзаж с сатиром» (улица де Севинье)

«Конькобежцы» (улица де Тюрень)

И так далее.

Она проверила по этому списку картины, стоявшие у стены. Ну конечно… Овощи, разложенные на столе… Фред бы одобрил. Сена, забитая суденышками. Тающий снег. Цвет, красота, мастерство. Некоторые картины были изысканны, другие отличались смелостью, склонностью к эксперименту. Даже ей, недоучке, было ясно, что это работы отменных художников. Центральной фигурой «Пейзажа с сатиром» был козлоногий демон, выделывавший антраша (и чем-то похожий на Осберта), который указывал на скромную маргаритку, притулившуюся под скалой. А на картине, где была изображена Сена, солнечный свет, будто растворившись в воде, скользнул под речное суденышко, бросившее якорь возле Нёйи. А натюрморт можно было считать чем угодно, только не «мертвой натурой». Лук порей, помидоры и дыня, лежащие на столе, только что не дышали.

Одной картины из списка здесь не было. «Конькобежцев». Но Софи прекрасно знала, где она находится.

А что если… все эти картины были украдены из тех опустевших домов? В те страшные военные годы, когда треск выстрелов слышался на каждой улице?

«Пейзаж с сатиром» был в богатой резной раме с изображением желудей и цветов. Софи осторожно потрогала резьбу, и к кончику ее пальца тут же прилипла чешуйка позолоты. Словно след совершенного греха[80]. Ведь людей тогда, мужчин и женщин без разбора, выгоняли из дома. Хватали и куда-то уносили маленьких детей. Домашние животные были брошены на произвол судьбы. Красивые комнаты, где когда-то висели эти картины, постепенно опустошались и зарастали пылью. И там воцарялось безмолвие, навсегда поглотившее вопли ужаса и отчаяния.

Софи вновь вернулась к ящику. Счета, списки, документы. Возможно… все было сделано честно-благородно? И картины были приобретены благодаря добросовестной сделке?

Среди документов она нашла одиннадцать скрепленных вместе страниц с очень плотно напечатанным текстом. Большая часть выражений и терминов были ей незнакомы, но общий смысл вполне понятен. Этот документ, датированный январем 1945 г., предоставлял Кристиану Мартену в лизинговое пользование данную картинную галерею на срок в пятьдесят лет. Аккуратно перелистывая страницы, Софи добралась, наконец, до той, где стояли необходимые подписи, и буквально впилась глазами в предпоследний абзац.

Она очень внимательно его прочла. Перечитала еще раз.

Потом перечитала еще дважды.

И, спотыкаясь от пережитого потрясения, шагнула к двери и с грохотом захлопнула ее за собой.

– Вам не встречалась такая французская пословица: «Культура остается, даже когда все остальное забыто»? – спросил Раф.

Софи всегда считала, что «литература», «театр», «кино» существуют как бы по отдельности, каждый под своим собственным заголовком, и, чувствуя себя не слишком уверенно, робко улыбнулась.

– Собственно, именно культура и определяет суть общества, – сказал он. – Французы любят умные мысли, а британцы – комедии.

– На самом деле британцы славятся своей драматургией. И содержание этих пьес по большей части весьма мрачно и даже опасно.

– Туше!

Они сидели за маленьким столиком в здании дискотеки на Сен-Жермен-де-Пре. Свет вокруг был приглушен. Раф потихоньку тянул виски. Играл Сидни Беше[81], и Раф сказал, что Сидни теперь постоянно живет в Париже. Потом какой-то юнец в полосатом джемпере что-то запел на ломаном английском, и на танцпол выбралась группа молодежи, танцующей слоу-фокс и линди.

Софи тщетно пыталась понять, о чем думает Раф.

– Все это очень мило и забавно, – сказала она, – но меня-то вы зачем сюда привели?

– Чтобы вы немного осмотрелись. Многие из присутствующих здесь поддерживают коммунистов. Но при этом являются страстными поклонниками американского джаза. Коммунистических лидеров это беспокоит. Они не хотят, чтобы их сторонники восхищались США.

– Разве это причина для беспокойства?

Раф допил виски, поставил стакан на стол и протянул Софи руку.

– Потанцуем?

Теперь наступил черед Клода Лютера с его кларнетом. Музыка стала еле слышной. Разговоры вокруг стихли почти до шепота.

Раф вел ее легко и умело.

– Я совсем не умею танцевать, – пожаловалась она.

– Это неважно. Можете просто повиснуть на мне.

Пару секунд она еще держалась. Потом все же дала себе волю. Вот она, жизнь! Музыка. Танцы. Объятия. Париж. Слабый привкус виски. И даже не очень слабый.

– Как приятно обо всем забыть, – сказала Софи. – Вы всегда именно сюда приходите после какого-нибудь сложного дела?

– Иногда. Да нет, честно говоря, часто. Я люблю посидеть здесь – понаблюдать, подумать, выпить виски.

Ей хотелось спросить: «Но разве у вас нет семьи? Разве нельзя просто пойти домой?»

Но она спросила:

– Что такое герой, Раф? Я никак не могу определить это для себя.

– Например, вы, – тут же ответил он. – Во-первых, потому что решились приехать в Париж. А во-вторых, потому что согласились пойти со мной в это злачное местечко.

– Вам, видно, нравится надо мной подшучивать.

– Это правда. Но ведь люди обычно как раз и отправляются в путешествие, чтобы стать настоящими героями.

– А еще они – он или она – всегда готовы пожертвовать собственной жизнью?

– Не всегда. Тут, кстати, можно поспорить и доказать, что порой куда большим героем является тот, кто сумел выжить. – Его рука удобно лежала у нее на талии. – Я притащил вас сюда, потому что мне показалось, что вы чем-то встревожены. Причины я, конечно, не знаю, но мне показалось, что пребывание в таком веселом и людном месте может поднять вам настроение.

– Неужели вы всегда проявляете такую заботу о ваших клиентах?

– Всегда.

– А встревожена я тем, что происходит в галерее, и поведением Кристиана.

– Могу я чем-то помочь?

– Сперва я должна хорошенько подумать.

– Ясно.

Пожалуй, ничего ему не было ясно, но все же именно он в свое время предупреждал Софи о том, сколь сильно война порой меняет людей, превращая хороших и добрых в злых лжецов, готовых даже на убийство.

– Раф, я уверена, что вы давно уже тратите на меня свое время сверх той суммы, которую я когда-то вам уплатила. А ведь у вас наверняка полно и других дел.

– Это вполне возможно. Но надо проверить. И я, разумеется, не благотворительная организация. Вы правы, у меня много дел… И все мои клиенты требуют внимания… – Софи вдруг почувствовала неожиданный укол ревности. – Но если вы наткнулись на некие факты, которые вас тревожат, то, наверное, стоило бы все же обсудить это со мной. – Он остановился и посмотрел Софи прямо в лицо. – Во всяком случае, так подсказывает мне мой опыт.

– Который, конечно же, весьма богат, – подсказала она.

– Да, думаю, что достаточно богат, – без стеснения согласился он, и Софи в изумлении вскинула на него глаза. – Хотя смысл моего существования и моей работы могут, разумеется, подвергаться сомнению.

– Вы это серьезно?

Он пожал плечами.

– Абсолютно серьезно.

Находиться на танцполе и не танцевать казалось довольно странным. И еще сильней подчеркивало охватившее Софи смущение.

– Вы правы, – сказала она, – у меня к вам действительно накопилась целая куча вопросов. И я лишь сейчас увидела, сколько же их. И только-только начинаю как-то их рассортировывать.

Он снова подвел ее к столику, усадил и посоветовал:

– Только не откладывайте их надолго – задавайте скорей.

Запись в дневнике: «Подозрение похоже на осьминога. Оно так же опутывает душу своими щупальцами, до смерти ее сжимая. О, как больно сжимают душу его щупальца!»

С Осбертом все-таки она так толком и не разобралась тогда. Так и не поняла до конца его намерений. Чего в действительности он от нее хотел? (Потом-то ей, разумеется, многое стало ясно.) А вот ее нынешние подозрения относительно Кристиана Мартена имели, как оказалось, куда более острые, куда более неожиданные грани.