Вскоре после своего возвращения в Париж Софи познакомилась с некой француженкой по имени Туанетт. Та сказала, что Ким Атос просил ее посоветовать Софи.

– По поводу чего посоветовать?

Туанетт была искренне удивлена.

– По поводу вашей одежды, конечно! Мистер Атос просил, чтобы я вас подготовила.

Сама Туанетт красоткой отнюдь не была, но это значения не имело – держалась она так, словно всю жизнь была писаной красавицей. Пепельная блондинка, надушенная, с безупречным макияжем и безупречно одетая, она действительно сумела сохранить некий аромат чисто французской привлекательности. Большего от женщины ее возраста и ожидать было нельзя. Она никак не пояснила свои взаимоотношения с Кимом. Софи так и не поняла, кто она ему – любовница, подруга, просто подчиненная? И спросить не решилась.

Зато Туанетт очень внятно обрисовала ей свою программу шопинга и примерок. Это прямо какая-то военная операция, рассказывала Софи Уолту, который ко всему этому относился весьма неодобрительно.

Хотела она этого или нет, но ей все же пришлось без конца примерять и платья, и шляпы, и туфли на высоких каблуках. Были в итоге отобраны три платья, очень похожие на те, что она видела в салоне Диора на прекрасных длинноногих газелях, головки которых были украшены изящными шляпками-ток. Туанетт предложила Софи розовое, синее и бежевое. О бежевом она сказала, что это dernier cri nu[71]. Все платья были без рукавов, сильно приталенные, с пышной юбкой-колокольчиком. В них Софи чувствовала себя по крайней мере тридцатипятилетней.

Единственной вещью, заслужившей ее одобрение, был плащ-пыльник прекрасного зеленого цвета.

Софи вдруг оказалась в мире бесчисленных зеркал (у Элис случился бы нервный припадок при виде их величины и количества), назойливого внимания продавщиц, мягких ковров, кружевных манжет, дорогих запахов и приглушенного преклонения перед мастерством модельеров и стилистов, которые выполняли роль строгих привратников у входа в мир женской красоты, туго затянутой в корсет и ограниченной жесткими рамками.

А Софи с тоской вспоминала девушек с Левого берега в их джинсах-«трубах» и с красной помадой на губах. Ей они казались куда более привлекательными. А еще она часто вспоминала рассуждения Симоны де Бовуар о противопоставленности «биографической» (т. е. биологической) половой принадлежности женщины, с которой она рождается на свет, и той преходящей социально и исторически заданной сексуальности, которую женщина без конца конструирует, меняя свою внешность, в течение всей жизни.

Туанетт довольно долго наставляла Софи относительно того, как ей следует держаться и как носить ту или иную одежду. «Живот втянуть. Плечи чуточку опустить». У косметолога ее лицо подвергли тщательному массажу, а бровям придали более определенную форму. А у парикмахера она услышала: «Просто беда с этой вашей челкой!»

Туанетт также посоветовала Софи никогда не есть ланч.

В крошечной каморке Софи просто некуда было пристроить новые наряды. Но Уолт сказал, что это не проблема, и потащил ее на ближайший блошиный рынок, где велел: «Купи вот это». «Вот это» представляло собой металлическую штангу, которую Уолт вполне успешно пристроил между комодом и изголовьем кровати. «Приятно, что и я хоть на что-то пригодился», – сказал он, и было не совсем понятно, шутит он или нет.

Дома Софи, не торопясь, изучила свое новое лицо. Новые брови, как выяснилось, делали ее глаза больше, что можно было только приветствовать. А благодаря убранной со лба челке она перестала быть похожей на вчерашнюю «недоделанную» школьницу. Но что же в итоге?

Она и сама еще этого не поняла.

Хотя по-настоящему ей не нравилось только одно: помада кораллового цвета, предложенная косметологом и выбранная согласно строгим указаниям Туанетт. Эта помада Софи явно старила.

– Нет, эта помада совершенно не годится! – сердито заявила она. – Я же просто в какую-то изможденную старуху превращаюсь! – Выщипанные брови Туанетт поползли было вверх, но Софи решительно заявила: – Никаких «но»! – И уронила помаду в сумочку Туанетт.

– Ну, как угодно, – обиженно сказала Туанетт, страстно мечтая поскорее вернуться в свою квартирку, которая, как она сообщила Софи, была обставлена исключительно в «картезианском стиле». – Bonne continuation[72].

Подготовка к первому выходу в свет запомнилась ей несколькими мучительными действиями. Надеть страшно неудобное белье, а потом втиснуться в платье с невероятно узким лифом.

Затем накрасить лицо.

В качестве последнего штриха нанести нежную пудру на слой блестящего макияжа, в который пудра моментально впитывалась, и от этого цвет лица становился совершенно ненатуральным, каким-то кукольным.

Неужели это я, Софи Морель?

Ким Атос повел ее на вернисаж с шампанским, устроенный некой галереей, соперничавшей с «Галереей Мартен». Сплошное зеркальное стекло и выкрашенные белой краской стены. Вернисаж устраивали в честь художника-мариниста, творившего в кубистском стиле. Его морские пейзажи отличались яркостью красок, были весьма популярны и по-своему привлекательны.

– Как вам эти картины? – спросил Ким.

Облаченный в белый льняной костюм, он держал Софи под локоть, ловко направляя ее в нужную сторону.

«Залив среди скал, Лаванду», 1955. Непропорционально огромная морская раковина на песчаном берегу. На заднем плане две странно прямоугольные женские фигуры. Похоже, женщины тянут по воде скалистого залива траловую сеть. Краски такие яркие, что глаза слезятся.

Пейзаж «Финистер», 1952. Квадратные скалы. Ярко-зеленое море. Прямоугольной формы пляж, заваленный камнями. Желтое солнце.

Какая-то женщина проверещала: «Cherie!» и уронила на пол свой стакан. Софи окутали волны запахов – вина и дорогих духов.

– Они вполне декоративны, – сказала Софи, имея в виду картины. – И, пожалуй, способны даже вызвать ностальгию, если вы любите эти места. Безусловно, они забавны.

– По-моему, в вашей оценке осталось некое невысказанное «но»?

– Да нет, пожалуй. Они такие, какие есть.

– Никогда не слышал более правдивых слов, – сказал Ким. – И все же, по-моему, вам показалось, что они недостаточно глубоки. К счастью, у нашего дорогого живописца множество богатых друзей.

И он двинулся вместе с Софи сквозь толпу, направо и налево ее представляя, и она была страшно довольна тем, что теперь говорит по-французски совсем легко и с должной скоростью. Ким просил ее вести с присутствующими любезную беседу – этим, собственно, она и должна была бы заниматься, но из этого ничего не получалось.

– Я им совершенно не интересна, – сообщила она ему. – Да с какой стати им мной интересоваться?

– А вы заинтересуйте их собой.

Но их интересовал только Ким. Ну еще бы.

А он, словно прочитав ее мысли, счел нужным пояснить – словно она нуждалась в каких-то пояснениях:

– Конечно, у меня есть деньги. Зато вы вполне могли бы превратиться в такую красавицу, что обрели бы ничуть не меньшую притягательную силу.

Подумав несколько секунд, Софи решительно возразила:

– Во-первых, в красавицу я никогда не превращусь. А во-вторых, не думаю, что красота более могущественна, чем деньги.

Он одарил ее одной из своих особенных улыбок.

– Все зависит от того, что вы считаете красотой. И от того, действительно ли вы хотите стать красавицей. Ибо, только став ею, вы поймете, в чем ваша сила.

Среди приглашенных на этот вернисаж был и Уолт. Софи он объяснил свое присутствие так: «Если твой отец – заметная фигура в данном бизнесе, получить или выпросить такое приглашение ничего не стоит». Он то и дело подходил к ней сзади и шепотом сообщал, что «стоит на стреме».

– Он когда-нибудь оставляет вас в покое? – с явным раздражением спросил Ким.

– Просто мы с ним друзья, – пожала плечами Софи.

Когда она вернулась в свою каморку в Марэ, то все еще чувствовала во рту вкус шампанского и канапе с копченой лососиной, а на коже божественный аромат драгоценного мыла из дамской комнаты.

Во второй раз Ким повел ее на обед, который давала герцогиня Оверни. Софи надела розовое платье, а волосы зачесала наверх.

– Это был скорее банкет, – рассказывала она Хетти по телефону. – Представь только: десять перемен блюд!

– Не может быть!

Да, десять перемен, канделябры величиной с кафедральный собор, серебро, хрусталь и дивные цветочные композиции. А на закуску был musicale[73], с которого, как заметила Софи, большинство гостей-мужчин попросту сбежали. «Возможно, – сказал Гектор де ла Кроше, – каждого ждет une cocotte[74]…

Слава богу, что там оказался Гектор со своей склонностью к скандалам и философии. И со своим прозаичным отношением к сексу.

– Теперь, – рассказывал он Софи, – когда бордели закрыты, женщины действуют иначе. А в былые времена можно было, скажем, зайти в заведение типа «Мэзон де Насьон», где помещения как бы представляли различные страны. Например, одну ночь проводишь в Австрии, а следующую – в Италии. А если вам нравилось ездить по железной дороге, то там имелась комната, устроенная в точности как железнодорожное купе, и если, занимаясь делом, вам нравилось время от времени поглядывать в окно, то вы могли полюбоваться как бы пролетавшими мимо сельскими пейзажами. Да, в былые времена можно было выбрать обстановку на любой вкус.

Гектор был одновременно задумчив и экспансивен.

– Это же просто момент везения – то, на какой стороне одеяла вы приземлились, – уверял он Кима и Софи. – Некоторые из тех grandes cocottes отлично могли бы сыграть роль королев и vice versa. – Он так тяжко вздохнул, словно хотел вместе с воздухом выпустить из души ностальгию по тем временам. – Я вам рассказывал об одной красавице, la Belle Otero? Она была дочерью цыгана. Миллионы раз ложилась на спину, но все заработанное проигрывала в карты. У нее был немецкий любовник, который обычно заманивал ее в постель с помощью какого-нибудь дорогого украшения. Но… – Гектор пожал плечами, – умерла она в нищете и не так давно.

– Значит, бриллианты все-таки не всегда являются лучшими друзьями девушек, – сказал Ким.

– Если бы она за них цеплялась, – возразила Софи, обнаружив, что вполне может ему противоречить, – они бы и ей стали лучшими друзьями.

Гектор засмеялся.

– Совершенно верно, ma cherie. Мне нравится ваш разумный подход. – И, стоило Киму отойти на минутку, наклонился и спросил у нее на ушко: – Он уже стал вашим любовником?

Софи даже слегка шарахнулась от него и резко бросила:

– Нет. У нас совсем не такие отношения.

– А ваше платье говорит об обратном.

Она вдруг почувствовала себя ужасно неуютно.

– Пожалуйста, не надо, не продолжайте.

Для Гектора эта жизнь была слишком привычной, а о ней, Софи, он знал так мало, что вряд ли его по-настоящему заботило, не обидел ли он ее.

– В таком случае, – посоветовал он, – вы должны прокладывать себе путь с помощью иных средств. И не обращать внимания на то, что будут о вас говорить.

И он пошел от нее прочь, словно растворившись в мерцании множества свечей.

И сразу же она почувствовала, как Ким берет ее под локоток и влечет к кофейному столику.

– Пойдем, с тобой многие хотят познакомиться.

Таких людей на этот раз и впрямь оказалось довольно много, причем неглупых и весьма любознательных, задававших бесконечное количество вопросов. Наманикюренные ноготки женщин цокали по запотевшим бокалам. От мужчин сильно пахло кремом после бритья и сигаретным дымом.

После приема Ким подвез Софи домой, но велел шоферу остановиться у реки и сказал:

– Нам просто необходимо прогуляться. Прогуляться и выдохнуть из легких вонь денег и шампанского.

– Но вы ведь любите деньги.

– Люблю. Очень даже люблю. Но как только они у тебя появляются, приходится быть очень осторожным, чтобы твоя жизнь не превратилась в сплошную скуку. И ты сам от этого до смерти не заскучал.

Она просто представить себе такого не могла, и ее искренне удивила его внезапно проявившаяся меланхолия.

– Разве вы чем-то недовольны? Вы ведь так много имеете.

– Вот именно. Я имею много. Некоторые хотят иметь семью, другие – власть, третьи жаждут денег, как и я, например, чтобы благодаря деньгам получить все то, что я сейчас имею.

– Ну, значит все хорошо? – сказала Софи.

И вспомнила Элис и Осберта. У них никогда ничего не было, кроме нужды, с которой приходилось как-то мириться. Они были вынуждены строить жизнь буквально на пустом месте. И безумным образом весьма ловко превращали необходимость питаться «Спамом», а не великолепными мясными пирогами «Фрей Бентос» в некую философию сознательного желания принести себя в жертву Богу. (По крайней мере, Осберт уж точно.)

Ким подошел совсем близко к реке.

– Нет, – сказал он. – Всегда плохо пережить собственный оптимизм. Или почувствовать, что в тебе иссякло стремление к успеху, – сказал он. – Когда-нибудь это случится и со мной. И тогда придется поставить точку.

– Но ведь это, по меньшей мере, странно! – воскликнула Софи, не желая с ним соглашаться. Ее даже слегка раздражало столь небрежное отношение к собственной жизни. – Если у вас есть все, значит, есть и долг любить то, что у вас есть. Даже если вы уже оказались в инвалидном кресле.

– Ах, какая детская пылкость! – И он снова взял ее под локоть, подталкивая к воде. – Взгляните.

Она была просто вынуждена это сделать. В темной воде отражались бесчисленные огоньки проезжавших мимо автомобилей и светящиеся окна домов.

– Наверное, было бы совсем неплохо – просто взять и прыгнуть в эту темную воду с моста, – прошелестел у нее над ухом его голос. – Всего несколько неприятных минут и конец.

Она вскинула голову.

– Ни за что не выберу для себя такой вариант! Не имею ни малейшего намерения так поступать.

– Я согласен с вашими словами насчет того, что если у тебя есть почти все на свете, то у тебя есть и долг ценить это и наслаждаться жизнью, пока ты жив. Наслаждаться всем тем, о чем я вам когда-то говорил, помните? Но когда у вас всего этого больше нет, ситуация меняется.

Его меланхолия, похоже, еще усилилась.

Как это глупо, подумала Софи и спросила:

– А от меня-то чего вы хотите?

Под ногами тихонько шипела и булькала вода; сверху до них долетали негромкие голоса прохожих.

Ким не ответил, но она вдруг все поняла – это было словно некое озарение. Ему нужна была ее юность, роскошь тех лет, которых у нее впереди еще так много, а у него осталось так мало.

Да, она его поняла. И еще она поняла, что даже этот богатый человек способен плакать, когда никто его не видит.

– Ну что это вы, Софи, так встревожились? – Он ласково коснулся ее щеки. – Со мной вы в полной безопасности.

Он оказался куда более сложным, чем она предполагала, и совсем не собирался идти напролом. И к сексу с ней он не стремился – по крайней мере, так он сам утверждал. И все же ей казалось, что он хочет обладать ею.

«Господи, а я что тебе говорил? – сказал Уолт. – Этот человек – извращенец. И потом, он на добрых тридцать лет тебя старше!»

Через два дня после того разговора у реки Ким повел Софи в оперу. Их места были в ложе. В антрактах они перекусывали сэндвичами с лобстером, а потом слушали, как искусно Виолетта[75] умирает на руках у своего любовника.

Шофер уже ждал их после спектакля, и Ким велел ему ехать в Марэ.

– Меня некоторое время в Париже не будет, – сказал он и положил на сиденье между ними какой-то конверт.

Конверт был белый, продолговатый, туго набитый и, казалось, смотрел прямо на Софи. Она отвела глаза и уставилась в окно.

– Это вам – пока я не вернусь, – пояснил Ким и прибавил: – Но я непременно спрошу, на что вы эти деньги потратили.

Эти деньги были как бы первым взносом, ибо в данный момент он покупал ее душу. Этакая трансакция, сделка, которая Элис сразу же показалась бы знакомой, поскольку и сама она когда-то согласилась с тем, чтобы ее купили – хотя и за куда меньшую сумму. Впрочем, никаких денег Элис тогда не получила – ей достались только «Спам» и Осберт.

Согласно предлагаемым условиям, Софи должна была носить дорогие шелковые платья и шляпки, в которых она выглядела минимум на тридцать пять. Свое мнение она должна была высказывать лишь в строго определенных рамках и без проблем высиживать за обеденным столом до конца, пока не подадут все десять перемен.

Хотя на самом деле ей хотелось носить легкие туфли без каблуков и черные брючки, как те парижанки, которым еще нет двадцати. Ей хотелось собирать волосы на макушке в «конский хвост», чтобы они свободно болтались под ту бодрую ритмичную музыку, которую она постоянно слышит на улицах, хотелось носить тесные джемперы, туго обтягивающие девичью грудь, хотелось, чтобы душа искрилась, бросала вызов, отвергала. И еще ей очень хотелось прямо на улице есть frites[76] из свернутого фунтиком газетного листа.

– Мистер Атос… – Она заставила себя посмотреть ему прямо в лицо. – Простите, но наша договоренность, к сожалению, мне что-то не по душе.

Он с некоторым удивлением посмотрел на нее и сказал:

– Я предполагал, что это может случиться.

– Но ведь наверняка есть сотни женщин, которые с удовольствием составили бы вам компанию.

– Да, конечно. Но я именно вас попросил об этом.

Они ехали вдоль набережной Тюильри.

Жить во имя некой определенной цели. Обладать независимостью ума и тела. Мысли об этом не давали Софи покоя, рвались наружу в течение всех лет ее жалкого существования в «Дигбиз», а затем в доме священника.

Всегда ли существует столь глубокая пропасть между неким принципом, твердым и четко сформулированным, и его реальным воплощением в жизнь? Должно быть, да, как ей казалось теперь.

Автомобиль, негромко урча, катился по улицам. В его салоне царило молчание. Шофер с профессиональной легкостью тормозил на перекрестках и, переключив скорость, ехал дальше.

Переплетение парижских улиц, по которым они ехали, было ей теперь хорошо знакомо. Деньги? Легко придерживаться принципов, если они у тебя есть.

Содержимого того конверта, вероятно, хватило бы, чтобы оплатить квартиру на год вперед. Спокойствие и самоуверенность – вот что ей сейчас совершенно необходимо. Так и надо сказать ему: «Мистер Атос, у нас с вами какое-то нездоровое партнерство».

– Вам нужен кто-то куда более au fait[77].

Ну вот она все и сказала. Ее злила собственная трусость.

– Согласен, – сказал Ким.

– В таком случае благодарю вас за поистине великолепные вечера, которые мы провели вместе, и надеюсь, что ваша поездка будет удачной.

Услышав это, он улыбнулся. Как-то очень хорошо улыбнулся. По-доброму. Понимающе. Но весьма лукаво.

– И все же я именно вас попросил сопровождать меня, а не кого-то «куда более au fait». Мне нравится ваш облик типичной инженю. Нравится то, что ваши представления о жизни еще не до конца сформировались. И, глядя вперед, я надеялся сделать определенный вклад в ваше воспитание.

В ответ Софи высказалась предельно ясно:

– И я бы, разумеется, прислушивалась к вашим советам. Еще бы. Но никогда не позволила бы вам оказывать влияние на то, во что я верю.

– Так расскажите мне, во что вы верите. – Он улыбнулся и очень мягко сказал: – Вам еще многому нужно научиться, Софи. Кстати, не имеет ли перемена ваших настроений какого-то отношения к той проблеме с «Конькобежцами»?

– И да и нет.

– В таком случае мы определенно должны снова увидеться и все обсудить.

– Вам, возможно, не понравится то, что я на сей счет думаю.

Он повернулся и посмотрел на нее очень внимательно, потом вновь вознаградил ее этакой милостивой, всеобъемлющей улыбкой.

– Да нет, скорее всего, мы с вами в итоге пришли бы к согласию. По-моему, так чаще всего и бывает. Подумайте обо всем хорошенько, пока я буду в отъезде… Знаете, несмотря на то, что я говорил вам прошлым вечером, жизнь все-таки удивительно интересна. В ней есть столь многое – музыка, цвет, вино, чувства. Я ведь всего лишь предлагаю вам возможность как бы сдать себя на какое-то время внаем и чему-то научиться, узнать, чего именно вы хотите в жизни, а заодно и – да-да! – немного развлечься.

Софи не была уверена, но ей показалось, что краешек уха шофера покраснел.

Музыка, цвет, вино, чувства. То, что она не сдаст своих позиций, может стоить ей горьких сожалений.

– Благодарю вас, но мое мнение останется неизменным.

Ким откинулся на спинку сиденья.

– В таком случае мне придется вас отпустить.

И автомобиль остановился как раз напротив дома № 66 по улице Тюрень.

– Прощайте, мистер Атос, – сказала Софи, вылезая из машины. – И спасибо вам за все.

Он наклонился как можно ближе к ней и тихо попросил:

– Передайте Мартену, чтобы связался со мной. Насчет той картины. – И все-таки предпринял последнюю попытку: – По-моему, вы поступаете глупо, Софи.

Потом машина сорвалась с места и вскоре скрылась из глаз. Сжимая в руке сумочку, Софи задрала голову, посмотрела в парижское небо и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

Великое Предприятие вновь полностью вернулось под ее контроль.

Она записала в дневнике: «Неужели можно продать душу за пару туфель на высоком каблуке и дурацкое розовое платье без рукавов из противной мнущейся материи? (Хотя за квартиру все равно платить нужно!) А все для того, чтобы проложить себе путь – через роскошные, душистые, устланные мягкими коврами бутики – в то общество, где говорят преимущественно о деньгах и кокотках, где искусство – это предмет купли-продажи, где всякий миллионер – король».

– Итак, все кончено, – сообщила она Уолту. – Жаль, но не очень.

– Вот и хорошо. А то ты чуть не превратилась в складную вешалку для той одежды, которую он тебе выберет. – Уолт шутил, но улыбка его оставалась холодной. – Одна уступка всегда тянет за собой другую.

– Ты еще слишком молод, чтобы быть настолько циничным.

– Поверь, я отнюдь не циник. Просто ты стала неким его проектом. Вроде нового фена для волос.

Софи расхохоталась.

Чтобы отметить ее «бегство из гарема», они с Уолтом решили совершить прогулку на Левый берег в кафе «Chez Francis»[78]. Теперь куда лучше разбиравшаяся в том, как следует себя вести и как одеваться при посещении различных слоев парижского общества, Софи надела свою старую юбку и джемпер, подаренный Хетти (и чересчур теплый для лета), а под него бюстгальтер с острыми плотными чашечками (тоже подаренный Хетти). Такое ощущение, словно она собиралась заново пройти крещение. И вот что удивительно: на этот раз даже в этом неудобном бюстгальтере она чувствовала себя нормально и могла свободно дышать, несмотря на то, что грудь у нее приобрела вполне достойные размеры. В общем, она теперь чувствовала себя совершенно иначе. И на душе у нее было легко.

Уолт, разумеется, опаздывал, и Софи, придя в кафе первой, выбрала столик в дальнем конце зала, о чем вскоре пожалела, поскольку весь сигаретный дым скапливался именно там. Но ни сил, ни настроения куда-то перемещаться не было, и, чтобы себя утешить, она попросила принести ей citron presse[79].

– Ты представь, как забавно, – сказал Уолт, присаживаясь за столик и положив перед Софи белую камелию, – эти камелии на улице продавала женщина, которая выглядела очень больной. Ну, прямо «Травиата».

– Я слушала эту оперу в театре.

И Уолт принялся рассказывать ей, что цветок камелии ассоциируется прежде всего с Мари Дюплесси, прекрасной куртизанкой (сюжет оперы основан на ее жизнеописании), умершей от туберкулеза, когда ей было всего двадцать три года. А потом, яростно жестикулируя, воскликнул:

– В этом же весь Париж! Или даже все французы! Когда Дюплесси умирала, одну ее руку сжимал в своих руках муж, а другую – любовник. Хотя и вон те горячие интеллектуалы – это тоже Париж, – и Уолт указал Софи на двух французов, разглагольствовавших о чем-то в окружении девиц.

Один был довольно маленького роста, второй – стройный и мускулистый. Ни тот ни другой галстука, разумеется, не носили, и у обоих пальцы были желтые от никотина. Все девицы были одеты, как в униформу, в черные брюки и туфли без каблуков.

А есть ли какая-то особая разница между этими «горячими интеллектуалами» (которые выглядели, если честно, не слишком аппетитно), окруженными юными девицами с модной у молодежи прической «конский хвост», и теми пожилыми вальяжными мужчинами, которых Софи столько раз видела на палубе роскошных яхт в обществе светских красоток в купальных костюмах?

Софи погладила лист камелии. Он был такой гладкий, блестящий. Какая же короткая жизнь была отпущена этой Мари Дюплесси!

– Нет, все-таки это чересчур – умереть в двадцать три года! Моя мама, по крайней мере, хоть до тридцати дотянуть сумела. – Она ущипнула листок. – Не знаю, правда, сколько лет было моему отцу, когда он погиб.

– Все еще не знаешь, – подсказал Уолт.

Затем разговор зашел о «Галерее Мартен» и о будущем Уолта.

– Вынужден признаться, Софи, – сказал он с явным огорчением и совершенно для него не характерным смущением, – что мой старик решил вышвырнуть меня из Парижа. Наш с ним разговор не получился, он взбрыкнул, так что я, вполне возможно, скоро уеду.

– Уолт, нет!

Он пожал плечами.

– Расплата грядет. – Он заказал абсент. – Расплата никогда не заставит себя ждать.

Софи представила, как отвратительное лакричное пойло распространяется по его кровеносным сосудам, и воспротивилась:

– Ни к чему тебе этот абсент! Еще слишком рано напиваться.

– Абсент – это Париж, Софи. А меня вот-вот отсюда вышлют и заставят стать, наконец, взрослым. И я прекрасно понимаю, что это в конце концов произойдет.

Софи вдруг почувствовала, как в плечо ей больно впилась бретелька бюстгальтера.

– Но ты же не сдашься?

Уолт порывисто вздохнул.

– Так ведь семейный кошелек у отца в руках.

– Уолт… – Она смотрела на него во все глаза. Считается, что мужчины должны быть предприимчивыми, деловыми. Способными со всем справиться, все взять в свои руки. И умение мужчины с ранних лет зарабатывать карманные деньги тоже всегда считалось хорошим и правильным. Такая самостоятельность дает основания для больших амбиций. Но что если она же их и ослабляет, как бы растворяя в себе?

– Ну, теперь моя очередь тебя учить и советы давать, – сказала Софи. Уолт только голову склонил в знак согласия. – Первым делом найди работу. Позвони какому-нибудь издателю газеты и скажи, что можешь вести колонку, посвященную еде. При положительном ответе пиши сразу для всех газет, которым нечто подобное требуется. Если это хоть в какой-то степени соответствует тому, чем ты хотел бы заниматься. И если благодаря этому ты сможешь здесь остаться.

– Возможно, ты права…

– Не возможно, а точно!

Она его учит? Но ведь разделение людей на деятельных и бездеятельных проходит отнюдь не по границе между мужским и женским полом.

– Я вовсе не герой, Софи.

– Ты мог бы им стать.

– Скажи это моему отцу. – Его губы изогнула то ли улыбка, то ли гримаса. – Но ты не беспокойся, Софи, у нас с тобой все будет по-прежнему, мы непременно будем поддерживать связь.

Ей хотелось сказать: ты должен пообещать мне, но старые привычки, правила, вбитые в голову с детства, мешали, путая мысли и слова. А в центре была все так же неколебимая установка: «Никогда не показывай, что тебе больно или одиноко, что у тебя сдают нервы!»

Она бы сейчас должна была сказать ему, что хочет быть ему другом до последнего дня своей жизни (как и Хетти). Что она с детства мечтала о таком друге, как он. Что ей страшно повезло, ибо в его лице она встретилась с добротой и полным отсутствием притворства, воплощенными в реальном человеке, посланном ей небесами, и это просто чудо, настоящее чудо…

Но вместо этого она сказала:

– В любом случае надо что-то предпринимать, надо как-то спасаться. Я напишу Хетти и сообщу, что ты можешь вот-вот уехать, хорошо?

Он почему-то не ответил. Потом спросил:

– Ну а ты-то как? Будешь по-прежнему в этой галерее работать?

– Да. Я ведь приехала, чтобы узнать о судьбе моего отца. Так что, конечно, останусь и продолжу поиски.

– И узнаешь в итоге кое-что не только об отце, – сказал Уолт.

Она нахмурилась. Потом сообразила:

– Ты хочешь сказать, что и о себе самой?

– Можно и так сказать.

И ей почему-то сразу стало легче.