Итак, снова в Париж?

Возвращение оказалось не столь волнующим, как предполагала Софи. В Париже стояла жара, туфли ее нестерпимо жали, и улицы, по которым она тащилась со своим чемоданом, почему-то показались ей на редкость узкими и неприветливыми.

В ее комнате все было покрыто толстым слоем пыли, а шум, доносившийся из окон компании «Weber Metaux», казался каким-то особенно вездесущим и надоедливым. Довольно долго Софи просто сидела на кровати, размышляя о различных формах заработка и различных доходах. Она пыталась понять, в чем же все-таки заключается ее нынешняя работа.

Собственно, подобным анализом она много раз занималась и в доме преподобного Нокса.

А еще она думала о роскоши. И о том, какое удовольствие эта роскошь может доставить.

В конце концов она заставила себя встать, пойти к телефонной будке и позвонить в Бюро по поиску, Рафу Морису. Это показалось ей наиболее естественным на данный момент поступком. Но мадемуазель Аксель сообщила, что месье Морис уехал по делам. И Софи послышалась в ее голосе определенная враждебность.

Кристиан Мартен приветствовал ее возвращение кивком и выдал сразу несколько заданий, которые, естественно, нужно было сделать vite, то есть быстро. Уолт сунулся в подвал, сказал: «Привет!» и исчез.

Рассказав Хетти насчет предложения Кима Атоса, Софи спросила:

– Ну и что ты на сей счет думаешь?

– А ты уверена, что он попросту не положил на тебя глаз? Как насчет примитивных мужских инстинктов? Может, он хочет сделать тебя своей наложницей и держать на яхте, как в плену? Будет плавать с тобой вокруг света, нигде даже не причаливая?

– Нет, мне так не кажется.

– И у вас не было никакого секса?

– Никакого.

Последовала пауза, в течение которой обе пытались, основываясь на собственном ограниченном опыте, уяснить, является ли жизнеспособным предположение Хетти.

Потом откуда-то издалека вновь донесся голос Хетти:

– Как там поживает твоя сберкнижка?

Софи поморщилась.

– Она совершенно истощена.

– В том-то и дело! – сказала Хетти тоном практичной женщины. – А тебе не кажется, что ты вполне могла бы прилично подзаработать благодаря предложению этого Атоса? Лишние деньги тебе совсем не помешали бы, если ты действительно хочешь продолжать поиски отца.

– Хет… – Софи охватила легкая паника. – А что если он возьмет и переменит свое решение не спать со мной?

– Ничего, бывают вещи и похуже, – сказала Хетти.

Софи даже показалось, что она ее неправильно расслышала.

– Похуже?

– Например, моя жизнь, – бодро заявила Хетти, и голос ее сорвался.

– Слава богу, ты вернулась! – сказал Уолт, когда они наконец-то встретились по-настоящему. – Скажи ты все та же Софи, которая отсюда уехала?

– Если честно, нет. Меня совершенно развратила великосветская жизнь.

Они сидели в одном «очень милом ресторанчике», который Уолт «открыл для себя» на Монмартре.

– Мне так нужны твои свежие, неиспорченные вкусовые рецепторы, – сказал он, – потому что сегодня мы будем есть рыбу racasse, и я хочу получить от тебя совершенно непредвзятое мнение о ней. – Он внимательно посмотрел на Софи. – А знаешь, тебе всегда следует убирать волосы с лица. И перестать прятаться под этими твоими патлами…

Софи предположила, что под «патлами» он имел в виду ее отросшую челку.

«Очень милый ресторанчик» действительно поправил ей настроение, и в итоге она выложила Уолту все насчет предложения Кима Атоса.

Он некоторое время изучал рыбу у себя на тарелке, потом сказал:

– По-моему, если еще посолить и добавить приправ, было бы лучше. – Он сунул в рот довольно большой кусок, прожевал и сообщил: – Нет, пожалуй, и так отлично. – И сразу же без паузы продолжил: – Мне кажется, предложение этого типа дурно пахнет, и мне придется все время за тобой присматривать. У него определенно есть на тебя виды, Софи. Он просто заманивает тебя в сеть.

Однако Ким Атос сказал, что никаких видов на нее не имеет, и она ему поверила. И все же, когда она начинала прокручивать в памяти все то, чем он себя окружил – роскошные ванные комнаты, льняные простыни, картины, вино, изысканная еда, светловолосые амазонки в бело-зеленой форме, – в душе ее пробуждались сомнения. Все это явно свидетельствовало о его желании и умении доставить себе удовольствие.

Так что, возможно, Уолт прав.

– Я тебя обожаю, Уолт, – сказала она, и это была чистая правда. – А как ты собираешься жить дальше? Как же твои будущие книги о еде?

– Через месяц приезжает мой отец. И я собираюсь поговорить с ним как мужчина с мужчиной. И все ему сказать. Честно. Прямо. Твердо.

– Надеюсь, после вашего разговора по душам с ним не случится инфаркт или инсульт.

– Не говори так.

Крупинка крупной соли обожгла Софи губу. Она аккуратно ее сняла и сказала:

– В Париже… – и ей показалось, что она произносит некую магическую мантру. – В Париже все возможно. И он, конечно же, прислушается к тебе.

Уолт с надеждой на нее глянул. Ах ты, мой милый дурачок!

Потом вдруг посерьезнел и некоторое время тупо пялился в тарелку, а потом попросил:

– Расскажи мне о Хетти.

– Ага!

Ревность – это копье с зазубренным острием, специально предназначенным для того, чтобы, попав в самое уязвимое место, разорвать его в клочья. Теперь Софи все стало ясно. Хетти и Уолт как-то очень быстро обнаружили друг в друге нечто такое, чего не находили в Софи.

Потребовалось лишь слегка сместить фокус, чтобы вернуться к старой привычке своего детства – заставить себя не обращать внимания на унизительные, ранящие душу слова «А ты не считаешься!».

Но. Но. Но она же любит Хетти! И Уолту непременно следует узнать, какая у Хетти чудесная душа. Какая она добрая. Мужественная. Верная. (Нет, Софи не станет упоминать о том ужасе, который произошел с ее волосами.) Как она всегда стремилась к хорошей, благополучной жизни. Как много раз спасала Софи от отчаяния.

– Но только рассказывай подробно, – потребовал Уолт и все время переспрашивал. А Хетти что на это сказала? Что ее так взбесило? Какое кушанье ей нравится больше всего? (На этот вопрос нужно было отвечать особенно осторожно, поскольку ответ мог иметь жизненно важное значение). Что они за ужасные люди, эти ее родители?

Не упоминала ли Хетти о нем – хотя бы чисто случайно?

– Упоминала, – тут же сказала Софи, удивляясь, что столь короткий ответ способен вызвать такую бурю восторга.

– А что это за тип… ну, ее муж? Тот, что запирает ее в своем ужасном доме и требует, чтобы ему на обед непременно подавали «коричневый суп»[66], а об оливковом масле никогда даже не слышал? – Уолт схватил зубочистку и сломал ее пополам. – Почему она вообще за него вышла?

– От нее ожидали именно этого. Девушкам с таким происхождением, как у Хетти, весьма сложно отстаивать собственную независимость. Так уж сложилось.

Одна эмоция на лице Уолта сменяла другую.

– Но ты должна спасти ее от столь ужасной участи!

Ах, мой дорогой Уолт…

В голову Софи неуверенно прокралась некая мысль. Не слишком хорошая. А на самом деле, просто постыдная.

А разве не мог бы Уолт, у которого есть и вполне конкретные планы и почти наверняка достаточно денег, стать некой альтернативой Джонно? Да, именно этот Уолт, которому самой судьбой предопределена вполне комфортабельная жизнь (с пылесосом, стиральной машиной, роскошным балконом и собственной машиной на подъездной дорожке), например, в Бостоне, где он в итоге станет этаким успешным философом-кулинаром, известным знатоком кухонь всех народов мира. Любая женщина, согласившаяся разделить с Уолтом жизнь, будет почти все свое время проводить на кухне, деля с ним восторги и секреты приготовления различных кушаний. Вспоминая Париж. И понимая, что главная тайна того великолепного впечатления, которое на всех производит изысканная французская кухня, состоит в ее свойствах хамелеона. «О да, – будет говорить эта женщина, когда они усядутся за изящно сервированный стол и будут есть loup de mer[67], нашпигованную фенхелем, – во французской кухне бесконечное множество раз могут быть соединены и переосмыслены основные темы всемирной кулинарии».

– Уолт, а ты не хочешь рассмотреть иную возможность…

Он положил нож и вилку.

– Ты что, меня забалтываешь?

Такая приятная, волшебно спокойная жизнь…

– Да, пожалуй.

Если бы ей по-настоящему захотелось обрести эту, только что выдуманную, замечательно комфортную жизнь, если бы она дала полную волю своей яростной и эгоистичной энергии, то запросто убрала бы Хетти со своего пути еще в самом начале.

И ей не нужно было бы никого принимать во внимание, не говоря уж о самой Хетти, ее любимой подруге.

Однако подобное решение шло бы полностью вразрез с установленным ею принципом личной независимости.

А Уолт уже улыбался, забавляясь с салфеткой.

– Нет, Уолт, на самом деле я вовсе тебя не забалтываю, – вдруг сказала она.

– Ни чуточки?

Она покачала головой.

«Вспомни об альтруизме», – сказала она себе. О необходимости поддерживать некое равновесие между желанием спустить страсти с поводка и необходимостью служить этим страстям. Вспомни, скольким ты обязана Хетти, ее безграничной щедрости, всегда обернутой в некую милую и смешную обертку. Вспомни, какими прелестными еще совсем недавно были вьющиеся волосы Хетти. Вспомни, что именно она всегда стремилась к чему-то истинному, правдивому, пытаясь изо всех сил сопротивляться воле родителей и тем традициям, в которых были воспитаны бесчисленные поколения покорных и послушных английских женщин.

И перед глазами у Софи возникло любимое лицо Хетти. Она глубоко вздохнула и сказала:

– Это ведь не я должна спасать Хетти.

Сидевший напротив Уолт предупреждающе сдвинул брови – больше ни слова! – но не выдержал, и на лице его вновь засияла улыбка. Догадался? И Софи уверенно повторила:

– Это ведь не я должна спасать Хетти. Не правда ли, Уолт?

Ким Атос, должно быть, еще с Корфу позвонил Кристиану Мартену и сообщил, что у Софи возникла некая обеспокоенность относительно документации «Конькобежцев».

Кристиан загнал Софи в угол, когда она упаковывала очередную купленную картину.

– Тебе, черт побери, полагалось всего лишь выполнить функции курьера! О чем ты только думала? Заключить договор на подобную сумму всегда чрезвычайно сложно. И чей-то болтливый язык может с легкостью все испортить.

– Просто это имя нигде в документах не упоминается, вот я и решила, что обязана уведомить об этом покупателя. По-моему, это еврейское имя, – прибавила она.

– В документах все это было учтено, как и при всех сделках, заключаемых нашей галереей. Но тебя оформление документов никак не касается. Ты еще не доросла до того, чтобы задавать вопросы и уж тем более вступать в дискуссии с клиентом. Знай свое место и не суй нос в дела, которые выше твоего понимания!

– Но имя-то там было написано.

Мартен в гневе стукнул дрожащей рукой по упаковочному столу.

– Это имя не имеет никакого значения, поняла?

Не имеет значения?

Он еще что-то говорил. Рот его то открывался, то закрывался. А левая рука дрожала все сильней – верный признак с трудом сдерживаемого бешенства.

А Софи, слушая и не слушая его, думала, не он ли тот человек, что сражался вместе с ее отцом, а потом, возможно, казнил некого collabo.

Вытащив тщательно завернутую картину в коридор, Эмиль, согласно инструкции, закрепил ее ремнями в упаковочной клети и потащил к лифту.

– Усвой раз и навсегда, – донесся до Софи голос Мартена, – ты не имеешь никакого права обсуждать с клиентом ту или иную сделку. И все свои вопросы ты обязана адресовать мне. Всегда.

– Месье…

– Ты хочешь продолжать здесь работать или нет?

– Да… хочу.

Она действительно этого хотела. Хотела остаться в этом здании, которое, казалось, пытается о чем-то ей рассказать. Хотела стать частью этой галереи, хотела изучать живопись.

Кристиан Мартен возвышался над ней, разгневанный, но, как всегда, выглядевший безупречно. И все же она вдруг почувствовала в нем некоторую растерянность. Словно она невольно загнала его в угол своими вопросами. Словно нечаянно задела в его душе некий застарелый осколок, причиняющий острую боль.

Ощущение было немного пугающим, и Софи почувствовала себя неуверенно. Но все же спросила:

– Месье Мартен, а во время войны у вас уже была эта галерея?

– А что? – Он явно терял терпение.

– Просто… тогда, наверно, трудно было заниматься этим бизнесом.

– В войну эта галерея принадлежала другому человеку. – Ответ был ну очень осторожный.

Софи внутренне вздрогнула, но изо всех сил постаралась скрыть свое волнение. Ей казалось, что она, балансируя на кочках и камнях, пытается перебраться через некий опасный болотистый участок – вроде предательских заливных лугов и болот Пойнсдина, – чтобы раздобыть невероятно важную и волнующую информацию.

И теперь ради получения этой информации ей все-таки придется пойти на конфронтацию с Кристианом Мартеном. Ведь она сама все это затеяла, сама захотела найти следы своего отца. Вот и должна прямо спросить у Мартена: «Вы знали моего отца? Вы знаете, кто его убил?»

«Будьте осторожны», – предупредил ее Раф.

Если она сейчас задаст эти вопросы, ей, вполне возможно, придется тут же покинуть галерею и все начинать сначала. Ибо это, может быть, обозначит конец тех поисков, которые она едва успела начать.

Очень даже вероятно. И Софи решила перепрыгнуть с неустойчивой болотной кочки на твердую землю.

– Месье Мартен, а разве не было бы лучше… – Она глубоко вздохнула, собираясь с силами. – Разве не было бы лучше, если б я хоть что-то знала о тех картинах, которые сопровождаю к покупателю?

Как ни странно, но от ее вопроса гнев его, похоже, улегся, и он без злобы, хотя и несколько раздраженно пробормотал:

– Ох уж эти les femmes! Les jeunes femmes![68] Вы что, мадемуазель, феминистка?

– Да, месье Мартен, феминистка.

– Лучше бы ты замуж вышла да детей рожала!

Когда-то в давние времена – если верить Рафу, примерно, когда она, Софи, появилась на свет, – этот человек состоял в банде, нет, в группе молодых патриотов, которые с оружием в руках вышли на улицы Парижа, чтобы защитить свой город, оккупированный немцами. Он был участником Сопротивления и сражался вместе с другими его участниками, мужчинами, женщинами и детьми. Видимо, тогда он был открыт новым идеям. И, наверное, вместе с другими пил на Левом берегу «монако», отвратительную смесь пива и гренадина, у которой даже название звучит неприятно. Возможно, он даже джазом тогда увлекался – un veritable zazou[69] – и посещал «Кафе де Клюни» или «Ле Пти Q»?

А что теперь? Теперь перед ней был очень занятой, очень усталый и очень раздраженный немолодой человек. Тщательно одетый, в отлично вычищенных туфлях. У него в порядке все документы, все записи аккуратно ведутся (если не считать отсутствия в провенансе проданной картины некого еврейского имени), все двери в потайные комнаты крепко заперты. Все окна в галерее промыты до блеска. Нигде ни пылинки.

И Софи вдруг подумала: а что если война оказалась способна притупить любые его амбиции, убить всякое желание экспериментировать? Война запретила ему спускать с крючка собственные страсти и заставила жить скучной, размеренной жизнью. Глядя на Мартена, было трудно представить, что некогда в его душе так ярко пылала пламенная жажда свободы и действия.

Впрочем, настроение его резко переменилось, когда Софи сообщила ему о том, какое предложение сделал ей Ким Атос. Она мгновенно почувствовала, что снова оказалась в фаворе.

– А что, это может пойти нам на пользу, – сказал он. – Вот тогда ты действительно сумеешь помочь нашему бизнесу. В общем, ты это предложение прими и держи ушки на макушке, а глаза открытыми, стараясь высмотреть потенциальных клиентов.

После этого разговора Софи с новой силой принялась тормошить Уолта.

– Скажи, ведь наша галерея в выпускаемых ей буклетах уверяет потенциальных покупателей, что ведет честную, ясную как день политику. Это действительно так?

– Может, и так. А может, и нет.

Во время этого разговора они находились в подвале, и Уолт бездельничал – «Извини, но я, к сожалению, действительно абсолютно безрукий…» – и наблюдал, как ловко Софи упаковывает изысканный натюрморт «Интерьер в Раматюэле», на котором было изображено открытое окно, турецкий ковер, небрежно брошенный на стол, и ваза с пионами.

– Куда это отправят? – спросил он.

– В Марсель. Там она будет выглядеть лучше всего. Там свет подходящий.

– Значит, ты у нас теперь эксперт? А ты хорошо знаешь Марсель?

Она только усмехнулась.

– Ответ тебе известен.

После работы Софи проверила, сколько у нее денег в кошельке. Их оказалось не очень-то много, но вполне достаточно, и она предложила:

– Уолт, давай погуляем в Люксембургском саду, а? Я даже могу угостить тебя мороженым или кофе. – Он колебался, и она обняла его за плечи. – Ты вспомни, сколько художников этот сад писали!

– И когда только до тебя дойдет, – сердито сказал он, – что живопись мне абсолютно безразлична!

Дорожки в Люксембургском саду были уже по-летнему сухими и пыльными. В Париже довольно давно не было дождей, даже листья начали опадать в знак протеста.

Уолт и Софи медленно брели по одной дорожке, потом свернули на другую. Вокруг них стайками носились дети. Время от времени раздавался громкий крик мамаши или няньки, а то и обеих сразу, и голоса их дрожали от беспокойства за драгоценное чадо: «Не исчезай из виду!» Группа музыкантов в жалкой одежонке исполняла печальные французские шансоны.

– Итак, сегодня я выполняю функции резонатора, – констатировал Уолт. – О чем будем говорить?

– О «Конькобежцах».

– Я так и думал. Тут явно был дальний прицел. Скажи, а в тех документах, которые представили Атосу, было указано, кто продал галерее эту картину?

Софи порылась в памяти. Картина была написана в Аахене, затем мюнхенская галерея, в собственности которой она находилась, продала ее семейству Абрамс, и в 1925 году «Конькобежцы» оказались в Париже. Далее никаких сведений не имелось – если бы вдруг возникли вопросы, было бы легко объяснить все сложными военными условиями.

Когда солнце повисло над западным краем города, Уолт и Софи уселись на чугунную скамью и, прихлебывая крепчайший кофе, стали говорить о минувшей войне. О войне в Париже. О войне, давно минувшей, но все еще заметно чувствовавшейся здесь повсюду. Казалось, Париж тогда был накрыт огромной темной радиоактивной тенью. Голод, разрушенные дома, распределение продуктов по карточкам. Вывезенное из города еврейское население. Достаточно вспомнить ужасы массовых облав и то, что творилось на Vel d’Hiv[70]. В результате густо населенное евреями Марэ было практически опустошено, и на поверхность словно из недр подземного мира вынырнули предатели, лжецы и убийцы, и каждый требовал свой кусок мяса. Чуть позже сформировалось Сопротивление, объединившее всех – коммунистов, социалистов, роялистов и реалистов. Его участники, вынужденные прятаться в переулках, в лабиринте старинных улиц, в домах с двойными входами-выходами, вели яростную борьбу с оккупантами и с той предательской ситуацией, что сложилась во Франции.

– А среди сопротивленцев преобладали такие люди, как мой отец? – спросила Софи.

Уолт улыбнулся, ласково на нее посмотрел и сказал:

– Если хочешь услышать такой ответ, то да.

Потом они снова вернулись к проблеме с «Конькобежцами».

– Во время войны было множество ограблений. Да и потом тоже. Особенно сильно грабили дома зажиточных евреев. Можешь, кстати, расспросить моего отца, он постоянно получал сведения об этом из-за океана, – с мрачным видом сказал Уолт.

– Значит… значит… и Кристиан Мартен, возможно, имел дело с украденными картинами?

Уолт долго молчал. Вздыхал. Потом сказал:

– Тут нужно говорить осторожно. У меня ведь нет никаких доказательств. Я могу сказать только, что знаю, какого сорта люди работают на этом рынке.

Софи замахала обеими руками.

– Расскажи, расскажи…

– Мир искусства таков, каков он есть, – сказал Уолт. – Абсолютно несентиментальный. Кое-какие его представители вообще считают, что картины важнее, чем люди. И вот они вполне могли указать бойцам Сопротивления, сражавшимся на улицах, какие дома покинуты их прежними владельцами, а ведь мало кто из этих несчастных мог что-то взять с собой. Все их имущество так и оставалось в брошенных домах и квартирах. И вряд ли можно было ожидать, что хозяева когда-либо туда вернутся. Так что грабителей ждала богатая пожива.

«Сколько раз это бывало в мировой истории, – запишет Софи потом в своем дневнике. – С войны всегда следовало возвращаться с достойными трофеями».

Но в тот момент ее преследовала одна, главная мысль.

– Понимаешь, Уолт, мне кажется, что Кристиан вполне мог знать моего отца во время войны. Возможно, они даже вместе сражались на улицах Парижа.

– А что, это вполне возможно.

– Но я не уверена.

– Так ты считаешь это просто сомнительным совпадением или у тебя все же иное мнение?

Она не ответила, а вечером, прощаясь с ней, Уолт вдруг строго на нее посмотрел и сказал:

– Вот ты считаешь, что Мартен мог знать твоего отца, верно? И, возможно, даже сражаться бок о бок с ним. А с самим-то Мартеном ты хоть раз поговорила? Ты бы порасспросила его все-таки.

А ведь Раф давно говорил ей, что разум порой сам ставит препятствия на пути к давно намеченной цели. Она покачала головой.

– Значит, – вздохнул Уолт, – и ты страдаешь той же жалкой слабостью, что и я, Софи Нокс.