Во время поездки на поезде в Бриндизи (она об этом месте никогда даже не слышала) Софи анализировала грустные вздохи Хетти.

Было немного больно, ибо она догадывалась, что могли означать эти вздохи. Вот оно, обоюдоострое лезвие дружбы. Ты принимаешь на себя тяготы и страдания друга, а в итоге сам оказываешься ранен.

Она путешествовала первым классом. Рядом с ней тщательно и профессионально упакованные ехали «Конькобежцы», которых она везла новому владельцу.

– Ты снова за мной следишь, – обвиняющим тоном заявил ей Кристиан Мартен.

– Я просто у вас учусь.

Он нахмурился.

– Может, и так. Если это правда, то приятно узнать, что мои деньги расходуются не зря. Но пока что я тебя отошлю отсюда подальше – в качестве курьера. А потом выбери себе какой-нибудь другой объект, чтобы на него пялиться.

Кристиан объяснил, что человек, купивший «Конькобежцев», предпочитает, чтобы покупки доставляли лично ему и прямо домой. (Поскольку имел место весьма неприятный инцидент, когда на автомобиль службы доставки напали налетчики и угнали его вместе со всем содержимым.) «Ты передашь эту картину из рук в руки только самому Киму Атосу, – наставлял ее Кристиан, а потом с некоторым смущением прибавил: – Даже если тебе для этого придется жизнью пожертвовать».

Кристиан никогда не обсуждал никаких личных особенностей своих клиентов. «Это первое и основное правило ведения дел, если ты, конечно, хочешь успешно их вести». Но Уолт, хорошо знакомый с покупателями картин по работе в галерее своего отца, никаким запретам Кристиана не подчинялся. «Ким Атос – парень хитрый и довольно злобный, к тому же он отлично знает, как заморочить женщине голову, – рассказывал он Софи. – Он владелец фабрики, выпускающей фены для волос и пылесосы, а любая женщина о чем-то подобном мечтает, вот он и делает им такие подарки в красивых коробках и с очень понятными инструкциями. Денег он уже заработал столько, что и не сосчитать. – Уолт даже покраснел от возмущения; он был очень белокожим и вообще краснел чрезвычайно легко, и это его свойство казалось Софи на редкость милым, каким-то детским. – Но при этом беспечность ему совершенно не свойственна. В общем, еще раз предупреждаю: ты его берегись».

Ким Атос действительно оказался очень богат. На этот счет не могло быть никаких сомнений. Когда Софи, сердитая и усталая, прибыла в Милан, ее тут же доставили в такой роскошный отель, что просто дух захватывало – воздушные белоснежные простыни и покрывала, мягчайшие подушки, огромные зеркала…

Портье вкатил в номер ее потрепанный чемоданчик, внес «Конькобежцев», а потом целую вечность устанавливал картину, прислоняя ее к стене и поглядывая через плечо на Софи: мол, оценила ли она его усердие?

Потом он что-то сердито пробормотал себе под нос.

Потом, наконец, отряхнул пыль с рук и принял выжидательную позу.

– Спасибо, – сказала Софи.

Тот взгляд, которым портье ее одарил, свидетельствовал, что отныне в иерархии постояльцев отеля она для него стоит ниже амебы. Дверь за ним закрылась с весьма невежливым стуком.

Софи долго отмокала в великолепной горячей душистой ванне. И это было чудесно. Она восхищалась позолоченными кранами, хрустальными флаконами, фарфоровой мыльницей. Все так элегантно! И лишь тогда до нее дошло, какое упущение она совершила: она ведь так и не дала портье на чай! Она так разозлилась на себя, что даже покраснела.

Уолт специально дал ей немного мелочи «на чаевые во время поездки». (Ему это было совсем нетрудно.) И долго наставлял ее:

Никогда не тащи сама свой багаж.

Не надейся, что в каждой уборной найдется туалетная бумага.

Обязательно дай на чай носильщику. У носильщиков порой больше власти, чем у монархов.

Разгоряченная и встревоженная, Софи выскочила из ванны, вытерлась полотенцем размером с небольшой остров и заказала еду в номер.

Когда еду принесли, она сидела на кровати, сжимая в руке крупную купюру – больше у нее практически ничего с собой не было.

Коридорный даже пошатнулся, с такой силой она затолкнула ему в ладонь эту купюру, и пулей вылетел за дверь.

Ох, черт побери (недавно приобретенный «уолтеризм»), она же совсем позабыла о последнем правиле из списка Уолта: Никогда не давай на чай слишком много. Тебя станут презирать.

Проснувшись утром в теплой постели, отдохнувшая и расслабленная, Софи испытала нечто родственное райскому наслаждению. Невозможно было отрицать, что роскошь порой действует поистине оживляюще и способна утешить и успокоить любую измученную и изодранную в клочья душу (а Софи казалось, что душа ее сейчас как раз в таком состоянии), дочиста ее отмыть, привести в порядок ее огрубевшие края и сделать вновь обаятельной и привлекательной.

И ведь ей потребовалось всего несколько минут, чтобы уже пристраститься к роскоши.

Софи выделили специального охранника, который должен был сопровождать ее весь путь из Милана в Бриндизи. («Не забывай о бандитах», – наставлял ее Уолт.) Охранник оказался не слишком разговорчивым – в случае опознания она вряд ли отметила бы такую его черту, как «веселость» или «доброжелательность», – но Софи его молчание устраивало; больше всего она хотела, чтобы ее оставили в покое и позволили сколько угодно смотреть в окно вагона.

Поднятые паруса высотой, наверное, футов в сто вздымались над яхтой «Элизабетта»; солнце лизало ее борта, и казалось, будто яхта объята пламенем. Созданная мастерством корабелов, она являла собой образец красоты и элегантности. Увидев ее на фоне всей густонаселенной марины Бриндизи, Софи как-то сразу прониклась восхищением. Живописные строения на берегу. Невообразимая синева моря. Большие гладкие крутобокие яхты, каких она никогда раньше не видела. На палубах этих яхт сидели немолодые, покрытые морщинами мужчины с изрядным брюшком, и каждого из них окружал целый рой очень молодых и очень красивых девушек.

Когда Софи поднялась на борт «Элизабетты», ее проводил в отдельную каюту одетый в морскую форму член экипажа, который вполголоса сообщил, что босс с нетерпением ожидает доставки заказа.

Красивые бронзовые ручки, диван с новыми туго набитыми подушками, пара удобных кресел, на сиденьях которых лежали шкуры каких-то явно редких животных, полный всевозможных напитков бар, вделанный в стену… Подобные удобства на борту судна сразу бросались в глаза и заставляли взлететь до предела показатель барометра Сомнительного Вкуса.

«Если бы, – думала Софи, пребывая в легкой истерике, – тот, кому пришло в голову так оборудовать свою яхту, увидел убогую кухню преподобного Нокса, он бы, наверное, упал в обморок».

Две амазонки в зеленых с белым ливреях, откинув назад роскошные светлые волосы, неотлучно находились по правую и левую руку от Кима Атоса. Он оказался меньше ростом и стройнее, чем представляла себе Софи, а его костюм в стиле «кежуал» был скроен и сшит так хорошо, что сделал бы честь и дорогому офисному костюму. Пожалуй, чувствовалось, что это человек непростой, даже скользкий. И очень самоуверенный. Да, это точно. Впрочем, взгляд Софи, уже привыкший подмечать все детали, тут же зацепился за дорогие часы Кима Атоса, которые явно были слишком велики для его хрупкого запястья.

Она передала ему все необходимые документы и провенанс и только собралась передать привет и поздравление с покупкой от Кристиана Мартена, как обе амазонки, дружно шагнув вперед, жестом заставили ее промолчать.

Впрочем, Ким Атос все равно вряд ли стал бы ее слушать. Он как-то странно застыл, притих и напрягся, пока огромный, похожий на медведя матрос по его сигналу распаковал картину. И подобно Венере из волн морских, «Конькобежцы» появились из вороха упаковочных материалов во всем своем шокирующем великолепии. Ким Атос замер перед картиной, словно поклоняясь некому божеству.

И все вокруг примолкли, храня уважительное молчание.

Через некоторое время, правда, Ким снова ожил. Сделал шаг назад, наступив при этом Софи на ногу, и не сумел скрыть своего удивления, вызванного ее присутствием. Но все же извинился, а потом спросил:

– А вы одобряете мой выбор, мисс… э-э-э…?

Одна из амазонок тут же подсказала, заглянув в свой блокнот:

– Нокс.

– Это очень интересная картина, – сказала Софи.

– Но вам она нравится?

Все тут же дружно на нее уставились, и она поняла, что они ждут возможности стать свидетелями ее унижения.

Волна от проплывавшего мимо судна ударила в борт «Элизабетты».

Софи молчала, а Ким Атос все не унимался:

– Вам нравится? Ведь кое-кто наверняка сказал бы, что картина поистине безобразна.

Одна из амазонок заранее усмехнулась, показав неровные зубы, и от этого Софи вдруг сразу приободрилась. Что касается зубов, то этой красотке ох как далеко до Уолта!

– Но разве это не зависит от того, что именно тот или иной человек относит к категориям прекрасного и безобразного? – сказала она. – По-моему, этому художнику просто захотелось запомнить, зафиксировать некий миг, когда душа его пребывала в смятении, охваченная водоворотом чувств. Когда его рука обнимала за талию другое, возможно, любимое, человеческое существо. Может быть, он хотел просто ее утешить. Или испытывал к ней чисто дружеские чувства, не обязательно страсть. В любом случае здесь изображен человеческий контакт такого рода, который никак нельзя счесть безобразным.

Она чувствовала, как упорядочились ее мысли, и испытывала определенный душевный подъем, понимая, что все ее неуверенные и незаконченные умозаключения в итоге выстроились в весьма разумную речь.

Шлепки волн в борта «Элизабетты» становились все слабее.

– Вы правы, это никак не может быть безобразным, – сказал Ким Атос и прибавил: – И вы прекрасно аргументировали свою мысль.

Амазонки уже приготовились сопровождать Софи на причал, но он, встрепенувшись, воскликнул:

– В этом совершенно нет необходимости! Мисс Нокс останется на ланч.

Амазонкам это явно не понравилось. Подобрав с пола останки упаковки, они дружно вышли, синхронно бросив на Софи такие яростные взгляды, словно надеялись этими взглядами ее убить.

– А теперь, – сказал Ким Атос, встав перед картиной и приняв невероятно картинную позу, – я хочу выяснить все насчет вас.

Отель, находившийся рядом с мариной, не был столь роскошным, как тот в Милане (просто удивительно, но оказалось, что достаточно лишь слегка вкусить роскоши, чтобы обрести к ней привычку или хотя бы критическое отношение). Однако и здесь муслиновые занавески так приятно раздувал дневной бриз, что, когда Софи села за стол, она записала в дневнике:

«Ким Атос достаточно богат, чтобы его не беспокоили мысли о том, нравится он кому-то или нет. Этакий скользкий лис, отлично знающий, чего он хочет.

Ни с кем особенно не церемонится, ничто не мешает ему всюду совать свой нос. Он очень любопытен, если не сказать пронырлив».

За ланчем из артишоков и поджаренной на решетке рыбы Ким Атос похвалил ее «отчет» о прожитой жизни.

И все же кое-чему она научилась (понимание этого проявлялось и чувствовалось все чаще): если требование всегда говорить правду в тебя вбивают, можно сказать, с первого дня жизни, то где уж на такой почве расцвести куда более тонкому искусству лжи. Так что увиливать от вопросов она умела не слишком хорошо.

– Ваш отец был французским патриотом?

– Он был, по-моему, просто героем.

– Он погиб во время войны?

– Да.

– И теперь вы разыскиваете его следы?

– Да.

– Вам всегда хотелось его найти?

– Да.

– Как трогательно. – Он снова наполнил ее бокал. – Вам следует непременно найти ответы на все ваши вопросы, хоть это и непросто. А иначе отсутствие этих ответов превратится для вас в настоящую пытку и будет постоянно вас преследовать. Я ведь тоже не имею ни малейшего представления, что случилось с моими родителями. Война всегда оставляет после себя огромные прорехи, которые я, например, стараюсь заполнить всякими красивыми вещами. И картинами. Разумеется, при условии, что провенанс каждой из них будет безупречен. Именно поэтому мне и необходимы люди вроде Кристиана Мартена, которые способны все досконально для меня проверить.

Интересно, думала Софи, сколько фенов нужно сделать и продать, чтобы купить такую яхту, как «Элизабетта»?

– А что вы думаете о вашем… хм… работодателе?

– По-моему, он вполне успешен.

– Да? И часто он продает картины?

– Не знаю. Я вообще знаю еще недостаточно и плохо представляю себе, что считается хорошим уровнем продаж.

– В жизни главное правило, если, конечно, вы хотите преуспеть: никогда не признавайтесь в незнании или невежестве. Во-первых, вы работали в галерее и, стало быть, должны были уже нахвататься кое-каких знаний. Во-вторых, это вообще дурная практика. Лучше было бы ответить мне так: я никогда не комментирую поступки своего начальства. – Он поднял одну бровь. – Кстати, «Конькобежцев» вы упаковывали? Очень профессиональная работа, если честно.

Слышать это было приятно, потому что процесс упаковки оказался весьма мучительным. И не в последнюю очередь потому, что пришлось тщательно изучить состояние рамы, холста, красок и всех ярлыков. А также внимательнейшим образом прочесть все сопроводительные документы, которые она теперь помнила практически наизусть.

Однако, упаковывая картину, она обратила внимание на весьма странную вещь. С обратной стороны картины на нижней планке рамы было черными чернилами написано некое имя: Джошуа Адамс. Это имя ни в одном документе не значилось.

Ким Атос разрезал на тарелке персик и сказал:

– Когда покупаешь картины, приходится быть очень осторожным.

Этот разговор не давал Софи покоя. В итоге уже в гостинице она сняла трубку с телефонного аппарата, стоявшего на прикроватной тумбочке, и попросила ресепшиониста соединить ее с Парижем. (Господи, как же она будет расплачиваться? Ничего, об этом она подумает позже.)

– Алло, – откликнулся Раф после всего лишь пары гудков.

– Это Софи. Софи Морель.

– Да я уж вас узнал. – Голос его звучал добродушно, и было похоже, что он прилично выпил.

– Мне, наверное, не следовало звонить…

– А мне, наверное, не следовало пить столько пива.

– Я сейчас нахожусь у одного нашего клиента в Бриндизи. Он купил у нас картину, и там на обороте указано некое имя, Джошуа Адамс, которое ни разу в сопроводительных документах не упоминается. Как вы думаете, может, эта картина была украдена?

Раф помолчал, потом сказал:

– Вполне возможно.

Утром Софи села в ожидавшее ее такси, чтобы ехать на вокзал, но, к ее удивлению, такси поехало совсем в другую сторону, к причалам, где их уже ждал облаченный в морскую форму член команды «Элизабетты», который сообщил, что Софи нужно срочно вернуться на борт судна.

– Прежде чем вы начнете возражать, – сказал Ким Атос, когда ее проводили в кают-компанию, – сразу же предупреждаю: я уже переговорил с Мартеном и все устроил. Он разрешил вам задержаться здесь и отправиться вместе со мной на Корфу, чтобы помочь мне найти на вилле подходящее место для «Конькобежцев».

Софи молчала, потупившись. Ее злило, что он даже не подумал с ней посоветоваться. Но все же была заинтригована.

Потом услышала собственный голос, услужливо, покорно произносящий: «Да, конечно. Хорошо». (Далеко не самый лучший момент в истории ее Великого Предприятия.)

– Пока вы находитесь на борту, все, что вам может понадобиться, в том числе и ваш багаж, вы сможете найти в отведенной вам каюте, – сказал Ким Атос. – Увидимся за ланчем.

В каюте Софи первым делом пощупала полотенца, целый набор которых имелся в крошечной, но отлично оснащенной ванной. Полотенца были мягкие, красивые, душистые – настоящие тотемы того мира, в котором ей предстояло временно жить. Она посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась: сиротка, нечаянно оказавшаяся на роскошной яхте!

И ей почему-то снова вспомнилась Элис Нокс. Сердце кольнула легкая жалость. Вечно штопаное белье. Единственная воскресная блузка. Жалкая унылая шляпка. Наверно, Элис так никогда и не узнает, какое наслаждение дарит набор таких вот мягких и ослепительно белых полотенец. Или такое вот чудесное душистое мыло.

«Элизабетта» уверенно шла по курсу. Софи выискала на палубе подходящее местечко, где, как ей показалось, она никому мешать не будет, и уютно там устроилась. Ким в белом фланелевом костюме давал шкиперу какие-то короткие указания. Амазонки (очень сердитые) что-то записывали в своих секретарских блокнотах. Море выглядело спокойным, ничуть не угрожающим, его сверкающая гладь, которую рассекала «Элизабетта», действовала на Софи как магнит.

Она представила себя как бы с высоты… вот она сидит на палубе, руки сложены на коленях, глаза прищурены из-за слишком яркого солнечного света; и она вся охвачена желанием впитать в себя и блеск солнца на воде, и плеск волн, и приглушенный шум моторов, и крики какой-то одинокой птицы, похожие на жалобный плач ребенка…

Эти ощущения было бы трудно описать словами. Да и как описать эту неожиданную встречу с южным солнцем, воздухом и морем, благодаря которой она сейчас чувствовала себя такой легкой, почти невесомой, и прозрачной, как тонкий лист бумаги. И совершенно свободной. Словно вынутой из собственного тела и доведенной до состояния, близкого к экстазу. Не религиозному, разумеется. Нет, это был некий совершенно новый опыт, который, как ей казалось, может сильно ее изменить.

Она вспомнила Джонно.

Он бы понял ее чувства, понял бы, какое потрясение она пережила, впервые столкнувшись со столь странной чужой жизнью. Понял бы ее реакцию: смесь нервной дрожи и ликования.

Софи посмотрела на часы. Возможно, Джонно сейчас обходит свои поля. Обдумывает распорядок дел на лето. Прикидывает, оценивает. Потом прокладывает на своем тракторе ровную борозду и возвращается обратно.

А может быть, он сейчас держит на руках своего ребенка…

Сердце ее больно забилось, и чудесные трансцендентальные видения словно растворились, превратились в ничто.

Любовь и утрата переплелись так сложно и так болезненно. Хотя, возможно, жизнь, которую предлагал ей Джонно, действительно для нее не годилась. А может, и сами они друг для друга не годились. Но размышляя о том, что могло бы изо всего этого выйти, Софи сознавала, что ее по-прежнему к нему тянет. Ей не хватало его нежных прикосновений. Не хватало прекрасного ощущения избранности – ведь выбрал-то он именно ее. Не хватало всего того, что они могли бы делать вместе.

А «Элизабетта» все продолжала идти на восток, и вскоре на палубе под крики морских птиц и шипение волн был подан ланч.

Столик, накрытый под навесом, был невелик, но идеально сервирован. Ким Атос, выглядевший в своем белом костюме просто ослепительно, уселся напротив Софи.

– Давайте уберем с нашего общего пути хотя бы одно препятствие. Вы ведь пытаетесь понять, не является ли все это, – он широким жестом как бы разом охватил палубу «Элизабетты», – некой диверсией, имеющей целью уложить вас ко мне в постель.

Ноги Софи непроизвольно дернулись под столом, словно сведенные судорогой. «Хетти, просто представить себе невозможно, как и чем живут эти люди…» Роскошные яхты, секс в качестве темы для разговора за ланчем… Невероятно, зато не соскучишься. Она вдруг подумала, сколь мал ее собственный сексуальный опыт. Как мало она вообще знает о жизни. И как много знает всяких ненужных вещей. (Мелькнула мысль: вот если бы Осберт больше и откровенней говорил о сексе, он, возможно, и не стал бы совершать этих гнусных преступных действий.)

– А разве большинство мужчин и женщин не размышляют на подобные темы, глядя друг на друга?

Как ни странно, он ее замечание не только не отмел – что уже было очень мило с его стороны, – но и согласился с ней.

– Я думаю, вы правы. Но это вовсе не значит, что я немедленно воспользуюсь случаем и наброшусь на вас. – Он выбрал себе креветку. – В данном случае, как и во всех прочих, прямой и честный разговор лучше всего.

Софи осторожно двинулась дальше.

– Я, конечно, несколько разочарована. Но… это было бы попросту непрофессионально.

Похоже, его это позабавило.

– Я не в том положении, чтобы заботиться, насколько что-то профессионально или непрофессионально. – Он больше не улыбался. – Я поднял эту тему только потому, что не хочу, чтобы вы были вынуждены меня избегать. Или лежать ночью без сна и постоянно быть настороже.

– Как это… мило с вашей стороны.

Она испытывала огромное облегчение. И жестокую боль в сведенной судорогой правой икре.

Ким Атос трескуче рассмеялся.

– Не говоря уж о том, что мне всегда приятно общество человека, близкого мне по духу!

Креветки были толстенькими, розовыми, солоноватыми. Софи обильно сдабривала их майонезом, зачерпывая его ложкой из глубокого керамического блюда.

– Майонез просто чудесный, – восхитилась она, и Атос вопросительно приподнял бровь. – Понимаете, в Англии больше в ходу так называемый салатный крем. Но это совсем не то.

– Рад это слышать. А то до меня долетали совсем уж неприятные слухи. – И, заметив ее встревоженный взгляд, он тут же прибавил: – Насчет этого салатного крема. Мы ведь о нем говорили, не так ли?

Вкусная еда, солнце и море должны отвлекать человека от неприятных мыслей, заставляя его думать в совсем ином, более позитивном направлении, делая его добрее.

– Месье Атос… – начала было Софи, но он прервал ее.

– Ваши первые впечатления от новой еды и путешествия на яхте наверняка просто волшебны. Такое бывает нечасто, а с вами, по всей видимости, случилось вообще в первый раз, так что вы должны сосредоточиться на ваших ощущениях. Вы вообще-то хорошо переносите плавание по морю?

– Понятия не имею.

Но оказалось, что ей повезло: плавание она переносила прекрасно. Путешествие заняло не один час, а море в итоге слегка разыгралось. Когда вдали завиднелся остров Корфу, шкипер направил яхту вдоль его побережья, держа курс на Калами-бей.

«Элизабетта», совершая каботажное плавание, огибала многочисленные заливы и пляжи, над которыми на скалистых выступах виднелись дома, словно присевшие там на минутку, чтобы полюбоваться невообразимой морской синевой, или же, наоборот, прячущиеся среди олив и еще каких-то, довольно корявых, деревьев.

Софи, облокотившись о поручни, была просто не в силах оторваться от этих дивных пейзажей. Ким подошел и встал с нею рядом. Она повернулась, внимательно на него посмотрела, чувствуя мускусный запах его крема после бритья, и вдруг спросила:

– Вы грек?

– По приемным родителям, – тут же легко ответил он, но она все же почувствовала, что он насторожился. – А окончательно меня ввел в соблазн этот остров. Здешние люди, местность, история. Это ведь очень важно, знаете ли. Если ты испытываешь к какому-то месту подобную тягу, тогда и оно может кое-чему тебя научить. Его боги как бы окутывают тебя своей заботой и своими чарами.

Однако Софи отчего-то не до конца верила в его искренность и спросила:

– Ну а родом-то вы откуда?

При этом она постоянно чувствовала, как у нее за спиной кружит одна из амазонок.

Его ответ был краток и не очень-то ясен.

– Война разбросала людей по разным местам. Вот и меня она тоже бог знает куда забросила.

С этими словами он удалился, и его место тут же заняла одна из амазонок, буквально пришпилив Софи к поручням.

– У нас не принято задавать мистеру Атосу вопросы на личные темы, – прошипела она. – Он этого не любит.

Эта амазонка была поразительно стройной и гибкой и, похоже, отлично умела держать себя в руках. Но губы у нее были покрыты таким толстым слоем помады, что, когда она говорила, ей с трудом удавалось их разлепить.

Софи всегда казалось, что диктат подобного запрета на некоторые вопросы возможен только в том случае, если у наложившего запрет куча денег. И здесь, похоже, именно такой случай. Но как это все-таки странно! И как красноречиво говорит о многом. Даже сейчас, во второй половине двадцатого века, века разумного и рационального, любой достаточно богатый человек может, оказывается, вести себя подобно средневековому императору.

Амазонка, не сказав больше ни слова, удалилась на нижнюю палубу.

А Софи вернулась к своим наблюдениям и размышлениям. Похоже, Киму Атосу есть, что скрывать. Многие современные властители – скажем, Гитлер, – имели про запас немало тщательно припрятанных ужасов, создавая такой государственный аппарат, при котором любой вопрос грозил опасностью. В России примерно то же самое было при Сталине. Это определенно имело смысл и в том случае, если ты правил царством фенов для волос и пылесосов и желал получать деньги пачками, скрывая при этом любые недостатки своего правления; в такой ситуации всякие вопросы должны были бы быть попросту запрещены.

Но каким невероятно прекрасным, каким потрясающим было сейчас раскинувшееся перед ней море! Как сильно отличалось оно от той серо-зеленой морской глади, к которой она привыкла в Сассексе! Как ярко сверкала эта синяя вода, от которой просто глаз было не оторвать!

Похоже, Софи сейчас подвергалась опасности стать чуточку одержимой этим морем.

Вилла «Атос» была построена на склоне холма и повернута лицом к морю.

С этой стороны дом украшала обширная веранда, как бы сливавшаяся с естественным горным выступом. Многочисленные окна дома тоже по большей части смотрели на море. С севера виллу охраняла небольшая роща олив и кипарисов, в которой была почти незаметна подъездная дорожка. Получалось, что в целом вилла одновременно открыта морю и природным стихиям, но скрыта от нескромных взоров посторонних и любопытствующих.

Домоправительница Серафина проводила Софи в отведенную ей комнату, из окон которой открывался очаровательный вид на море.

– Обращайтесь прямо ко мне, если вам что-нибудь понадобится. С любыми вопросами, – сказала Серафина. – Моя задача сделать так, чтобы вам у нас было удобно и уютно.

Чтобы ей, Софи, было удобно и уютно? Поразительным было само упоминание о подобном комфорте, не говоря уж о том, что кто-то искренне хотел сделать ее пребывание здесь максимально приятным.

Оставшись одна, она немного покружила по комнате, все время принюхиваясь.

Все здесь было душистым – мыло, накрахмаленные простыни, воздух, вливавшийся в окно и напоенный запахами моря и буйной растительности. Кровать была огромная, под пологом из муслина. Ванна имела форму сердца, и Софи точно знала, что описание всего этого заставит Хетти расхохотаться.

Хетти… Хетти давно вернулась в свою преисподнюю. С храброй улыбкой жертвы на устах.

Обед на террасе носил вполне официальный характер. В центре стола стояла ваза с роскошными розами, и были зажжены свечи.

Ким старался изо всех сил, надеясь заставить Софи хоть немного расслабиться. Он рассказывал ей о своих домах в Греции, в Италии, в Париже.

– Я заработал кучу денег, как вы отчасти уже заметили, и трачу их в основном на оформление и украшение своих домов. И для каждого дома подыскиваю правильные картины и правильную мебель. Тоже своего рода охота за сокровищами. – Он криво усмехнулся. – Но одно тянет за собой другое.

– Неужели все ваши дома столь же прекрасны, как этот?

Против подобного вопроса он, похоже, не возражал. Мало того, он, пожалуй, был даже тронут.

– Надеюсь, что да.

Они обсудили «Конькобежцев» и то место на вилле, где он заранее решил повесить картину. Софи невольно выразила некоторое удивление, узнав, что он сразу решил привезти эту картину именно на Корфу.

– Простите, но, по-моему, это совсем не южная картина. Может быть, ей больше подошел бы ваш дом, скажем, в Париже?

Последовала долгая пауза.

– Вы меня, пожалуйста, извините, – поспешила сказать Софи. – Меня ведь предупреждали, чтобы я не задавала вам вопросов. Но это так трудно – мне о столь многом хочется спросить. – Он молчал, и она неуверенно двинулась дальше. – Мне кажется, найти оптимально подходящее для данной картины место – это, наверное, одна из радостей, которые дает обладание ею, разве нет?

Эти рассуждения он проигнорировал.

– Так вы считаете, – сказал он, – что «Конькобежцев» следовало бы повесить…ну, скажем… в комнате, выходящей на север?

И Софи, удивляясь собственному нахальству, твердо сказала:

– Да, я так считаю.

– Понятно.

– Мистер Атос, я должна и еще кое-что вам сказать. Там на раме картины написано какое-то имя, не упоминаемое в сопроводительных документах.

Серафина принесла и поставила на стол десерт – глубокое блюдо с персиками, нарезанными ломтями и смешанными с виноградом и вишнями. Ким придвинул блюдо поближе к Софи и сказал:

– Пусть это вас не тревожит. Все учтено.

– Однако…

Он поднял палец.

– Я же сказал, что все учтено. Угощайтесь.

Он так внимательно наблюдал за ней, что она не выдержала:

– Мистер Атос, я опять что-то не так сделала?

– Нет. Как раз очень многое вы сделали правильно.

Глянув на свою опустевшую тарелку, Софи смущенно заметила:

– Это все так вкусно! Просто восхитительно!

И вдруг поняла, что именно улыбка Атоса и является источником его власти над окружающими – особенно если он одаривает этой улыбкой того, кого приглашает войти в некий магический круг. Ее исходное предположение относительно природы Кима Атоса оказалось неверным. Он отнюдь не был лощеным умным лисом. Этот монарх царства фенов был самой настоящей пантерой.

Виноград, почти черный, с мускусным привкусом, Софи уплетала так, как только позволяли приличия.

– А который из ваших домов для вас основной? – не удержалась она от вопроса.

– Тот, где я в данный момент нахожусь.

А перед тем, как попрощаться и сказать «спокойной ночи», она все же набралась смелости и спросила:

– Могу я узнать, когда мне предстоит вернуться в Париж?

Он аккуратно свернул салфетку и положил ее возле тарелки.

– Вы пробудете здесь неделю, – сказал он, улыбаясь, и на сей раз эта невероятно обаятельная и сильно действующая улыбка светилась даже у него в глазах. – Честно говоря, я просто не представляю, чтобы вы стали против этого возражать.

Софи с наслаждением улеглась в свою роскошную постель, но ее продолжали терзать разные мысли и тревоги. Может ли она доверять этому человеку? Нет ли в столь неожиданно сложившейся ситуации чего-то такого, чего ей следовало бы опасаться?

«А что бы ты, мама, подумала, оказавшись на моем месте?» – мысленно обратилась она к мертвой Камилле.

И вдруг вспомнила Линду. Уж она-то точно навсегда увязла в Пойнсдине, точно забредшая на болота овца. А ведь эта девушка с самого начала знала, чего хочет. И была полностью готова смириться с местными обычаями и традициями. Вот сейчас она наверняка вплывает животом вперед в кухню Хоум-фарм – а потом точно так же будет вплывать туда с младенцем под мышкой, – извлекает из старой духовки пышный пирог, со стуком ставит его на стол и провозглашает: «Пирог готов, угощайтесь!»

Ревность? Да. Хотя, пожалуй, не особенно сильная. Софи уже столько раз все это перемолола про себя. Кухня в Хоум-фарм – это, конечно, место совершенно особенное. Там она всегда обретала прилив новых сил. Но если сопоставить возможность немного пожить на вилле, словно взлетевшей на склон одного из холмов Корфу (да еще и проплыв перед этим по дивному лазурному морю!), с возможностью отскребать на кухне Хоум-фарм противень с прилипшими остатками пирога, то и выбора делать не придется.

Думает ли о ней Джонно? Хоть чуточку? Мечтает ли он, прогуливаясь по берегу реки, чтобы она вновь оказалась рядом? Вспоминает ли ее, когда ходит стрелять уток над болотами? Или когда обшаривает зеленую изгородь в поисках перепачканных, облепленных перьями куриных яиц? Осталась ли в его сердце хоть крошечная память о ней, или даже это Линда сумела вытребовать и запечь в очередной пирог?

Как ни странно, мысли о Сассексе приготовили ей ностальгическую ловушку. Софи вдруг затосковала по запаху подгнившей травы на заливном лугу, по шумному полету утиных стай, по плеску речной волны, по той тропинке на берегу, которую Камилла так часто мерила шагами, по высоким и вечно мокрым спутанным травам и мокрой земле, которая всегда и ко всему ухитрялась прилипнуть, по грудам опавших осенних листьев в лесу…

А потом – Софи в очередной раз поразилась неожиданным скачкам собственных мыслей – она поняла, что, честно говоря, в настоящий момент… неужели это действительно так? … ей вовсе не хочется оказаться нигде, кроме того места, где она сейчас находится.