Сегодня нужно сделать следующее:

Упаковать два пейзажа в рамах из некрашеного дерева; записать все подробно в журнал; навести порядок на рабочем столе наверху, когда Кристиан Мартен удалится на ланч; разобрать и занести в каталог справочные материалы.

Оба пейзажа были третьесортными. Но им повезло, ибо именно это и оказалось самой сильной их стороной, когда речь зашла о цене. За них прямо-таки ухватилась, сочтя их «идеальным свадебным подарком». Купившей их мадам Клод очень не нравилась – и это еще мягко сказано – невеста ее сына. «Но ей все же придется повесить эти картины и каждый день на них смотреть, – с удовольствием сказала мадам Клод. – Ca me plait»[54].

Поверх слоя крафт-бумаги Софи обернула картины, предназначенные будущей невестке мадам Клод, нарядной подарочной бумагой, а сверху, как полагается, прилепила наклейку с именем упаковщицы, своим собственным, и написала: «Желаю удачи. Надеюсь, вы будете счастливы несмотря на это».

Кристиан и Эмиль, с трудом протискиваясь по лестнице вдвоем, спустили вниз какую-то большую картину, и Кристиан, прислонив ее к стене, сказал:

– Смотри, это «Конькобежцы».

Софи, изумленно моргая глазами, некоторое время смотрела на картину.

Поразительно яркие краски. Ослепительные, брызжущие энергией. Явное намерение ниспровергнуть высокомерное отношение к метафорическому искусству, а заодно и к конькобежному спорту, раз уж взята именно эта тема.

В центре группы была фигура мужчины, рукой – рукой ли? – обхватившего талию своей партнерши, из искаженного рта которой явно рвался вопль. Остальные конькобежцы как бы растворялись во вспышках яркого цвета[55].

А Кристиан пояснил:

– Реализм, каким мы его обычно себе представляем, здесь и не ночевал. Скорее художник и другие представители его направления стремятся передать реальность эмоций. Посмотри, вот он катается со своей женой, подругой или, может, с дочерью… и стороннему наблюдателю все это кажется прекрасным. Обрати внимание, как детально выписаны его шарф и коньки. Однако там, внутри круга, настоящий водоворот чувств. Это направление получило название «экспрессионизм», и Гитлер всех его представителей ненавидел.

– И что, это… очень ценная картина? – спросила Софи.

Похоже, у Мартена сегодня было настроение ее просвещать.

– Очень!

Она обвела взглядом множество других картин, хранившихся в подвале. Некоторые были уже упакованы и готовы к отправке.

Оберточная бумага. Крепеж. Молотки и гвозди. Ярлыки.

– В этом запаснике у вас, должно быть, целое состояние, – пробормотала Софи.

– Искусство всегда служило разменной монетой. – Кристиан провел пальцем по раме «Конькобежцев». Он обращается с картиной, как с любимой собакой, подумала Софи. – Картины куда лучше безликих бумажных денег. Смотришь на такое произведение, и оно словно что-то говорит тебе. Картина – такая, например, как эта, – может не нравиться, но нельзя отрицать, что, глядя на нее, видишь, как страдают души тех, кто на ней изображен, так что невольно спрашиваешь себя: Что с ними? Отчего они страдают? Такого острого впечатления ты даже от груды бумажных денег никогда не получишь.

В тот же день Уолт пригласил Софи на ланч и настоял, что платить непременно будет он сам: «У меня денег хватает». Она, собственно, не очень-то и протестовала. Он потащил ее куда-то на дальний конец улицы Тюрень и там втолкнул в какое-то кафе с темными деревянными ставнями. Внутри тоже было темновато, и Уолт тут же ободряюще шепнул: «Ты не пожалеешь».

Но Софи вовсе не собиралась о чем-то жалеть. Чесночный суп оказался просто божественным, а рыбу, похоже, только что выловили из моря. Свежий хлеб тоже был невообразимо вкусным. Короче, Софи понимала, что об ужине ей сегодня беспокоиться не придется.

Ели они в молчании. «Наверное, американцы так привыкли?» – предположила Софи.

Но где-то посреди трапезы Уолт молчание все же нарушил.

– Ты извини, что я все время молчу, но я должен сосредоточиться исключительно на еде. – Он вытащил из кармана блокнот на эластичной пружинке – такие очень любят журналисты – и что-то туда записал. – Такова моя ежедневная обязанность.

Впрочем, оба уплетали кушанья с таким наслаждением, что, вроде бы, никакой обязанностью тут и не пахло.

– Да я, собственно, ничего не имею против, – сказала Софи.

Их знакомство было совсем недолгим, и на первый взгляд могло показаться, что с момента своего появления на свет и до сегодняшнего дня Уолт практически не знал в жизни забот, а кормили его исключительно высококачественными сливками. Но сейчас, поглядывая на него поверх обеденного стола, Софи вдруг подумала: а ведь это, пожалуй, далеко не так.

– Я, похоже, чем-то тебя заинтересовал? – Он сунул блокнот в карман. – Так ведь и ты меня тоже. Ты такая истинная англичанка!

– Я француженка, Уолт. Абсолютная француженка.

Его брови удивленно взлетели вверх.

– О’кей, о’кей. Приму твое слово на веру. Но мне все же кажется, что, если тебя разрезать пополам, в самой сердцевине будет торчать слово «Англия», словно застрявший там камешек.

Она отвернулась.

– Эй! – тут же спохватился он. – Это вовсе не так уж плохо. Быть англичанкой, я хочу сказать.

Очень это плохо или не очень? Да и какое отношение имеет ее национальная принадлежность к тому, что она чувствует? К тому, как сложилась ее жизнь?

– Вообще-то я ни то ни другое.

– О’кей, вообще-то ты морская нимфа, плавающая между Францией и Британией.

Приятная полушутка. Да и обстановка была на редкость приятная. И еда вкусная. И оба рассмеялись, испытывая легкость после замечательного ланча.

Софи осторожно пристроила рыбью кость на краешек тарелки. Ей было видно, как в противоположном конце зала то и дело приоткрывается и закрывается дверь в cabinets. Официант снова наполнил водой кувшин у них на столе.

А ведь эта шутка в какой-то степени означает, что она совершенно свободна и может быть такой, какой хочет сама.

Через какое-то время она все же решилась спросить:

– Скажи, Уолт, а что может заставить дверцу той клетки вдруг распахнуться? И куда в таком случае полетит птичка?

– В том-то все и дело, – сказал он и посмотрел на нее так, словно взвешивал ее возможности. Видимо, он считал, что прямой и открытый характер Софи – это еще не гарантия того, что ей можно доверить тайну или некую важную информацию. Он задумчиво постукивал ложечкой по кофейной чашке, и ей в этих еле различимых звуках слышалось: нет, да, нет.

Да. Он все же решил раскрыть ей свою тайну и сказал:

– Я хочу писать об искусстве кулинарии. В США с едой все о’кей. Мамалыга, оладьи из кукурузной муки и тому подобное. И в каждом штате есть, разумеется, свои особые кушанья. Но ни одно из них не обладает той красотой… да, именно красотой… какая присуща французским блюдам. Мне кажется, американцам просто необходимо побольше об этом узнать.

Софи улыбнулась.

– Если бы я знала, что такое мамалыга, я почти наверняка согласилась бы с тобой.

– Да тебе и не обязательно это знать. Зато тебе обязательно нужно знать, что десерт, который ты только что съела, был создан одним из величайших парижских шеф-поваров. И он потратил не один год, пока не создал этот шедевр – tarte aux cerises[56].

Софи была поражена.

– А ведь в самом деле! – Десерт и впрямь был великолепен. И она, хоть ей и было страшно неловко в очередной раз демонстрировать собственное невежество, все же призналась: – Мне очень жаль… Я как-то об этом не подумала. Но я же не знала, что здешний шеф – такая знаменитость.

Почти мальчишеские интонации Уолта сменились более взрослыми, вполне профессиональными.

– Французская еда соткана из множества составляющих. История. Различная техника. Дисциплина. Творческое начало. Четкое соблюдение ритуалов. Ты этого пока почти не замечаешь, но ничего, я тобой займусь, и вскоре ты начнешь кое-что понимать. – Он вдруг стал очень серьезен. – У французов ремесленный, мастеровой подход к жизни. Artisanal. Особенно в том, что касается еды. В США заботятся в основном о массовом ее производстве, на первом месте всегда продуктивность и доходы. – Он улыбнулся. – Ты еще здесь, мисс Софи? Ты меня слушаешь?

В письме Хетти она сокрушалась: «Если бы я тогда понимала, во что вляпалась. Испорченная печень – это еще самое малое. Хотя Уолт утверждает, что из-за какого-то crise de foie[57] и волноваться не стоит, поскольку в Париже он случается практически у каждого. Это что-то вроде почетной нашивки».

По мере того, как весна в ослепительном блеске набирала силу, они каждую неделю посещали некий новый ресторан. Монмартр. Левый берег. Площадь Пигаль. И каждую неделю требовалось пробовать все большее количество разных кушаний, а потом анализировать свои ощущения.

– И сложить все эти ощущения в копилку памяти… – Уолт на мгновение даже перестал поедать boeuf en daube[58], – …это поможет, когда будет тяжело на душе. – Он подцепил вилкой еще кусочек мяса. – Я знаю.

Все здесь было таким отвлекающим. Вот уже несколько дней Софи держала где-то на заднем плане мысли о том, что приехала сюда, чтобы найти своего отца.

– О да, – услышала она собственный голос, – пожалуй, тот sole meuniere[59] был немного недожарен. А зато cotelettes de veau surprise[60] приготовлены просто идеально.

Она и удивлялась, и радовалась собственной смелости, но чувствовала, что с каждым надетым на вилку кусочком узнает что-то новое.

Уолт говорил, что она отличная ученица. Просто превосходная. Когда он спрашивал ее мнение или излагал свое собственное, она потом обязательно анализировала его слова – он всегда был очень доброжелателен и щедр на похвалу. Он часто улыбался, демонстрируя свои прекрасные американские зубы. И Софи была даже немного удивлена, когда вдруг почувствовала, что в ней проснулось желание – она была уверена, что на Джонно все это и закончилось. Ей откровенно нравился Уолт, такой здоровый, надежный. Такой прямой и честный.

«По-моему, все это снова попахивает любовью и радостями жизни, – так она закончила свое очередное письмо Хетти. – Может, я сошла с ума? Может, я теперь начну совершать глупости? Я же раньше понятия не имела о том, что вкусная еда и вино могут и должны быть в центре любого веселья. Общение с Уолтом немного похоже на плавание по спокойной залитой солнцем водной глади. Это очень легко и приятно. И я ничего не могу с собой поделать, но прихожу к выводу, что отношение к еде в Англии в значительной степени повлияло на выработку у нас чрезмерно сдержанного, даже депрессивного характера… (Софи вычеркнула слова «у нас» и заменила на «у англичан».) Французы буквально ко всему относятся иначе, но самое главное – они совершенно иначе относятся к еде.

Ты просто обязана сюда приехать, Хетти…»

К ее невероятному удивлению вскоре от Хетти была получена телеграмма: «Приезжаю в четверг, в час дня».

Хетти сошла с поезда, приплывшего на пароме через Ла-Манш, на перрон Гар-дю-Нор, а Софи стояла, смотрела, как она идет к ней в сопровождении носильщика, и словно чья-то холодная рука стиснула ей сердце.

Хетти выглядела как-то неправильно. Что-то в ее облике совершенно изменилось. Худая, грустная, светлые вьющиеся волосы совершенно распрямились, и она больше не светится тем внутренним светом, каким всегда светилась даже в самые тяжелые времена.

– У меня два дня, – сказала Хетти, когда они крепко обнялись и на мгновение припали друг к другу. – Два чудесных, замечательных, совершенно особенных дня.

– В таком случае мы не станем тратить слишком много времени на то, чтобы глазеть по сторонам. Я покажу тебе только самое основное, чтобы ты могла сказать, что побывала в Париже. А во все остальное время, учти, Хет, мы с тобой будем только говорить и говорить

Так они и поступили. Ты? Я? Как? Когда? А как же быть?

Тебя попросили испечь шестьдесят ячменных лепешек к церковному чаю? Шестьдесят!

Ты по-прежнему все записываешь… продолжаешь вести дневник?

Неужели Уильям не разрешает тебе носить платья с глубоким вырезом?

А знаешь, в галерее есть тайная запертая комната!

Увидеть Париж глазами Хетти было полезно. Разумеется, всяких недостатков и вызванных войной разрушений там еще хватало, встречались и развалины уничтоженных бомбами зданий, и черные от копоти пожаров стены, но было ясно, что Париж, как говорила Софи, «по-прежнему движется в будущее». Софи просто наслаждалась своей новой ролью умудренного опытом гида. Да и сам Париж буквально на глазах превращался в город возможностей, еще израненный, весь в бинтах, но все же прекрасный, словно созданный для любых видов культуры, искусства и острых как бритва проявлений современности.

Но Хетти, как ни странно, отнюдь не лезла вон из кожи, чтобы рассказать Софи о полученных впечатлениях. Напротив, она была непривычно, пугающе тиха. И разволновалась, только когда спросила, правда ли, что девушек, идущих по ночным улицам в одиночку, часто похищают, а потом понуждают к разврату.

Однако за обедом в ресторане «Святые Отцы» на одной из улочек Марэ прежняя Хетти вдруг ожила и сообщила.

– В моей гостинице все такое загадочное! Особенно меня водопровод интригует. – И она взмахнула рукой, украшенной обручальным кольцом и удручающе скромным перстеньком, подаренным ей женихом по случаю помолвки.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты остановилась у меня, – сказала Софи. – Я ведь запросто могла бы и на полу спать.

– Нет, Уильям заставил меня пообещать, что у тебя я ни в коем случае не остановлюсь.

– Ему что, даже мысли обо мне настолько неприятны?

– Ну да. Но разве это имеет какое-то значение?

Софи заказала для них обеих белое вино, и Хетти сказала:

– Как вкусно! Я в последнее время в основном шерри пью. – И чуть помолчав, прибавила: – Или джин. – Она снова помолчала. – Но не слишком часто.

Было понятно, что под замечаниями насчет не слишком частого употребления шерри и джина, что-то скрывается. Софи, протянув руку над столом, ласково погладила Хетти и спросила:

– Он плохо с тобой обращается?

Пальцы Хетти стиснули ее руку.

– Скажем так: я получила именно то, чего все от меня хотели. В том числе и я сама.

– Но?

– Но…

Хетти умолкла, наблюдая за двумя француженками в теплых модных юбках цвета «кэмел» и искусно накрученных на шею шарфах, которые дружно достали сигареты и закурили. Потом вздохнула и сказала:

– Знаешь, замужняя жизнь на редкость скучна. Сточная вода в канаве и то интересней. – И она, загибая пальцы, описала, из чего состоят ее дни. Раз – утро, естественно, посвященное заботам о семейном очаге. Два – дежурство в церкви Сент-Олав («чересчур грандиозной для такой деревни и ужасающе мрачной») и ее оформление цветами. Три – обсуждение домашних дел с домоправительницей, от которой почти каждое утро разит перегаром. Четыре – «кофейное утро» с женами знакомых мужа («это все равно, что пить грязь»). Пять…

– Уильям часто играет в гольф и почти каждый день на ланч остается в своем клубе, так что большую часть дня я провожу в одиночестве, – помолчав, сказала Хетти. – Почти как Шарлотта Коллинз в романе «Гордость и предубеждение».

– Шарлотта Коллинз терпеть не могла своего мужа, ей даже находиться с ним в одной комнате было неприятно, – заметила Софи.

Хетти промолчала.

– Но ты хоть любишь его? – не выдержала Софи.

Хетти с жадностью схватила чашку с только что принесенным кофе и нервно произнесла:

– Дело в том, Софс… Дело в том, что у нас никогда не будет детей.

– Хетти!

– Он был ранен во время войны… в Бирме. – На щеках Хетти вспыхнул ярко-алый румянец. – Он мне до свадьбы об этом не стал рассказывать.

– Вот как? И когда оформлял договор в брачном агентстве, тоже «забыл» об этом упомянуть? – Софи была в ярости. – Но ведь это же почти преступление, Хет! Ты хоть сказала ему об этом?

– Да, мы выяснили отношения, и это было ужасно. Я была настолько рассержена и опечалена, что едва могла говорить. А он умолял о прощении.

– Ты должна его оставить. Немедленно!

Хетти вспыхнула, но Софи понимала, что ее гнев направлен в равной степени и на нее, и на саму Хетти.

– Ты же прекрасно знаешь, каково мое положение в семье! Что скажут мои родители? Чем все это может кончиться в суде? Я бы никогда не смогла ни с кем так поступить. Даже с Уильямом. – Она старательно избегала смотреть на Софи. – Я теперь вообще многое воспринимаю иначе. – Она наконец-то вскинула глаза. – Софс, ты единственный человек, которому я об этом рассказала.

– Значит, ты окончательно влипла.

Господи, какое разочарование! Какая тоска! Это же просто какое-то тюремное заключение!

– Пожалуй, да. Влипла.

Софи на минутку задумалась и яростно потребовала:

– В таком случае, черт возьми, ты поступишь просто отлично, если прямо сейчас пошлешь ему телеграмму с сообщением, что решила провести в Париже еще пару дней. По крайней мере, мы с тобой хоть Париж как следует посмотрим.

Принять на себя заботу о Хетти и помочь ей хоть немного продлить свое временное бегство из Доркинга стало для Софи своего рода терапией.

Une lecon psychologique[61] – Софи уже начала систематизировать сдвиги в собственном мышлении и поведении. (На французском языке подобные термины звучали лучше.)

– Хетти, ты должна думать, думать и думать. Ты не должна допустить, чтобы твоя жизнь оказалась разрушена.

– А тебе, по-моему, лучше было бы сейчас заняться выяснением обстоятельств жизни и смерти твоего отца, – сказала Хетти и нервно сглотнула с видом «я очень храбрая». – Тебе нравится работать в этой галерее?

Софи задумалась. В определенном смысле все складывалось неплохо, и она с легкостью могла бы ответить: да, нравится, и работа мне по душе. Но, если копнуть поглубже, ее ответ был бы далеко не столь прямолинеен. Галерея постоянно вызывала у нее мучительное ощущение déjà vu. Но что именно и когда она «уже видела»? И откуда у нее такое ощущение, словно ей эта галерея знакома с давних времен?

– Я сумасшедшая? – спросила она, разъяснив все это Хетти.

Хетти с любовью на нее посмотрела и подтвердила, что, видимо, в этом-то все и дело.

– Меня там знают только как Софи Нокс. Все, что касается фамилии Морель, я пока держу в тайне.

Хетти пришла в восторг.

– Ну ты прямо как секретный агент!

– Да, что-то вроде.

Кристиан подарил им обеим приглашение на ближайшую выставку-презентацию в «Галери Мартен», которая должна была состояться вечером того же дня. Собственно, именно Софи и помогала эту презентацию готовить.

– Никак от него не ожидала, – сказала она Хетти. – Он, наверное, считает тебя потенциальной клиенткой.

Времени на подготовку у них было в обрез, и это, по крайней мере, не позволило им впасть в панику из-за того, в чем туда пойти. Софи надела все ту же юбочку и джемпер в обтяжку. Хетти нарядилась в платье с цветочным рисунком и скромным вырезом.

– Ну-ка, выгляжу я в этом на все сто?

И она действительно выглядела на все сто… только говорить ей об этом Софи не собиралась.

– Да, в общем, ничего.

Галерея была битком набита людьми, одетыми страшно модно и болтавшими без умолку. Звенели бокалы. Стучали по плиткам пола высокие каблуки. Но никаких клубов сигаретного дыма, как ни странно, видно не было: к картинам следовало относиться бережно.

– Смотри внимательно, наблюдай, – велела подруге Софи. – Мы с тобой должны запомнить каждую мелочь.

Хетти нервно оттянула вырез платья.

И тут к ним подлетел Уолт.

– Вы, должно быть, Хетти? – Сияние белозубой улыбки, изящный поклон. – Не могу выразить, как я рад вас видеть!

Очаровательный, доброжелательный, он моментально завоевал сердце Хетти.

– У меня такое ощущение, словно я вас давным-давно знаю, – сказала она, и словно солнце выплыло из-за туч – на лице ее впервые с момента приезда засияла настоящая улыбка.

– Mesdemoiselles, Гектор де ла Кроше требует, что я вас с ним познакомил.

Девушки переглянулись. Хищник. Примитивная натура.

– Но я сразу поставил условие: Хетти я оставляю себе. – Уолт подвел их к пожилому, но весьма энергичному щеголеватому французу в галстуке-бабочке. – Гектор, вы должны развлечь Софи, а я пока покажу Хетти нашу галерею.

Гектор повернулся к Софи:

– Кристиан не раз говорил мне о вас, и в итоге я прямо-таки настоял на знакомстве с вами.

Софи с трудом подавила дрожь отвращения.

Но, как оказалось, была неправа. Гектор оказался очаровательным человеком, хотя и полным тончайшего злорадства. Он невероятно забавно описывал присутствовавших на презентации, слова плавно скатывались с его пухлых губ.

– Le monde, светское общество, привилегированный класс состоит в основном из нищих аристократишек и богатой буржуазии, – говорил он. – Пока вы этого не поймете, вам Францию не понять. – Он указал на какую-то древнюю старуху, почти уже превратившуюся в окаменелость, лицо которой было покрыто толстым слоем пудры; она перебирала пальцами старинные, уже начавшие желтеть, но весьма крупные жемчужины ожерелья. – Вот, пожалуйста, незаконная дочь какого-то там графа, которая только на этом основании пускает всем пыль в глаза, появляясь в высших кругах. А вон тот господин… – и Гектор незаметно мотнул головой в сторону сутулого седеющего мужчины в весьма поношенном костюме, – типичный un hobereau de provence[62]… хотя вы бы, пожалуй, назвали его сельским сквайром. Спорить готов, оба эти представителя «светского общества» изложат вам все, что им следует знать о своем знатном происхождении. А также о происхождении любого другого человека. Это у них хобби такое.

Его проницательный взгляд, казалось, пронзал Софи насквозь.

– А вы, мадемуазель, еще только в самом начале жизненного пути. – И, завершив этой шаблонной фразой их разговор, Гектор поклонился и двинулся дальше.

Вообще-то Софи была намерена держать Хетти при себе и всячески ее оберегать, но оказалось, что в этом нет никакой необходимости. В данный момент, например, Хетти и Уолт оживленно беседовали, остановившись перед картиной «Заря цивилизации» Клемента Брива.

Что-то – то ли некое предчувствие, то ли заноза ревности, – кольнуло ее в сердце, заставив залпом осушить бокал шампанского.

– Как вы думаете, что такое цивилизация? – услышала она вопрос Хетти, заданный Уолту.

– Еда, – последовал незамедлительный ответ, и оба расхохотались.

Софи кружила неподалеку. Наблюдала. Старалась не слишком пристально смотреть в сторону этой парочки, для которой внезапно стала лишней. И вдруг наткнулась на месье Мориса.

То есть Рафа.

В руке у него был всего лишь стакан с водой.

– Разве вы не пьете шампанское? – удивленно спросила Софи, заглянув в свой опустевший бокал.

– Я не очень его люблю.

– Но ведь вы же француз!

Видимо, это замечание не показалось ему достаточно остроумным. Он просто остановил проходящего мимо официанта и взял у него свежий бокал шампанского и протянул его Софи.

– Как-то на подобном приеме я, видимо, перебрал с шампанским, выпив слишком много таких вот бокалов и не заботясь о последствиях, – сказал он.

Она спросила, по какой причине он сегодня здесь оказался.

– Мне нужно было свидеться с Мартеном по делу, не имеющему к вам никакого отношения, и он о вас даже не упомянул. Что может означать лишь одно. – Софи так и впилась в него взглядом поверх своего бокала. – Вы так и не поговорили с ним на интересующую нас тему.

– Вы правы. – Она слегка смутилась. – А вас это удивляет?

– При моей работе невольно отмечаешь каждую мелочь – особенно в том, что касается реакций того или иного человека. Ваши колебания, ваше нежелание двигаться вперед более активно – это тоже мелочи, но они о многом свидетельствуют. Хотя их и можно было бы счесть несколько странными. Вы ведь заплатили кучу денег, чтобы отыскать сведения о вашем отце… Вы всю жизнь думали о нем…

Это действительно было странно. Даже очень.

– Неужели вы пришли только для того, чтобы проверить, выполняю ли я ваши поручения?

– Господи боже, конечно, нет. Меня, например, очень интересуют работы… э-э-э… – он глянул на табличку под ближайшей картиной, – …Клемента Брива. – Он допил свою воду и предложил: – А пойдемте-ка лучше выпьем пива. Тут напротив есть кафе. Заодно там можно будет и обсудить, какие шаги вам следует предпринять дальше.

Софи и сама не поняла, как согласилась.

Они устроились за столиком на тротуаре. Мелкий дождик что-то шептал, шурша по легкому тенту, от стен домов и плит тротуара пахло мокрым камнем. Вокруг то и дело раздавались автомобильные гудки. Кубик льда, болтаясь в бокале с апельсиновым соком, стукался Софи о зубы. Она по-прежнему держала ухо востро и не сводила глаз с галереи, готовая в любой момент метнуться обратно.

Раф, казалось, полностью сосредоточился на своем пиве, которое пил неторопливо, задумчиво, но непрерывно. Софи спросила, всегда ли он жил в столице.

– Нет, не всегда. Во время войны моя семья перебралась в Прованс. Потом моя мать умерла, и отец открыл в Париже наше Бюро, и пару лет назад я приехал к нему, чтобы ему помочь, а потом он решил выйти на пенсию. Теперь я просто не представляю, что мог бы жить где-то еще. Да и работа моя связана с этим городом. Хотя некоторые считают, что я чересчур много времени уделяю работе. – Интересно, подумала Софи, что это еще за «некоторые»? – Но я уже взвалил на себя этот крест.

Он заказал себе еще пиво.

А потом, низко наклонившись над столиком, тихо сказал – и Софи заметила, что глаза его пугающе блеснули, как у фанатика:

– Вот что: если вы действительно хотите что-то узнать о судьбе своего отца, то просто обязаны расспросить Кристиана Мартена. А иначе получится, что вы просто зря потратили время и деньги.

Довольно мягкий упрек, хоть и предполагающий, что он считает ее трусихой.

– Может, вы хотите, чтобы я с ним поговорил? Я иногда делаю это по просьбе клиентов.

– Нет. Я могу и сама… я должна, я просто обязана это сделать.

– Да, конечно. Ведь сейчас уже 1960 год, и вы хотите твердо стоять на своих ногах, – почти процитировал он.

Она искоса глянула на него. Смеется? Или нет?

Он смахнул с руки упавшую каплю дождя.

– Это прямо синдром какой-то. Я уже не раз с этим сталкивался. Кто-то из моих клиентов отчаянно хочет кого-то найти, скажем, отца. На это уходит довольно много времени, не одна неделя или даже не один месяц, и в течение этого периода, похоже, полностью меняются те силы природы, что управляют поиском. Поиск сам по себе становится неким императивом, а стало быть, его завершение уже не может быть столь желанным, ибо исчезает его цель, та миссия, которая сообщала ему ясность и значимость.

– Я понимаю. Но это не обо мне, – твердо заявила Софи.

Последовала долгая скептическая пауза.

«Да нет, это именно обо мне», – сердито подумала она.

И, собравшись с мыслями, сообщила:

– Знаете, а в этой галерее есть некая тайная комната, которая всегда заперта.

– У каждого из нас есть своя запертая комната, – с некоторым нажимом сказал Раф. – Каждому что-то хочется скрыть от других.

– Но в галерее это выглядит несколько странно. Даже неуместно. Словно Мартен прячет там что-то, связанное с картинами. Или, может, связанное с войной?

Некоторое время Раф смотрел куда-то в противоположный конец улицы. Потом сказал:

– Знаете, война много чего выбросила на поверхность. Целые реки всякой дряни. Многие занимались воровством. А те, что пытались бежать от немцев, продавали все, что могли, в том числе и картины, причем по дешевке, и наиболее сообразительные из «покупателей» отнюдь не спешат теперь возвращать купленное. Если, конечно, остался в живых хоть кто-то, способный потребовать его обратно.

Софи отвернулась. Одни крали. Другие были вынуждены продавать дорогие сердцу вещи. И всюду господствовала двойная мораль. По сравнению со всем этим грехи Осберта и его двуличие воспринимались чуть ли не как честность и прямодушие.

– Я тут покопался и кое-что проверил насчет Кристиана Мартена, – снова заговорил Раф. – Разумеется, факты, касающиеся тех времен, весьма сложно проверить, но очень похоже, что он действительно причастен к казни того коллабо во время боев за освобождение Парижа. Это было одним из многочисленных проявлений justice en gros[63], так сказать, народная справедливость во плоти. Тогда подобные вещи случались сплошь и рядом, и власти, в том числе и полиция, смотрели на это сквозь пальцы.

– А мой отец? Он тоже мог быть к этому причастен?

– Не знаю. Пока не знаю. Тут требуется время. Но, по-моему, тогда он уже успел погибнуть. – Софи неотрывно смотрела на него, а он, продолжая крутить в руках пустой стакан, продолжил: – Понимаете, помимо всего прочего, любое преступление… тем более убийство… способно разъедать душу, как кислота. Разъедать и проникать все глубже и глубже. И я уже не раз говорил, что настаиваю на вашей беседе с Мартеном и на том, чтобы вы сообщили ему, кто вы такая – только это может помочь нам что-то выяснить насчет гибели вашего отца. Но, поскольку теперь вы понимаете, какие опасные расследования я веду, я также настаиваю, чтобы вы постоянно находились со мной на связи. – Раф быстро глянул на ее руки, покорно сложенные на коленях, и она спросила:

– Уж не думаете ли вы, что он может проявить насилие?

– Не думаю. Но вам следует быть настороже.

Высказав свои соображения насчет возможной опасности, Раф, похоже, испытал существенное облегчение и переключился на другую тему:

– Если вы дадите мне разрешение, я попытаюсь выяснить местонахождение родственников вашей матери, некогда живших в Пуатье.

Что-то быстро подсчитав в уме, Софи спросила:

– И во что это мне обойдется?

– Это включено в общую сумму гонорара, – сухо ответил он, и Софи с удивлением на него посмотрела, ибо у нее зародились некие подозрения. Что это? Жалость? Желание покровительствовать или защитить? Или обыкновенная доброта? И снова ее охватила та загадочная, но уже знакомая дрожь. Такое ощущение, словно все ее тело вдруг проснулось. Может, она слишком неразборчива в своих увлечениях и страстях? Может, это у нее крайне примитивная организация?

– Спасибо, – тихо пролепетала она.

А Раф попросил ее подробно рассказать ему о Сассексе, и она, как умела, принялась описывать свою деревню с ее бесконечными скрещеньями дорог и троп, с ее цветущими заливными лугами, с ее болотами и близким морем. Ну и дом священника она, конечно, тоже описала.

– Хотя я всегда была в Пойнсдине чужой, – сказала она. – Единственное, что могло бы меня там удержать, это Джонно. Но у Джонно есть невеста, и он на ней женится. Да, только Джонно и Пес.

Софии вспомнила карие глаза Пса, его истерзанное тело, его безграничное доверие, и голос у нее дрожал, когда она сказала:

– Пес выбрал именно меня. Он хотел, чтобы именно я была с ним, когда он будет умирать.

Раф молчал, давая ей время прийти в себя, потом раскурил сигарету и протянул ей.

– Я никогда не думала, что смогу так сильно полюбить собаку, – тихо сказала Софи. – Я очень по нему тоскую.

– Но ведь все они продолжают жить – просто по-другому, в нашей душе. – Раф сказал это очень серьезно и как-то очень по-французски. – Так что сперва еще нужно понять, что такое жизнь. То ли это мы сами, в данный момент сидящие здесь? То ли те, что существуют в нашей душе, в наших мыслях?

От этих слов Софии даже рассмеяться захотелось – так ей стало вдруг легко и приятно, даже немного голова закружилась. Как это все-таки хорошо – Париж, художественные галереи, вкусные багеты и сыры, серьезные разговоры…

– Вы очень осторожно подготовили меня к тому, что я могу узнать. Спасибо.

– У меня работа такая, приходится узнавать разные вещи. И некоторые из них бывают… поистине ужасны. Это, кстати, случается довольно часто. Ведь многое из тех времен протянулось до сегодняшнего дня, из-за этого людям порой хочется исчезнуть навсегда, словно их и не было. Мы с вами уже говорили о том, сколько война принесла бед и насилия. Нам известны страшные факты – особенно насчет того, что происходило в провинциях, ведь там случались и вооруженные столкновения, и массовые убийства. Но очень важно еще и то, как именно эти факты запомнились, как они интерпретируются теперь, ибо с этим также связано огромное количество трагедий. Куда больше, чем можно было бы себе представить. Истина ведь лежит отнюдь не на поверхности. Спорные воззрения на ту или иную историю порой развиваются как бы параллельно друг другу, и это тоже создает бесконечные сложности.

Софи украдкой наблюдала за ним из-под полуопущенных век. Ее вдруг поразило выражение его лица… Она поискала нужное слово. Покорное? Смирившееся? Безнадежное?

– Неужели вы всегда предупреждаете ваших клиентов о возможных разочарованиях?

Она знала, что он не ответит. Одно из основных правил офисной жизни – осторожность. Полная осторожность.

Он вытащил из кармана визитку.

– Вот номер моего телефона. Личный. Звоните, если у вас возникнут вопросы. В любое время.

– Спасибо. – Глянув через плечо, Софи заметила, что Хетти и Уолт стоят у входа в галерею, посматривая то в один конец улицы, то в другой.

– Раф, вы знаете легенду о Синей Бороде?

– Сказку Шарля Перро? О запертой комнате вроде той, что имеется у вас в галерее, где Синяя Борода скрывал тела своих бывших жен? Конечно, знаю, а что?

Она неловко поднялась из-за стола и помахала Хетти и Уолту.

– Так. Просто одна мысль мелькнула.

Он расхохотался. Громко, но как-то очень мило.

– Перро написал эту сказку в качестве иллюстрации, дабы предотвратить те опасности, которые могут быть связаны с вечным женским любопытством. В общем, советую вам действительно вести себя осторожно.

С путеводителем в руках Софи, взяв на себя роль пастыря, водила Хетти по городу.

– «Бульвар Сен-Жермен был одним из лучших достижений барона Оссманна[64], – вслух читала она, – им он особенно гордился. С его точки зрения, этот бульвар был истинным воплощением его концепции современного города, где широкие и прямые оживленные улицы проложены сквозь целую сеть узких средневековых улочек».

– Жаль, – сказала Хетти. – Средневековый Париж! Это звучит гораздо интересней.

Но Софи, не обращая внимания на ее слова, продолжала читать:

– «Следы старого города можно увидеть повсюду вокруг этого и других, еще более новых бульваров, которые, как писал Виктор Гюго, похожи «на строки некого древнего манускрипта». – Она посмотрела на подругу и стала читать дальше. – «Барон Оссманн мечтал наполнить город светом и воздухом. А император Наполеон III хотел обеспечить для себя свободу действий на тот случай, если в узких улочках и переулках Парижа вновь вскипит революция, чтобы его войска могли быстро попасть в любой район города и сломить возникшее сопротивление».

– Определенно ничего общего с Доркингом, – заметила Хетти.

Кстати, именно Хетти высмотрела тот книжный магазин на улице Савойи. Он находился как бы в стороне от того шумного места, которое теперь и они обе вслед за французами запросто называли «буль-Сен-Миш».

На магазине висела вывеска с английской надписью: «Дом сокровищ».

А его главную витрину украшала ведьма верхом на метле. Усмешка на ее деревянном лице словно говорила: «Только попробуйте усомниться в моем могуществе!» В другой витрине, поменьше, была размещена движущаяся модель чертова колеса, украшенного волшебными огоньками. И, разумеется, книги, великое множество книг.

– Гениально! – восхитилась Софи.

– Впервые вижу в книжном магазине такую замечательную витрину, – призналась Хетти.

Неизвестному оформителю удалось создать такое завораживающее зрелище, что они довольно долго еще простояли у витрин. Посмотри сюда. Посмотри туда.

Зато внутри магазин вызвал у обеих странную идиосинкразию.

Какая-то мамаша пыталась унять своего сынка, явно намеревавшегося порвать книжку «Пятеро детей и Оно»[65]. Глубоко беременная женщина громко требовала принести ей стул, который тут же и принесли. Посреди зала был помещен огромный стол, заваленный популярными детскими книжками – «Алый воин», «Дом, который построил Джек», «История Холли и Айви» и т. п.

К девушкам подошел продавец, оказавшийся англичанином.

– Мы специализируемся на детской литературе, – сказал он. – Сотрудники нашего магазина уверены, что детям следует уделять первоочередное внимание. А книги для взрослых мы разместили в дальнем зале. – Он поправил сползшие очки. – Мы исповедуем необходимость волшебства и приключений в жизни каждого человека. Каждому ведь порой нужны беззаботность, веселье и счастливая концовка.

Софи послонялась между стеллажами и сунула нос в тот зал, где размещались книги для взрослых. Английские издания отличить было нетрудно. Обложки этих книг были обычно выполнены в ярких кричащих цветах, а названия написаны крупным хвастливым шрифтом. У французских изданий предпочтительнее были холодные тона – серые, белые, бледно-желтые, – а названия написаны строгим интеллигентным шрифтом.

А Хетти все продолжала беседовать с продавцом. И это была совершенно прежняя Хетти. А новая и печальная Хетти куда-то исчезла. Прежняя Хетти в своей прежней манере успела уже вытянуть из молодого человека чуть ли не всю историю его жизни. «Его зовут Гарри, – сообщила она Софи, когда они вышли из магазина. – Он бежал из Англии из-за трагической любовной истории».

Софи подмигнула Гарри, в облике которого, кстати, не было ни капли трагического. Наоборот, он очень даже счастливо улыбался, когда девушки с ним прощались.

Снаружи на тротуаре кто-то разлил кофе, который ровным коричневым ручейком стекал в канаву, а рядом шуршал скомканный и брошенный бумажный пакет.

– Хет, что же все-таки ты собираешься делать? – спросила Софи, просовывая руку под локоть подруги. – Не нравится мне эта история с невозможностью иметь детей.

Они остановились, тесно прижавшись друг к другу и глядя на ведьму и Чертово колесо. Им словно хотелось насладиться последними каплями этого детского волшебства, прежде чем найдется некая «счастливая концовка».

Хетти вздохнула.

– Что поделаешь, если все так сложилось.

Обедать Уолт повел их на Монмартр. Ему очень хотелось показать Хетти «ломтик нехорошего парижского мира». И Хетти сказала, что очень хочет этот «ломтик» увидеть. Прямо-таки страстно мечтает.

Но никакого нехорошего Парижа Хетти не увидела; перед ней постоянно маячила сияющая, как у кинозвезды, улыбка Уолта, которая в ее обществе грозила стать перманентной. Улыбка не сходила с его лица, даже когда они с Хетти сильно поспорили насчет того, стоило ли добавлять в майонез чеснок. Софи даже несколько задело то, что ее мнение на сей счет их совершенно не интересовало.

Она уж и не знала, плакать ей или смеяться.

Но потом решила: пусть Хетти в конце концов тоже порадуется жизни.