В офисе брачного агентства мадам Мари на rue des Petits Hotels[43] Софи, будучи новенькой, заняла самую низшую ступеньку и занималась разборкой почты. При взгляде на нее хотелось сказать: «В чем только душа держится?», ее постоянно преследовало чувство голода, она порой готова была, казалось, и собственный шарф съесть, но работу она все же нашла и, мало того, удерживалась на ней уже более двух месяцев.

«Chere Madame Marie, я прибыл сюда в отпуск из Французской Западной Африки[44] и через пару недель возвращаюсь обратно, а до отъезда хотел бы успеть жениться. Моя будущая жена должна принадлежать к высшему классу общества, обладать скромным нравом и иметь желание рожать и воспитывать детей. Она должна быть также материально независимой, не слишком умной и, безусловно, верной мне…»

«…Не могли бы вы найти мне мужа? Он должен быть не старше пятидесяти, католик, внешне аккуратен и значителен. Мне сорок пять, и я очень хорошо готовлю. Мои daubes et patisseries[45] вызывают всеобщее восхищение. Я не жду великой любви или еще чего-то особо романтического. Я далеко не красавица, и вряд ли кто-то сможет так уж пылко в меня влюбиться, но я умею быть полезной. Я уверена, что сумею создать уютный дом правильному человеку…»

«…Я долгое время был очень болен, и силы мои ограничены, но у меня есть деньги. Если бы я мог найти такую жену, которая захотела бы обо мне заботиться, я отплатил бы ей полной финансовой безопасностью…»

Какие точные требования!

Какие точные условия финансовой сделки!

Какие откровенные признания насчет собственного здоровья!

Все очень практично. И совершенно лишено каких бы то ни было эмоций.

«Но при всем при этом, Хет, – писала Софи, – меня буквально преследует ощущение, что это брачное агентство насквозь пропитано острой тоской. Да, именно пропитано насквозь».

Но Хетти в ответных письмах требовала разъяснений, подробностей.

«Расскажи мне все-все. Кто эти люди?»

Графиня, никак не меньше. Князь (хотя насчет этого все пребывают в сомнениях). Младшая дочь в семье, которой приходится ухаживать за чудовищно требовательными родителями. Обыкновенная уборщица, которая страстно мечтает обрести лучшую жизнь. Какие-то жалкие и очень одинокие мужчины. Булочники, врачи, фермеры. Один смотритель маяка предлагает отличный дом прямо там, наверху. Печальные холостяки из бывших французских колоний и жуткие зануды из banlieuеs, пригородов Парижа.

«Хотя, – писала Софи, – кое-кто из них вполне может оказаться гнусной личностью, или совсем не иметь денег, или иметь слишком уж непривлекательную внешность, однако все они стремятся как-то изменить то положение, в котором оказались. И я искренне восхищаюсь предпринимаемыми ими усилиями. Но по-прежнему весьма скептически отношусь к идее брака как средства для достижения поставленной цели…»

Софи только что прочла некую статью о книге Симоны де Бовуар «Второй пол» и пребывала под очень сильным впечатлением.

Она даже ухитрилась позвонить Хетти в Лондон.

– Расскажи мне все-все, Хет. Ты-то работу нашла? Тебе это было бы нетрудно с твоим прекрасным аттестатом.

– Я не собираюсь править миром и использовать свой распрекрасный аттестат зрелости в науке домоводства. Да мои родители тысячу раз умрут, если я стану работать продавщицей в магазине или кем-нибудь в этом роде. В Лондоне мне ужасно тоскливо. У мальчиков я по-прежнему не котируюсь, а девицы только злословят на мой счет. В общем, я здешней компании не подхожу. – Она нервно кашлянула. – Я, собственно, не против, но положение нелепое.

– Я в Париже тоже аутсайдер, Хет. Хотя в целом это, может, не так уж и плохо?

– В любом случае ты уже подарила мне весьма полезную идею. И я, набравшись смелости, вступила в переговоры с одним лондонским брачным агентством – вдруг они сумеют подыскать мне подходящего мужа в два раза быстрее? Например, какого-нибудь обедневшего шотландского лэрда или чайного плантатора.

В ушах Софи словно прозвучал голос Симоны де Бовуар:

– Хет, замужество – это именно то, чего от тебя хотят мужчины. Брак держит женщину в подчиненном, приниженном положении.

– А ты все эту статью перечитываешь?

– Симона де Бовуар утверждает, что брак – это ловушка. И я с ней полностью согласна.

– Да что ты говоришь? А сама чуть замуж не выскочила!

– Я любила Джонно.

– Да, любила, а еще – считала брак с ним единственным выходом из тогдашнего положения. Ведь выйдя за него, ты обрела бы и дом, и безопасное убежище. – В голосе Хетти звучали незнакомые нотки, более жесткие, более реалистические. – Я знаю, мои родители бывают надоедливы и дальше собственного носа не видят, но я их ни за что не брошу.

– Только постарайся ничего не предпринимать слишком поспешно. Умоляю тебя, Хет…

– Не стану, – пообещала Хетти с какой-то странной интонацией.

Столь рабское подчинение… да, именно рабское подчинение мамочке и папочке Найт всегда вызывало внутреннее сопротивление Софи; тут их с Хетти мнения полностью расходились.

– Ты ведь не говорила своим родителям, где я работаю? – спросила она.

– Ты что, с ума сошла?

Она представила себе, как Хетти сидит в холле особняка Найтов рядом с телефонным аппаратом. В углу зонты в слоновьей ноге, на стойке щетка для одежды, пол выложен черно-белой плиткой.

– Нам с тобой следовало бы подумать о том, как трудиться на благо мира во всем мире. Чтобы больше не было никаких войн. Никаких бомбардировок. Нам бы следовало вести умные разговоры о Председателе Мао, о России. О том, как радиация воздействует на детей.

– Но мы никаких таких разговоров не ведем, – сказала Хетти, – и ничего такого не делаем. Ты, как вспугнутый кролик, мечешься по Парижу в поисках своего отца. А я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу, чтобы душа моя наконец-то успокоилась.

– А я, значит, мечусь, как вспугнутый кролик?

– Вот именно.

– Жаль, что тебе так кажется.

И Софи вдруг подумала о том, что и после войны Европа осталась раздробленной, а на плече ее черным попугаем по-прежнему сидят былые гнусные деяния Гитлера.

– В жизни ведь столько интересных дел, – снова заговорила она, – которые ты могла бы и должна была бы сделать. И все они ничуть не похожи на бесконечное вытирание пыли в поместье какого-то престарелого шотландского лэрда.

– Вообще-то… – начала было Хетти, умолкла и довольно долго молчала. А потом вдруг выпалила: – Вообще-то ему всего тридцать шесть. Он служил в армии и недавно уволился; у него есть некий частный источник дохода и свой дом неподалеку от Доркинга. Он много лет провел в Египте и в Индии. Ему нравятся традиционные виды спорта и развлечений.

– Нет, – сказала Софи. – Нет. Пожалуйста, скажи, что ты еще не…

Но та новая, безжалостная Хетти прервала ее и продолжила:

– Его зовут Уильям. Он любит собак.

– У тебя же никогда не было собаки.

– Это правда, но если я почувствую себя совсем несчастной, у меня будет он, чтобы его любить. Как Джаспер в «Ребекке».

Последовало длительное молчание.

– Скажи что-нибудь, Софс.

И Софи, потрясенная настолько, что ей трудно было дышать, сказала первое, что пришло в голову, причем понимала, что говорит явные глупости.

– Но разве не предполагалось, что ты непременно должна выйти за некую титулованную особу? Разве не таковы были условия, поставленные твоими родителями?

– Его троюродная сестра – кавалерственная дама. И родителям придется этим удовольствоваться.

– Ты не будешь счастлива, – сказала Софи.

– Это жестоко, Софи.

Софи положила трубку и заплакала. Зарыдала в голос, с безобразно исказившимся лицом, не имея в кармане даже носового платка.

С тех пор они с Хетти больше не перезванивались.

Софи огляделась, в очередной раз поражаясь тому, куда ее занесло. По сути дела это был чердак, гордо именуемый мансардой, в весьма потрепанном здании неподалеку от Гар-дю-Нор. Ремонта там не было с довоенных времен, во всех помещениях свистели сквозняки. И хотя сейчас был уже конец марта, все трое сотрудников по-прежнему находились на работе в пальто и куртках. Двойной газовый нагреватель отлично справлялся с цирковым номером по пожиранию денег, так что отделение для монет постоянно оказывалось пустым, а все выработанное им тепло, оплаченное очередной монеткой, тут же поступало в соседнее помещение – в кабинет мадам Мари, их начальницы, утверждавшей, что ей нужно больше тепла, чем другим, потому что она вынуждена много думать. Втиснутый на лестничную площадку за пределами мансарды крошечный туалет был устроен так, что сотрудники моментально постигали на практике умение вести себя тактично и стыдиться в меру.

У мадам Мари были светлые крашеные волосы, длинные позванивающие серьги и вечная сигарета.

– Печатать умеешь? – сразу спросила она, впервые увидев Софи.

– Да.

Ложь.

– Скорее всего, не умеешь, – кивнула мадам. – А в плане того, чем мы тут занимаемся, у тебя хоть какой-нибудь опыт имеется?

– Меня бросил возлюбленный.

– Все мы влюблялись, всех нас бросали, chere mademoiselle. Но у тебя хороший английский. А у нас имеется несколько заявок от англичан. Это несколько раздражает, но наш долг быть добрыми ко всем, в том числе и к нашим иностранным клиентам, и потом… – Она пристально рассматривала Софи. – Нет, это просто удивительно! Мне и в голову не могло прийти, что я не только приму на работу англичанку, но и сочту ее ценным приобретением. – Она так взмахнула рукой с сигаретой, что пепел разлетелся во все стороны. – В нашем агентстве это первый случай.

– Я француженка, мадам.

– Пфф! – презрительно фыркнула мадам Мари и, пожав плечами, заявила: – Скажем так: все мы интернационалисты.

В общем, договор они заключили.

И теперь Софи сидела в ледяной приемной агентства вместе с Клодин, обладавшей от природы низким голосом и суховатой манерой держаться.

– Мужчины ужасно глупы, – шепнула она Софи в ее первый рабочий день. – Но нам приходится с этим мириться и просто манипулировать ими. Хотя для этого мы и должны делать вид, будто они – наши божества.

Сама Клодин именно так и поступала. Если в офис должен был прибыть клиент-мужчина, она удалялась в крошечный туалет и приводила себя в порядок: гладко причесывала волосы, отчего они становились похожи на плотный шлем, а на губы наносила какую-то невероятную розовую помаду. У Клодин даже голос менялся, становясь на пол-октавы выше обычного, и в целом она казалась столь же покорной, как коврик под дверью.

Но стоило визитеру уйти, и она неизбежно с величайшим презрением произносила одну и ту же фразу: «C’est un vrai con, celui-la»[46].

Похожие мятежные настроения были свойственны и Бланш, куда более молодой, чем Клодин, сотруднице. Бланш сильно подводила глаза сурьмой и ненавидела свою начальницу. Стоило мадам Мари выйти, и Бланш непременно исторгала серию малоприятных комментариев, суть которых отлично отражала поговорка: «Les absents ont toujours tort» (Отсутствующие всегда неправы), которую Софи сочла очень для себя полезной.

Впрочем, Клодин и Бланш и к Софи сперва относились с подозрением, пока та однажды утром не призналась, что ее совершенно измучил бюстгальтер с остроконечными твердыми чашечками.

Это был намек на стремление к более открытым отношениям, и все тут же охотно включились в обсуждение всеобъемлющей проблемы нижнего белья. Клодин и Бланш поклялись, что в день получки непременно поведут Софи по магазинам и помогут купить правильный soutien-gorge, то есть бюстгальтер.

На адрес «Отель дю Гар» пришло письмо для Софи, и оказалось, что это приглашение на свадьбу Хетти, которая должна была состояться в церкви святой Маргариты в Вестминстере. Далее предполагался торжественный обед в «Клэридже» и т. д.

Для Софи не было тайной, что супруги Найт давно планировали превратить день свадьбы дочери в некий апофеоз, так что наверняка все сделают, как предписано. Цветы, роскошная посуда, шампанское. На оборотной стороне приглашения Хетти написала карандашом:

«У меня будет дом в Доркинге и домоправительница, которая отлично умеет готовить яблоки в тесте и рагу из баранины. А также муж, играющий в гольф. И полковой значок».

Софи долго сидела без движения, положив приглашение на колени.

Хетти. Хетти.

Отвечать она не стала.

Молчание меж ними затягивалось.

А в начале апреля она получила приглашение зайти в «Bureau des Personnes Disparues».

Она приехала, поднялась по грязной лестнице и опять была вынуждена сесть на стул с такой неудобной спинкой, что это смахивало на пытку.

Рафаэль Морис извлек из папки три маленьких черно-белых фотографии и подтолкнул их к Софи.

– Вот, взгляните, пожалуйста.

На первом снимке двое мужчин стояли у окна в какой-то большой комнате. Один, пристроив на подоконник ружье, явно в кого-то целился. Второй держал в руках запасной боекомплект. На второй фотографии двое, мужчина и женщина, стояли на улице под прикрытием баррикады, и у каждого в руках была бутылка с «коктейлем Молотова». На заднем плане отчетливо виднелся Нотр-Дам. Третий снимок представлял собой нечто вроде портрета некого молодого человека с вьющимися волосами и квадратным подбородком. Он был одет в рубашку мрачного оттенка и вязаный жилет. По его левой щеке стекал ручеек крови.

Месье Морис внимательно наблюдал за Софи. Потом спросил:

– Как вы думаете, не мог ли один из этих людей быть вашим отцом?

Она нервно сглотнула.

– Откуда мне знать. У мамы не было ни одной его фотографии.

– Я выяснил, что ваш отец был членом той группы Сопротивления, которая называлась «Les Loups», «Волки», и действовала в районе Марэ. Его еще называют Pletzel, Маленькая площадь. Действовать там было весьма рискованно, ведь население Марэ планомерно уничтожали во время облав. В этом районе издавна селились евреи, бежавшие от погромов в Восточной Европе, и в итоге там уцелели немногие.

Софи задумалась, тщательно анализируя про себя полученную информацию.

– А откуда вы узнали насчет группы «Les Loups»?

– Когда столько лет занимаешься подобными расследованиями, так или иначе запоминаешь разные имена и названия. И потом, у меня имеются свои источники.

Она, собственно, так и думала. И предполагала, что эти нити информации, уходившие в прошлое, должно быть, сильно перепутаны, а некоторые и вовсе оборваны. Хотя кое-какие все же уцелели, и сейчас важно выяснить, какие именно.

А Рафаэль Морис продолжил:

– Эти «Волки» называли себя resistants de la premiere heure, сопротивленцами первого часа. Это, если угодно, означало, что их группа начала действовать уже в самом начале Сопротивления. У ее членов частенько возникали трения с представителями других групп, именуемых resistants de la derniere heure, то есть сопротивленцы последнего часа, потому что они взялись за оружие только после высадки союзников.

Да, это вполне соответствовало рассказам Камиллы. Судя по всему, отец Софи был бы как раз из тех, кто включился в борьбу с самого начала.

– «Les Loups» были ответственны за несколько заметных операций, они также прятали тех, кому удалось сбежать из гетто или из лагеря. Однако им приходилось быть очень осторожными. Кара за подобные вещи могла быть поистине ужасна.

Софи испытала огромное облегчение: нет, она не ошиблась!

– Значит, он все-таки был героем?

– Героизм – понятие сложное, – осторожно заметил месье Морис. – Вы говорите, что ваша мать бежала из Франции в начале 1942 г., а он там остался. Ваши родители понимали, чем рискуют, и решили, что вашей матери лучше уехать. – Эти слова сопровождались уважительным кивком и поднятыми бровями. – Но выбраться оттуда удавалось лишь очень немногим. Ваша мать, видимо, была весьма находчивой. – Он подтолкнул к Софи какой-то листок. – Вот посмотрите, что я нашел.

«Камилла Морель, урожденная Дебор, дипломированный преподаватель живописи и истории искусств. Она также бесплатно выполняла функции помощницы тренера в студенческой команде Jeu de Paume[47] и получила приказ остаться в институте, даже когда его здание заняли боши. Она тайком вела перепись картин, похищенных немцами, пока это не стало слишком опасно, и тогда она исчезла, растворившись в рядах Сопротивления».

Ее отец защищал свою страну, став одним из «Волков», уличных бойцов. А ее мать, «Волчица», сумела, рискуя жизнью, перехитрить оккупантов. То, что Софи сегодня узнала о них, вызывало у нее какое-то атавистическое восхищение.

– Вас что-то беспокоит, мадемуазель?

Она постаралась сформулировать свою мысль как можно лучше.

– Война – это ужасно, это неправильно. Но мой отец, сражаясь и, возможно, убивая, все же вершил правое дело. И я преклоняюсь перед ним. Как я могу думать иначе?

Месье Морис никак на это заявление не прореагировал. Сидел и молча шуршал бумагами.

Наверное, она сказала что-то лишнее.

Через некоторое время он заметил:

– Всякий заданный вопрос имеет свои последствия. А вы еще очень молоды.

– Мне осенью будет двадцать.

– Вот именно, мадемуазель. – Его взгляд медленно скользил по ее скрещенным ногам. По лежавшим на коленях рукам. – Я знаю, о чем говорю. А вот вы, простите, пока вряд ли можете это понять. Вы обязательно это поймете, но позже. А сейчас вы даже представить себе не можете, какие слои прошлого ваши вопросы могут случайно затронуть. И что вы – совершенно случайно – можете об этом прошлом узнать. И как эти знания могут на вас сказаться. Этот период нашей истории был полон предательств; люди предавали друг друга направо и налево. И очень многие, надо сказать, вели себя отвратительно.

Он предложил Софи сигарету и сам закурил.

– Информация в равной степени может быть как конструктивной, так и деструктивной. Она может превратиться в опасное оружие. А может и тебе самому нанести смертельный удар. – Он говорил очень живо и искренне, однако его поза и красивые кольца сигаретного дыма придавали ему какой-то чрезмерно светский вид.

– Я не могу бояться ответов на собственные вопросы, – сказала Софи.

– Видите ли, война способна спустить с крючка настоящую вендетту. И Париж в этом отношении никогда не был исключением. Задавая вопросы, невольно раскрываешь некие тайны, хотя некоторым из них лучше было бы остаться нераскрытыми.

Видимо, месье Морис счел, что окончательно выбил почву у Софи из-под ног, и умолк.

Когда-то в детстве Фред показал ей, кто прячется под камнями в огороде, и она с интересом наблюдала, как обитавшие там существа, извиваясь, спешат поскорее скрыться, оставляя на земле призрачно-белые следы.

– Похоже, вы сейчас говорите как бы вопреки тому, к чему обязывает вас ваша работа? – сказала она.

– Я всегда стараюсь предупредить клиентов об определенной опасности.

Он выглядел страшно усталым. Словно придавленным грузом всех тех знаний, которые на него уже обрушились.

– В том доме, где я раньше жила, было множество всяких романов о женщинах, обреченных всю жизнь ждать, потому что иного выбора у них не было. Ведь командовали парадом всегда мужчины. Но у меня нет ни малейшего желания становиться похожей на этих женщин.

Он еще некоторое время помолчал, потом взял первую фотографию и сказал:

– Значит, так. Это Кристиан Мартен. Он сражался в рядах «Les Loups» с самого начала и был известен весьма суровым отношением к врагам и склонностью к насилию. После войны Мартена объявили подозреваемым в убийстве одного collabo, коллаборациониста, но доказательств так и не нашли. Мой информатор обещал мне полный отчет о деятельности Мартена, и я очень жду этих сведений. Мартен должен был знать вашего отца. Он владеет картинной галереей на площади Вож, ее еще по-старому называют площадь Вогезов.

– Я с ним непременно повидаюсь.

– Только будьте осторожны.