Лестница, ведущая наверх в офис Bureau des Personnes Disparues, была не просто грязной, а очень грязной.

Войдя в офис, Софи первым делом увидела какую-то молодую женщину с весьма прихотливо уложенными волосами и ярко-красной помадой на губах. Она яростно печатала что-то на машинке, сидя за столом у окна, выходившего на Университетскую улицу.

Софи сообщила этой мадемуазель Красная Помада, что у нее назначена встреча с месье Морисом, и секретарша ответила, что ей страшно жаль, но придется немного подождать. Софи села на указанный стул и стала ждать.

Если ее целью номер один после того, как она высадилась из поезда-парома на Гар-дю-Нор, было отыскать дешевую гостиницу, то целью номер два было хоть немного разобраться в географии Парижа. Понять, где находится его сердце? Где она могла бы почувствовать себя дома?

И где ей найти работу?

Разумеется, не в том слепящем глаза модном районе, где гнездятся фирмы Живанши и Кристиана Диора и где она оказалась в первый же день своего пребывания в Париже. Туда привела ее предпринятая экскурсия по городу, и там, втайне обучаясь шпионскому искусству слежки, с подвывавшим от голода животом, она довольно долго прогуливалась у входа в магазин Диора на авеню Монтень, наблюдая, как стройные женщины в жемчугах и шляпах-ток вереницей входят в магазин и выходят оттуда.

Пропасть между этими длинноногими газелями в изящных шляпках и восхищенно глядевшей на них девятнадцатилетней деревенской девчонкой из Сассекса была столь глубока, что это было просто смешно! Это касалось не только одежды, но и внутренней жизни тонких гибких красавиц, служивших богам красоты и моды. Их жизнь столь разительно отличалась от жизни Софи, что никто – никто! – никогда не заподозрил бы, что и она может принадлежать к числу избранных. И обратного не смогли бы доказать ни прелестная пышная юбочка, подаренная Хетти, ни ею же подаренный джемпер в обтяжку, ни весь, в общем, подтянутый и привлекательный образ Софи.

Она совершила стратегический отход к Сене, решив передохнуть и обдумать дальнейший план своего знакомства с городом.

По реке – как по течению, так и против течения, – сновали баржи, украшенные британскими, французскими и немецкими флагами. Под разрисованными граффити мостами царили местные клошары. На набережных торчали рыболовы. И по всему городу свободно бродили собаки, повсюду оставляя дурно пахнущие следы своей жизнедеятельности.

Эта часть Парижа славилась многочисленными кафе, театрами и мюзик-холлами; со всех сторон можно было услышать вкрадчиво-веселое «Allons, cherie, tu viens?»[36] от женщин самой различной внешности – от роскошных красавиц до почти изношенных старух. Дальше на север, в районе Бастилии и площади Вогезов, городские дома семнадцатого века выглядели полуразрушенными, но, тем не менее, выделялись… чем?

Пожалуй, чувством собственного достоинства.

«Несмотря на раны, нанесенные войной, – писала Софи в дневнике, – Париж побежден не был».

А в письме Хетти она написала так: «Тут есть “Секс-шопы”, где на окнах кожаные занавески. Во всяком случае, я думаю, что это именно “Секс-шопы”. И полно бездомных, которые спят на вентиляционных решетках…»

Софи разрешала себе поесть только один раз в день, и поэтому ее постоянно сопровождало чувство голода. Голод был хитрый: с одной стороны, он больно покусывал ее за бока, с другой – обострял восприятие, вовлекая ее в сенсорный водоворот парижских запахов – хлеба, кофе, отбросов, изредка духов и очень часто сыра и вкуснейших мясных изделий, если ей случалось пройти мимо fromageries и charcuteries[37].

Popotes[38] – здесь могут налить тарелку супа нищим и бездомным… Это слово Софи слышала еще от Камиллы, пока та была жива. Правильно ли она запомнила? Да, наверное. В бистро всегда есть блюда по твердой цене, prix fixes. Рестораны побогаче, restaurants a nappes[39] специализируются на plat du jour[40]; приятно, что у многих ресторанов в названии женское имя: «La Mere Marie» (Матерь Мария), «Chez Antoinette» (У Антуанетт)…

Бродя по пропахшему благовониями нутру собора Нотр-Дам, Софи чувствовала, что мысли ее невольно, совершая петлю, устремляются назад, к Ноксам. Она бы сейчас отдала что угодно, лишь бы увидеть их обоих в одном из этих таинственных сумрачных приделов и полюбоваться на их реакцию, когда они окажутся лицом к лицу с «отвратительным католическим идолопоклонством».

«В каждой деревне такой Осберт имеется», – сказал Джонно.

Интересно, откуда он это знает? Впрочем, они не так долго были знакомы, вот она и не успела это выяснить.

Стоило ей вспомнить о Джонно, и ее на несколько мучительных минут охватила знакомая двойная петля удушающей печали и страстной тоски.

Но вскоре эта петля ослабила свою хватку, и Софи вновь приободрилась.

Еще в Лондоне, за ланчем в «Фортнум»[41], куда Хетти буквально затащила ее перед отъездом в Париж, она решила посоветоваться с подругой, стоит ли ей писать Элис – «просто чтобы та знала, что я еще жива».

– Я бы не стала беспокоиться, – сказала Хетти, и столь здравый ответ оказался для Софи полной неожиданностью. – Ноксы сами свой мир создали, а ты сумела из этого мира вырваться. Вот и пусть они теперь в собственном соку варятся.

Софи, помнится, была настолько поражена, что положила кофейную ложечку и спросила:

– Куда же делось твое распрекрасное милосердие, Хет?

Взгляд Хетти некоторое время блуждал по роскошному ресторану. Потом ее плотно сжатые губы чуть изогнулись в жалкой печальной усмешке, и она устало сказала:

– Почти на нет сошло. Жизнь его сточила.

Мадемуазель Красная Помада выслушала чей-то телефонный звонок, положила трубку и в очередной раз сказала Софи, что «чрезвычайно сожалеет» (это было ее излюбленное выражение), но месье Морис будет чуть позже, и она «умоляет мадемуазель Морель проявить терпение».

Затем она закурила сигарету, выдохнула колечко дыма и спросила у Софи, не американка ли она. Софи сказала, что вообще-то она француженка.

– Это хорошо. А то в Америке слишком много самодовольных капиталистов, гангстеров и любителей линча. И вообще, она хочет завоевать нас с помощью кока-колы, Голливуда, а также, разумеется, «Ридерз Дайджест».

Секретарша издала какой-то маленький непонятный звук – нечто среднее между презрительным «пфф» и восхищенным прищелкиванием языком.

– Где вы живете, мадемуазель…э-э-э? – спросила Софи. – Извините, я не знаю, как вас зовут.

– Мадемуазель Аксель. – И она неохотно прибавила: – А живу я на Левом берегу. Рядом с буль-Сен-Миш. (Софи уже знала, что так здесь называют бульвар Сен-Мишель.)

Давая понять, что Софи слишком поспешила, задавая вопросы столь «личного характера», мадемуазель Аксель вновь принялась сосредоточенно печатать, а Софи пришлось погрузиться в собственные размышления.

Ага, на Левом берегу! Она уже успела понять, что сердце этой части Парижа бьется иначе, чем у деловитого Правого берега, что именно на Левом берегу Сены обитает некая экзистенциальная душа этого города – совершенно непонятный ей термин, она даже написать его правильно не сумела бы, но была твердо намерена выяснить, что это такое.

Дома на Левом берегу были не такие высокие, как grand batiments[42] на другой стороне реки, зато там буквально кишела молодежь, было множество всяких кафе и закусочных, даже на улицах торговали вкусной едой прямо с тележек. Крошечные машинки курьеров шныряли по узким переулкам, как насекомые. На перекрестках то и дело собирались группы студентов, что-то горячо обсуждавших. Согласно определенной моде, многие мужчины носили белые шарфы, обмотанные вокруг шеи и завязанные узлом в подражание «les intellos», «интелям», как называли здесь интеллигенцию и студентов – об этом Софи узнала из растрепанной газеты, которую подобрала в метро.

Девушки предпочитали длинные юбки и туфли на плоской подошве. Или джинсы и ботинки на шнуровке. Джинсы и узкие жакеты подчеркивали тонкую талию. А в Сен-Жермен-де-Пре Софи встретились даже несколько девушек в трикотажных штанишках-велосипедках, обтягивавших их, как вторая кожа, и с самой простой прической «конский хвост». Глядя на них, Софи совсем приободрилась. Эти молодые француженки, с презрением сбросив кандалы излишней скромности, выглядели совершенно свободными, забавными и очень уверенными. Словом, были полностью готовы к жизни в новом мире.

На лестнице послышались чьи-то торопливые шаги.

– Мадемуазель Морель? – Ага, значит, месье Морис все-таки прибыл. Наконец-то!

Софи дважды внимательно его рассмотрела.

Ему было лет двадцать семь или двадцать восемь. Или, может, чуть больше. Среднего роста. В руке дымящаяся сигарета. Выражение лица странное: и доброе, и не очень.

– Вы удивлены, мадемуазель?

– Я думала, вы старше.

– А, вы, вероятно, представили себе моего отца, но он в прошлом году вышел на пенсию. Меня зовут Рафаэль Морис, я его старший сын и сперва работал под его началом, а теперь возглавляю Бюро.

Он проводил Софи в свой кабинет и предложил сесть. Она уселась напротив него, крепко прижимая к себе сумку.

Его губы дрогнули в улыбке.

– Почему бы вам не поставить свою сумку на пол?

Она поставила. И почувствовала себя беззащитной.

– Вы давно работаете в этом агентстве, месье Морис?

Он оценивающе посмотрел на Софи через письменный стол, на котором красовалась весьма активно используемая пепельница.

– А что, моя неопытность настолько очевидна?

– Я приехала из Англии, чтобы повидаться с вами. По-моему, вполне разумно с моей стороны поинтересоваться вашим опытом и… документами.

– Это верно… но в таком случае и с моей стороны вполне разумно задать вам вопрос: вы всерьез хотите этого расследования? Или это как-то зависит от моего возраста?

По выражению его лица Софи ничего прочесть не сумела. Однако инстинкт подсказывал ей, что этот человек хорошо умеет откапывать истину в груде всевозможных свидетельств – в кладбищенских сплетнях, лживых или ошибочных воспоминаниях, в откровенном обмане и крайнем отчаянии.

– Мне очень важно продолжать поиски родных. Очень.

– Большинство тех, кто приходит в наш офис, испытывают те же чувства. Хотя, должен признаться, кое-кто только зря отнимал время у моего отца. И наверняка кто-кто точно так же будет зря отнимать время у меня.

– Я хочу узнать, что случилось с моим отцом. – Как всегда, при этих словах она чуть не расплакалась. – Я знаю, что он был героем и погиб, защищая Францию.

Он закурил сигарету.

– Героем? Eh bien, тогда, пожалуй, начнем.

Выложив на стол между ними письмо Софи, Рафаэль Морис принялся задавать ей различные сложные вопросы и делал это с профессионализмом опытного следователя. Это была явно не самая добрая часть его натуры, в которой присутствовали и скептицизм, и замкнутость, и желание прислушиваться лишь к собственному рассудку. И он, безусловно, был дотошен – его интересовала буквально каждая мелочь в семейной истории Софи, любые известные ей сведения об обстоятельствах гибели Пьера Мореля, – именно поэтому он так настойчиво кружил вокруг одного и того же вопроса: почему ее мать впоследствии не вернулась во Францию, а осталась в Пойнсдине.

Сидеть на стуле было на редкость неудобно. Софи казалось, что этот стул ведет против нее тайную войну… Возможно, впрочем, так и было задумано.

Вопросы сыпались один за другим.

– Вы уверены, что ваш отец не был отправлен в лагерь? Не сбежал в Южную Америку? Не завел вторую семью?

– Мой отец сражался за свою страну. И он никогда бы отсюда не сбежал.

– Вы в этом абсолютно уверены?

– Нет. Как я могу быть абсолютно уверена? – Точно так же ей пришлось отвечать и во многих других случаях.

В итоге ее, должно быть, слегка укачало. А может, она даже задремала, утомленная бесконечным стуком каблучков мадемуазель Аксель за дверью и едким дымом сигарет «Житан». Во рту у нее все еще оставался противный вкус чеснока, которым было щедро сдобрено съеденное ею страшно дешевое рагу. Французский язык все еще с некоторым трудом просачивался ей в уши, напоминая о необходимости продолжать борьбу, и она изо всех сил боролась с собой, стараясь не уснуть.

– Вот вы здесь пишете, что ваша мать высказывала опасения, что ее мужа предал некий его приятель-француз. Это серьезное обвинение.

– Моя мать была очень хорошим человеком. И зря кого-то обвинять никогда бы не стала.

– Мадемуазель, не смею поправлять логику ваших рассуждений, но и очень хорошие люди могут порой ошибаться. И очень хорошие люди могут попросту что-то вообразить или выдумать. Скажите, кстати, откуда она узнала, что ваш отец погиб как герой? Ведь она тогда никаких контактов с Францией не поддерживала?

– Мне она рассказывала именно так.

– Возможно… возможно, ближе к концу жизни все мы жаждем утешительных историй. И рассказываем их тем, кого хотим утешить.

Софи отвернулась и уставилась в окно.

Неужели Камилла всего лишь пыталась ее утешить?

– Вы говорите, что вам было всего семь, когда ваша мать умерла, но это заставляет сомневаться в абсолютной достоверности ваших воспоминаний. – И он прибавил гораздо мягче: – Примите, кстати, мои соболезнования. Смерть матери – это огромное горе для ребенка.

– Позвольте заверить вас, месье, – строптиво возразила Софи, – что этот ребенок все отлично помнит.

Он что-то записал и спросил:

– А как вы думаете, откуда она могла получить информацию о вашем отце? О том, что его, возможно, предали?

– Мама рассказывала, что отец – это было еще до ее отъезда из Парижа – поссорился с кем-то из приятелей. И ссора была связана с какими-то картинами. – Софи помолчала. – Но там все было как-то неясно. В общем, я плохо поняла.

Он насмешливо вздернул брови, словно подчеркнул справедливость своего замечания насчет слабой детской памяти.

– Ну, а что вы знаете о своих французских родственниках? Вы с кем-нибудь из них пытались связаться?

– Родители моей матери жили в Пуатье. А о родных отца я ничего не знаю. Знаю только, что они жили в Париже. Именно в Париже мои родители и познакомились. Знаю еще, что у моего отца был брат, который умер еще ребенком, и, по-моему, мама говорила, что к началу войны родителей отца тоже уже не было.

Рафаэль Морис снова закурил и сказал:

– Вашу просьбу будет выполнить довольно трудно. С первого дня существования нашего Бюро к нам за помощью обратились сотни людей. – Он указал на карту, висевшую на стене, где были отражены территориальные изменения, произошедшие в Европе с 1945 года. – Нам ведь порой приходится искать следы человека буквально по всей Европе, а то и за ее пределами. На любых дорогах и тропах, по которым могли ходить люди. Представьте себе полностью разрушенный мир. Там уничтожено все – коммуникации, банки, библиотеки, бизнес, закон и порядок. Там нельзя просто пойти и купить будильник, пеленки, аспирин, сковородку. И в этом разрушенном мире еще и постоянно происходят гигантские миграции людей, которые всего лишь любым способом пытаются выжить.

Он говорил гневным тоном, и в глазах его тоже сверкал гнев.

– Это было словно возврат в анархию, в царство всеобщего морального упадка. Люди требовали отмщения, и оно осуществилось. Вот примерно как все это выглядело к концу войны во всех странах Европы. В этом чудовищном хаосе тысячи, миллионы людей потеряли друг друга, потеряли себя, свое место в жизни, и шумно требовали, чтобы им это место было возвращено. – Он положил руку на стопку каких-то бумаг. – Вот здесь, в этих документах заключена трагическая поэзия утрат и разлук.

«А ты поэт потерянных душ», – подумала Софи.

Она была почти побеждена, лишена самообладания. Но все еще не совсем.

– Месье, так вы в состоянии мне помочь?

Он поднял бровь, пораженный ее настойчивостью.

– Эта война, – сказал он, – породила немало лжецов и преступников, хорошо изучивших систему наших законов и отлично умеющих прятаться. – Он встал из-за стола, высунулся в секретарскую и попросил мадемуазель Аксель найти папку номер 195, а затем обратился к Софи:

– Вам известно, сколько стоят мои услуги?

В кармане у нее лежала тоненькая пачечка франков. Самая последняя. Последняя сумма, снятая со счета почты-банка. Она уже и так ест всего один раз в день.

– Да.

– Но вы могли бы платить частями, в рассрочку.

Он предложил это по-хорошему, но ей его предложение не понравилось.

– Я вполне смогу заплатить, – сухо сказала она.

Он задумался. Потом сказал:

– Вы понимаете, некоторые из тех, кто сумел выжить, вовсе не хотят, чтобы их кто-то нашел. И причины тут могут быть самые разные. Личная вина. Или нелады с бывшей семьей. Или желание начать новую жизнь с нуля. Причина также может быть связана с некой душевной или физической травмой, которая просто не позволяет им вернуться в прошлое.

Софи следила за кольцами сигаретного дыма, плывущими в сторону окна.

– Chere mademoiselle, я всего лишь хочу предупредить вас, что ответы на ваши вопросы могут причинить вам боль. И вы должны это учитывать. И в равной степени вы должны быть готовы к тому, что никаких ответов может не оказаться вовсе. – Он поправил лежавшую перед ним на столе папку. – Жизнь не упаковывает куски собственного прошлого в аккуратные посылочки с бантиками. И небеса невозможно уговорить выдать нам ответы на все наши вопросы. Желание и хотение невозможно превратить в реальных людей из плоти и крови.

Да он и впрямь поэт. Или, может, психолог?

– Пожалуйста, месье Морис.

– Ну хорошо. В таком случае вы должны дать мне еще несколько недель.

Всю ночь после этого Софи размышляла, лежа в своем дешевом номере неподалеку от Северного вокзала Парижа.

За окном шумела площадь, служившая перекрестком для множества улиц. Ревел транспорт. Комковатый матрас совсем провалился сквозь жесткую сетку кровати. Плохо отстиранные простыни выглядели в высшей степени подозрительно. В животе… ну да, там было абсолютно пусто.

Сидя на кровати, Софи раскрыла дневник и попробовала, хорошо ли пишет рука. Достаточно ли гибки суставы и сильны мускулы. Отчего-то ей показалось, что руки у нее несколько заржавели.

Зачем она все это пишет? Просто чтобы хоть чем-то заняться? Или же это попытка понять пережитое и сделать соответствующие выводы? Излить на бумаге то, что теснится в груди, ища выхода? Облегчить печаль? Постараться нейтрализовать результаты того, как жестоко обокрала ее жизнь? Обокрала и обездолила. И сейчас ей хочется попробовать развернуть свою жизнь в противоположном направлении. Это ей совершенно необходимо. Именно с этим связано ее упорное желание выяснить, кто она такая. И горечь расставания с Хетти. И боль, вызванная невозможностью соединить свою жизнь с Джонно.

«Рафаэль Морис. Ищейка, обученная искать трюфели. Всячески защищает свои права и свою территорию. Но нюх у него, похоже, хороший.

Хотя, если учесть, каково его основное занятие, несколько странно звучит его утверждение, что знания могут быть опасны. Ведь, конечно же, невозможно иметь слишком много знаний?»

Софи перестала писать и посмотрела на драные, местами отклеившиеся от стены обои под окном.

«О господи, – думала она, – эти поиски, похоже, будут развиваться очень и очень неспешно, тогда как мне срочно необходима работа».

И все-таки я уже в Париже!