Паром, державший путь через пролив, отплыл от берега уже довольно далеко. Почти совсем рассвело, и Софи, стоя на палубе и крепко держась за поручень, вглядывалась в еще далекий, но вполне ясно видимый французский берег.

Увиденное отнюдь не поражало воображения; раньше все это представлялось ей несколько иначе.

Впереди была полускрытая дымкой береговая линия. Пляж. Порт с соответствующими строениями, депрессивно похожими на те, что она видела в порту Дувра. Дальше виднелись очертания города, словно растекшегося по плоскому берегу.

Разумеется, убеждала себя Софи, все это французское, а значит, должно быть куда более интересным, чем оставшиеся позади деревенские ратуши, дома приходских священников и удушающие нормы общественной жизни. Во Франции людям свойственно иное мышление, они познали тайну искусства жить. Да и климат здесь наверняка гораздо лучше.

Морской бриз с силой ударил ее в лицо. От холода сразу застыл позвоночник. Мысли и движения тоже стали какими-то скованными, а это, в свою очередь, как бы несколько осадило ее смелые начинания.

Оставить позади собственное прошлое оказалось нелегко; это явно будет весьма длительный и абсолютно новый для нее процесс. Куда более сложный, чем ей это представлялось. От ее попытки одним мощным решительным движением отбросить прочь старую жизнь и приемную родину закачалась, похоже, даже сама земля – вот как сейчас качалась палуба у нее под ногами. Неожиданно оказалось – и это открытие попросту приводило ее в бешенство, – что она способна оплакивать не только свой отъезд из Англии, но и те вещи, которые, как она считала, давно стали ей ненавистны.

Мимо прокатилась волна, украшенная пенным гребнем. Здесь, вдали от берега, вода была чистой, зеленоватой, как лед, и такой же равнодушной и холодной, а море здесь казалось куда более мощным зверем, чем тот игривый зверек, которым она любовалась с холмов Пойнсдина.

Это море вскоре исторгнет ее на берег и отправит в дальнейшую жизнь. В точности как когда-то исторгло ее мать.

Как Иону из чрева кита.

Примерно так сказал бы Осберт.

Ее пальцы буквально впились в поручень. Нет!

Она должна, она обязана перекрыть этим воспоминаниям кислород – никаких аллюзий, никаких напоминаний, никаких ссылок на поучения Осберта. На его молитвы. На его лихорадочные проповеди.

– Неужели Осберту все-таки удалось поставить на мне свое клеймо, Хетти?

– Нет, милая, что ты.

– А я боюсь, что все-таки удалось. Он попросту вбил мне в голову эти свои сентенции о долге и жертвенности.

– Ну так постарайся их из головы выбросить! Погоди, вот приедешь в Париж и вскоре забудешь обо всех этих уроках и отметинах.

Софи даже дыхание затаила, вновь и вновь задавая себе вопрос: так кто же она такая?

Как и все то, что ее сейчас окружало, храбрость ее, повинуясь законам притяжения, испытывала то прилив, то отлив.

Дверца, ведущая с палубы вниз, открылась и тут же грохотом захлопнулась. Какой-то человек в шляпе-трилби и макинтоше попытался закурить, укрывшись за спасательной шлюпкой. Заметив Софи, он вежливо улыбнулся и отошел подальше.

Было холодно. Пугающе холодно.

Отныне она была в мире совершенно одна.

Позади остался безопасный, суматошный и слегка высокомерный особняк в лондонском Уэст-Энде с мебелью, обитой вощеным ситцем. Там Софи с самого начала получила разрешение остаться «только на одну неделю». И эта неделя, выпрошенная Хетти в обмен на обещание непременно танцевать с лордом Перегрином Лаббоком, в итоге растянулась до Рождества.

Затем в один из тех пустых дней, что уныло тянутся между Рождеством и Новым Годом, за чаем Мойра, мать Хетти, объявила: «Вот что, Хетти, моя любовь к благотворительности иссякла. Я и так кормила и поила твою подругу несколько недель».

Да. Ей действительно давно пора уезжать.

Но она, конечно, очень благодарна за все – так она Мойре и сказала.

– Вот и прекрасно. Желаю тебе всяческих успехов, – ответила Мойра с очевидной неискренностью. – Если, конечно, ты перестанешь забивать голову Хетти всякими странными идеями. – Она помолчала и прибавила: – Идеи-то, в общем, дурацкие – особенно насчет того, чтобы обрести независимость и найти работу.

– Не говори за меня, у меня своя голова на плечах имеется! – возмутилась Хетти.

Волны вздувались все сильнее. Софи чувствовала ледяные брызги на незащищенных участках кожи. Этот влажный морской ветер словно дочиста выметал ее душу, освобождая ее от всяких ненужных ассоциаций и темных отношений, которые теперь остались позади.

Но, как ни удивительно, процесс расставания с прошлым оказался весьма болезненным. А почему? Ну, почему это так? Софи судорожно сглотнула. Почему у меня такое ощущение, словно у меня только что зуб вырвали?

Подумай хорошенько. Не отвлекайся. Думай целенаправленно.

От своего прошлого она постарается отмыться дочиста. Но даже эта радикальная мысль не помогла. Не помогали и волны, с ревом ударявшие в борта судна и уносившиеся вдаль, ибо в поднятой ими водяной пыли, как в тумане, возникали призраки тех, кого она там любила. Как живые они стояли у нее перед глазами – Камилла, Хетти, Джонно и Пес, – и ни прогнать, ни разрушить их было невозможно.

Осберт яростно осуждал в своих проповедях тех, кто не соблюдает должные моральные нормы, но, как оказалось, сам неоднократно их нарушал. Джонно многие считали отступником, отщепенцем, вернувшимся под отчий кров пиратом. Но именно Джонно лучше других, буквально всем своим существом, был способен понять, сколь сложно и тяжело подчас сделать именно моральный выбор.

И в данный момент Софи пугало и совершенное ею, и то, к чему она так стремилась, плывя на этом судне. Она боялась, что ей не под силу будет решить ту задачу, которую она перед собой поставила.

А именно: отыскать своих родственников или хотя бы найти то место, где они живут.

Затем продолжить Великое Предприятие – поиски отца-героя.

Героя?

Ей вдруг показалось, что ее ноги коснулся собачий нос. Она машинально нагнулась и погладила невидимого Пса по теплой и чистой шерсти.

Пес, это ты? Останься со мной, пожалуйста!

Софи сидела на кровати в номере самой дешевой гостиницы, какую только смогла найти неподалеку от Гар-дю-Нор, Северного вокзала.

Пахло в комнате не очень. Снаружи доносился такой шум, что становилось ясно: ночью уснуть будет невозможно; оборудование в ванной комнате также внушало некоторые опасения. За окном уже начинало темнеть. Погода была промозглая. От единственной электрической лампочки по комнате расползался неприятный желтоватый свет.

Софи улыбнулась, вспомнив, как Хетти убеждала ее:

– Если ты действительно собираешься в Париж, то просто обязана привести себя в порядок. – С этими словами она вытащила из гардероба юбку и джемпер, кинула их Софи и заявила: – Мне эти вещи совершенно не нужны, а тебе пригодятся. Журнал «Вог» утверждает, что следить за своим внешним видом жизненно необходимо, особенно в Париже. И вот это тебе тоже понадобится.

«Это» означало очень красивый вышитый бюстгальтер с плотными конусовидными чашечками – видимо, чтобы соперничать с бюстами голливудских девиц, подчеркнутых модными свитерами в обтяжку, – и эластичный пояс для чулок.

– Надень и поймешь, что нижнее белье – это и есть ключ ко всему на свете, – прибавила Хетти.

– Твоя мать просто убьет меня, если ты все это мне отдашь.

– Поскольку она поклялась, что скорее умрет, чем ступит на землю Континента, то ты практически в полной безопасности.

Юбка, джемпер, бюстгальтер и пояс для чулок лежали сейчас у нее в чемодане.

Хетти плакала, не переставая, слушая рассказ Софи о ее последнем свидании с Джонно и их прощании. «Господи, как все это печально!» – приговаривала она, и слезы все катились и катились у нее по щекам. Зато она вся покраснела от гнева, узнав о нападении Осберта.

– Ужас какой! Отвратительный подлый тип! – И после крохотной паузы сообщила: – А знаешь, Перегрин Лаббок вел себя со мной примерно так же. После танцев у Бейтуэллов.

– Что?!

Хетти пожала плечами.

– Наверное, гораздо легче такое перенести, если мужчина молод, тебе не кажется? Все-таки старое мужское тело – это отвратительно! Перегрин, разумеется, желаемого не получил, но все равно приятного было мало.

– Хотя это может быть очень даже приятно, – заметила Софи.

Стоило ей вспомнить, как приятно это бывает, и она почувствовала болезненный укол в сердце.

– А у тебя после… ну, самого неприятного… страшных снов не бывает? – спросила Хетти.

– Изредка бывает. Налетает этакими мучительными вспышками. Но я научилась быстро брать себя в руки. И вообще, все могло бы быть гораздо хуже, если бы не Джонно.

Хетти задумалась. Потом сказала как-то очень серьезно – эту новую манеру она переняла недавно.

– Он тебе все равно не подошел бы, Софс. Ты же решила выйти за него только потому, что просто не знала, как дальше жить.

Возможно… Возможно, Хетти права. Софи заставила себя встать, открыть чемодан и вытащить оттуда подаренные юбку и джемпер.

Она предлагала Хетти сбежать из дома и уехать в Париж вместе с ней. В тот момент они как раз пили чай в гостиной, и на каминной полке в соответствующем порядке, по датам, были выложены многочисленные приглашения на танцы, обеды, скачки. Покосившись на эти приглашения, Хетти сказала:

– Нет, я не могу. Я просто обязана остаться здесь на весь Сезон. Мои родители потратили кучу денег. – Она выглядела огорченной. А может, просто проявляла сдержанность?

– Ох, прости меня, дорогая! Забудь о моем глупом предложении. Зря я об этом заговорила.

Первая ночь в Париже была просто ужасной. Софи тщетно пыталась заснуть, но, как она и предполагала, уличный шум был просто чудовищным. К тому же ее мучили весьма неприятные предчувствия.

Стоило ей повернуться, и она утыкалась взглядом в едва различимые очертания дареной юбки, висевшей на вешалке словно символ того, сколько смутными и неуверенными оказались ее планы на будущее.

Ближе к рассвету она все же погрузилась в некий полусон-полуявь.

Сумерки… время, когда властвуют воспоминания.

Семилетняя Софи забралась на кровать, где лежит ее мать. Рот у Камиллы раскрыт, она корчится от боли. Врач уже ввел ей морфин, но все-таки немного опоздал.

– Maman, расскажи мне о твоей семье.

Но Камилла слишком плохо себя чувствовала, говорить ей было трудно, и Софи, никогда не терявшаяся, стала рассказывать сама, добавляя собственные детали.

Ее мать была в семье единственным ребенком, зато у нее было много «совершенно диких» двоюродных сестер и братьев, в том числе и Барбетт, волосенки которой были собраны в жалкие «пиг-тейлз»[33].

Барбетт и ее братья жили в Пуатье, в родительском поместье, а Камилла часто там гостила. Помогая матери рассказывать об этом, Софи непременно добавляла подробное описание тамошней огромной кухни, просторных, залитых солнечным светом комнат и сада, где можно было хоть весь день играть в прятки.

Особенно Софи воодушевлялась, описывая те битвы, что вели между собой родные и двоюродные братья и сестры.

Те бесчисленные союзы и группировки, которые они то и дело создавали.

Те приключения, которые они сами себе устраивали.

Те tartines, которые они тайком пожирали, разговаривая друг с другом на своем, секретном, языке, думая свои, секретные, мысли.

– Maman, а ты помнишь, как тебя и Барбетт поймали, когда вы пытались украсть на кухне изюм?

Как ярко был окрашен, как щедро снабжен подробностями каждый рассказ об их играх, об устроенных на деревьях гнездах, о «подпольных» празднествах – обо всем этом веселом и пестром мире, населенном детьми, родными и двоюродными братьями и сестрами… Снова и снова хотелось Софи повторять, сидя на краешке маминой кровати и сопровождая свои рассказы то улыбками, то слезами.

– Значит, я и об этом тебе рассказывала? – шептала Камилла, на мгновение оживляясь. – Я забыла.

Эти рассказы волшебным образом вызывали к жизни счастливое детство умиравшей Камиллы. И созданная восторженным лепетом Софи магическая тропа между прошлым и настоящим была как никогда прочна и ясно видима.

«Отель дю Гар»,

Париж, 10

A Paris, le 22 janvier 1960[34]

Дорогие сотрудники Bureau des Personnes Disparues[35],

Пишу, чтобы узнать, не удалось ли вам что-то выяснить относительно судьбы моего отца, Пьера Мореля. Свой запрос я отправила в июне 1959 г.

Поскольку в ответном письме вы потребовали уплатить определенную сумму, я сразу же перевела ее по почте.

С тех пор я не получала от вас никаких известий. Буду весьма признательна, если вы мне ответите…

Chere Mademoiselle,

прошу прощения за прерванный контакт. В последнее время наше Бюро переживало некую реорганизацию, и мы несколько запустили работу с клиентами.

Однако, если вы все же считаете, что мы оказались либо нечестны, либо неаккуратны по отношению к вам, должен сообщить, что нами было отправлено одно письмо по указанному вами адресу: Пойнсдин, дом священника, но это письмо вернулось обратно. Я записал ваш теперешний адрес, на который и буду пока отправлять все последующие письма, если не возникнет еще каких-либо перемен.

С этим письмом возвращаю вам квитанцию об оплате наших услуг через английское почтовое отделение, ибо, как это ни прискорбно, но во Франции пользоваться подобным способом оплаты невозможно. И я, к сожалению, в данной ситуации ничего поделать не могу. Сколь бы сильно ни было мое желание действовать в интересах клиентов, надеясь, что в итоге все же сумею получить некое вознаграждение, мне все же, согласитесь, нужно что-то есть. А потому мы с вами должны заново решить, какой способ оплаты будет наиболее удобен для вас и приемлем для меня.

Как только мы уладим этот вопрос, я сразу же дам вашему делу ход. Должен предупредить, однако, что подобное расследование может занять несколько месяцев.

Cher Monsieur Maurice,

благодарю вас за письмо, в котором вы меня уведомили, что мой почтовый счет оказался недействителен. Я теперь нахожусь в Париже и хотела бы посетить вас как можно скорее.

Кстати: имя моего отца Пьер Огюстен Морель…

Так это началось.