На востоке над болотами уже редела ночная тьма, на горизонте светились первые полосы подступающей зари.

Рассветное небо казалось бескрайним; четкие тени, украдкой пробуждавшиеся к жизни, становились все длиннее. Вокруг стояла почти полная тишина.

Пока не запели птицы.

И земля сразу, как по сигналу, встряхнулась, ожила. Зашуршали тростники, серебром заблестела вода, в воздухе острее стал запах осеннего увядания, смешанный с ароматом все еще свежей зелени.

Оставив свой чемоданчик на тропе под зеленой изгородью, Софи прямиком двинулась к могиле Пса через луг, покрытый жесткой, росшей пучками травой. Это была прощальная прогулка, и заливные луга, и болото, и даже невидимое отсюда море словно льнули к ней, обнимая ее и отдавая себя во власть ее памяти.

Где-то там, позади, должен был вот-вот пробудиться Пойнсдин. Вскоре там вновь закипит деревенская жизнь, полная тяжкого труда, основанная на рутинном порядке и непрерывном ожидании. А там, за морем свет зари уже сорвал сумеречную пелену с моря и неба и заполнил собой все вокруг. В том краю все у нее было бы иначе. Никаких намертво установленных порядков. Никакой рутины.

На фоне этого величия, этой прекрасной, созданной природой панорамы ее поражала собственная незначительность. Сколь же малую часть всего этого она составляет! Достаточно волне лизнуть ее своим языком, подхватить и утопить в глубинах моря. А если на нее упадет дерево, так от нее вообще только мокрое место останется. Человеческие существа вообще пребывают на земле как бы транзитом, любое из них вскоре будет забыто. Какая-то фраза из нового лексикона Хетти, которым та все чаще пользовалась, вдруг всплыла у нее в памяти: «Никто не сравнится с целой горой бобов. Даже королева». (И это было явной уступкой со стороны роялистки Хетти.)

Под воздействием двойного гнета – любви к Джонно и страха перед будущим – душа Софи трепетала и съеживалась. Вспомни теорию «горы бобов» и успокойся, твердила она себе. Сейчас для тебя никто и ничто значения не имеет.

«Никто и ничто», – повторяла она, подходя к могиле Пса.

Земля на могиле была нетронута и уже слегка осела, и Софи вздохнула с облегчением. Уже и трава начинала там прорастать, да и сам могильный холмик обрел более ровные очертания.

Она смотрела на реку, надеясь, что вдали мелькнет знакомый образ. Уж не мать ли пришла сегодня с нею на этот берег? Нет, всем своим существом Софи чувствовала, что Камилла здесь давно уже не бывает.

– Спи крепко, милый мой Пес, – сказала она, опускаясь на землю возле его могилы. – Я тебя очень любила и никогда тебя не покину. Ты поедешь вместе со мной. Не знаю, как, но уж как-нибудь.

И она действительно так думала. Ибо ее любовь к Псу была столь же сильна, как и то чувство, которое она испытывала только к матери и Хетти. Ну и, пожалуй, к Джонно.

– Пес, ты мой Пес… Ты же просто в крестоносца какого-то меня превратил. – Перед ней вдруг возник некий рыцарь, размахивающий мечом, как в одной из ее любимых детских книг. Просто смешно. – Ты подарил мне нечто очень важное. Благодаря тебе я буду теперь сражаться с каждым, кто проявит жестокость по отношению к животным.

Всегда. Всегда буду сражаться.

Услышав за спиной чьи-то шаги, она страшно обрадовалась: значит, Джонно все-таки пришел. Она резко обернулась, воскликнула:

– Джонно!..

И слова замерли у нее на языке.

Словно материализовавшись из яркого света зари, перед ней возникла знакомая черная фигура птеродактиля – предмет их насмешек, предмет сдавленного хихиканья Хетти, но и, одновременно, предмет ужасных ночных кошмаров Софи.

Он подошел и буквально навис над ней. На свежевыбритом подбородке у него виднелись кровавые следы порезов.

Слава богу, слава богу, он был одет! На нем была хлопавшая на ветру черная сутана и старые ботинки, подвязанные шнурком.

– Значит, вы меня выследили?

– Естественно. Надеюсь, ты не забыла, что мой долг – о тебе заботиться.

– Я освобождаю вас от этой обязанности, преподобный Нокс. Теперь вы можете спокойно меня отпустить. А я уж как-нибудь сама о себе позабочусь.

Голос ее звучал резко, потому что она была на грани паники.

– Ты к этому еще не готова. Ты слишком молода. И слишком неопытна.

– Преподобный Нокс, я только что видела, как вы стояли у окна абсолютно голый. Пожалуй, мне следовало бы спросить: а насколько вы-то готовы нести за меня ответственность?

Он тут же отбил удар.

– Я делаю так каждое утро, – сказал он. – Для здоровья души очень полезно немного побыть обнаженным. И для тела это очень хорошо. Воздушные ванны укрепляют сопротивляемость организма. Это научно доказано.

– Но зачем же стоять у окна? Это же… – она слегка запнулась, ибо и само слово, и его значение были для нее новы, – …просто эксгибиционизм какой-то. Или вы каждый раз надеетесь, что вас кто-нибудь увидит?

– Вряд ли, было еще слишком рано, – спокойно сказал он. – И потом, я никак не думал, что ты вздумаешь тайком выбраться из дома и красться через сад.

– Это вы сейчас так говорите.

Но каковы были на самом деле его мотивы? Чего он добивался? Она понятия не имела. Только никому в здравом уме не пришло бы в голову травить себе душу, слишком долго размышляя о том гнусном зрелище, которое тогда предстало перед нею.

– Преподобный Нокс, я уезжаю. Прямо сейчас.

С достаточной ли решительностью она об этом заявила? С достаточной ли убежденностью?

Поднялся утренний ветерок, и его полет над полем сопровождался шуршанием тростника и трав.

Осберт, прикрыв глаза рукой, смотрел куда-то за горизонт. Потом сказал:

– Значит, ты, упрямица, все-таки решила уехать и присоединиться к этой твоей подруге?

– Да, я уезжаю в Лондон. – Софи быстро глянула через плечо в сторону зеленой изгороди, под которой оставила свой чемоданчик, и прикинула, не стоит ли за ним сбегать. – И сюда больше не вернусь.

– Постой, давай-ка разберемся. Мы восемнадцать лет кормили тебя и одевали. Мы дали тебе не только кров, но и, не сомневаюсь, научили тебя вести праведную добродетельную жизнь. Конечно же, ты просто обязана, хотя бы «до свидания» нам сказать.

К своему удивлению, Софи вдруг почувствовала, что за его нахмуренными бровями и грозным тоном скрывается душевная боль, и на секунду у нее возникла совсем уж необычная мысль: может, она и Осберта как-то неправильно воспринимала?

А он, схватив ее за руку, гневно заявил:

– Хотелось бы также услышать твои объяснения по поводу того, в чем я ошибся, воспитывая тебя, ибо я обнаружил, что ты еще и украла у меня кое-что.

Вот, значит, в чем дело.

– Не валите с больной головы на здоровую, преподобный Нокс. В данном случае ответственность лежит не на мне. – Софи все-таки сумела выдернуть руку. – Это мое свидетельство о рождении и моя сберкнижка. Эти деньги принадлежат мне, и я знаю, что вы постоянно что-то с моего счета снимали.

– 3 фунта в месяц на твое содержание – это не слишком-то щедро.

– Зато последние 300 фунтов – сумма вполне достаточная.

Это замечание он проигнорировал и спросил:

– Как ты сумела отыскать документы и сберкнижку?

– Просто хорошенько порылась в ваших бумагах и книгах.

– Нигде ты не рылась! Мои книги и бумаги в полном порядке. Это ведь моя жена показала тебе, где все лежит, да? – вкрадчивым тоном спросил он, и на лице у него появилось какое-то странное, алчное, выражение. И Софи вдруг поняла, что сберкнижка – это один из тех камней преткновения, которые постоянно провоцировали столкновения (в основном невидимые) между супругами Нокс.

– Миссис Нокс? Нет, она ничего мне не показывала.

– Ты лжешь. А я ложь и в десяти шагах сразу вижу.

И Софи с наслаждением направила Осберта по ложному пути.

– Вы же меня учили никогда не лгать, помните?

– И все же я полагаю, что тут не обошлось без моей жены.

Софи представила себе, как истерзанное, избитое тело Элис находят у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, и поспешила его заверить:

– Нет. Нет, Элис совершенно не имеет к этому отношения! – Она даже постаралась покрепче упереться ногами, хотя сделать это мешали жесткие пучки травы. – Кстати, на что вы потратили мои 300 фунтов? – Осберт ответить не потрудился, и она сказала: – Хорошо, тогда у меня есть несколько предположений. Лошади? Вы читаете бюллетень, посвященный скачкам, The Racing Times. Или у вас есть другая женщина, которой вы покупаете подарки? А может, просто ей платите? Или, и это тоже возможно, вас кто-то шантажирует?

– Господи, послушать тебя, так я… – Он только рукой махнул.

Софи, чувствуя, что ей так и не удалось до конца овладеть ситуацией, решила поднажать.

– Еще и еще вариант: вы увлеклись спиртным, хотя на вас это как-то не очень похоже.

Теперь на лице Осберта играла откровенная насмешка.

– Моя дорогая, излишне умные мысли никогда до добра не доводят. Вредно быть чересчур умной и сообразительной. Я всего лишь внес эти деньги в приходскую кассу на нужды благотворительности. Цель была в высшей степени высоконравственная.

– А насколько высоконравственно то, что вы со мной даже не посоветовались?

– Мне лучше знать, на что тратить деньги, – отрезал он.

Она не поверила ни одному его слову.

Гнев, унижение, отчаяние – все, скопившееся в ее душе за эти годы, превратились в один гигантский шар кипящей ярости.

– Преподобный Нокс, мы никогда с вами не ладили… мы и сейчас не ладим… Было время, когда я восхищалась вами и вашей работой в приходе. Но взяв мои деньги без спросу, вы доказали, что на самом деле вы самый обыкновенный жалкий воришка!

Он стер полоску крови, выступившую на бритвенном порезе в уголке рта.

– Ты все-таки крайне невежественна в подобных вопросах.

Верно. Она невежественна, и у нее явно не хватает слов, чтобы выразить свой гнев, свою ярость. И она страстно мечтает обрести все то, что приходит только с опытом.

– Ни на какую благотворительность вы эти деньги не отдавали!

– Откуда тебе это знать?

– Вы мне отвратительны!

– А что, разве тебе дано право судить обо мне? – Теперь он говорил так тихо, что Софи пришлось придвинуться ближе, чтобы его расслышать. – Это тяжкая ноша – взять на воспитание ребенка. Слишком много всего, о чем приходится думать. Это и чисто телесные проблемы. И духовные. И забота об умственном развитии ребенка. Сколько раз я спрашивал себя, а правильное ли решение я принял. И когда под конец не получаешь никакой благодарности…

Плечи опущены. Глаза долу. Сутана нелепо свисает.

Софи стало противно, и она отвернулась.

И все же… за всеми этими декларациями, где-то в глубине, таилась мольба о справедливости. Пожалуйста, пойми, что это такое: подчинить свою жизнь, свою веру, свою работу заботам о ребенке, который тебе даже не родной.

Она так привыкла его ненавидеть, не доверять ему, высмеивать его, что в ее душе почти не осталось места, чтобы признать, что и ему тоже пришлось нелегко, поскольку долгие годы приходилось кому-то служить, кому-то подчиняться.

– Не бывает ни абсолютно плохих людей, моя дорогая, ни абсолютно хороших.

Это клише словно высекло фальшивую ноту – и прозвучало для нее как предупреждение: пора уходить. Да, пора было отряхнуть с себя прах этой опостылевшей деревни и мучительных противоречий, связанных с жизнью в доме священника.

– О нет, так просто ты не уйдешь! – Осберт словно прочел ее мысли и, точно рассчитав момент, бросился на нее – она знала, знала, что именно так все и будет, и ловко увернулась. Но, слишком резко отскочив в сторону, споткнулась о кочку и подвернула ногу. Лодыжку тут же пронзила острая боль, но Софи даже крикнуть не успела – Осберт мгновенно опрокинул ее на спину, прижал к земле и, судорожно задирая подол сутаны, прошипел: – И это тоже ты мне задолжала!

Кроме сутаны на нем ничего не было. Софи, сопротивляясь и безумным взглядом шаря по небу, успела заметить летевшую над ними птицу, а потом все закрыл выступающий подбородок Осберта, покрытый свежими порезами.

– Немедленно слезьте с меня! – Она тщетно пыталась вырваться, но Осберт при всей своей костлявости оказался на удивление сильным. Одной рукой он стиснул ее запястья, а второй задрал на ней юбку и удовлетворенно заворчал. – Где же ваш Бог?! – успела выкрикнуть Софи, прежде чем он накрыл ее рот своим ртом.

Силы ей давала именно бешеная ярость, а вовсе не страх, и она еще несколько секунд упорно ему сопротивлялась.

Он так грубо стиснул ее грудь, что она задохнулась от боли. Но это лишь вызвало у нее новый прилив ярости, и в итоге ей удалось как-то вывернуться из-под него и откатиться в сторону. Она даже попыталась встать на ноги, но не смогла: он по-прежнему сжимал ее руки точно клещами.

От гнева у Софи потемнело в глазах. Я убью его!

Но эта вспышка гнева быстро угасла. Вновь распростертая на земле, с намертво стиснутыми руками, Софи практически утратила возможность сопротивляться. Она чувствовала безнадежность своего положения, но понимала, что хочет выжить, что выжить ей необходимо. Но как? Инстинкт оказался сильнее. Если уж она не сможет защитить свое тело, то душу свою она защитить сумеет.

И она стала думать о Хет, о том, как она умеет смеяться над какой-нибудь шуткой. И о том, как ее рука лежала в теплой ладони Джонно. И о своей любимой, давно умершей матери. И о своем неизвестном отце, хотя даже лицо его представить себе не могла в тот момент, когда он, прижимая к груди винтовку, идет сражаться с врагом.

И о Псе она тоже думала. Вспоминала, как он впервые сам повернулся к ней и положил морду ей на колени, впервые в жизни оказав кому-то такое доверие. Признавая ее, Софи, достойной этого доверия.

Вдруг перед глазами у нее снова возникло то видение: она и Пес вместе плывут в лодке по водам идеально спокойного моря.

Осберту тем временем удалось-таки втиснуть свою ногу между ее ногами, и Софи, хотя лицо ее было почти впечатано в землю, снова ухитрилась вывернуться и громко позвать на помощь.

И вдруг услышала донесшийся откуда-то сверху ответный крик, за которым последовал глухой удар.

Тело Осберта неожиданно обмякло и совсем придавило ее к земле.

– Софи… Софи…

Это был Джонно. Ее великолепный рыцарь. Ее возлюбленный.

Она судорожно дышала, чувствуя во рту вкус земли и травы, но кровь, барабаном стучавшая у нее в ушах, начала успокаиваться. Ужас угасал. Но после него осталась дрожь отвращения и пережитого шока.

Джонно высвободил руки Софи, стащил с нее безжизненное тело Осберта, отшвырнул его в сторону, а ее поднял на ноги и притянул к себе.

– Господи, мне и в голову не могло прийти… – Он пнул Осберта ногой. – Я же понятия не имел… Бедная моя Софи…

Она бессильно привалилась к нему, бормоча:

– Спасибо тебе, спасибо…

– Пойдем отсюда.

Она посмотрела на землю, на Осберта, который лежал на спине, раскинув в стороны голые ноги. Рот его был открыт.

– Он жив? – В голосе Софии зазвенела паника. – Джонно?

Джонно, опустившись на одно колено, нащупал у Осберта на шее пульс и сказал:

– Да все с ним в порядке, со старым мудаком. Самое большее, заработает легкую пневмонию. Или ему птичка глаза выклюет. – Он встал, снова с отвращением пнув распростертое тело священника. Тот застонал, руки его беспорядочно задергались, и Джонно прошипел сквозь зубы: – Господи, какое же ты все-таки… – Он оборвал себя, заметив, что Осберт открыл глаза, и наклонился над ним. – В тюрьму бы тебя посадить!

– Да как ты смеешь! – еле слышно выдохнул Осберт.

Джонно рассмеялся. Недобрый то был смех.

– Идем. – Обняв Софи за плечи, он буквально силой повел ее через поле к дороге.

Она спотыкалась, плакала, тряслась, но он держал ее крепко и надежно.

– Там мой чемодан! – Софи все-таки ухитрилась вывернуться. – Я на поезд опаздываю.

– Ты не в том состоянии, чтобы куда-то ехать.

– Неужели ты думаешь, что я могу после такого здесь остаться?

Он тяжело вздохнул.

– Ладно, я тебя отвезу.

Он, оказывается, приехал на пикапе. Софи на подгибавшихся ногах, прижимая к себе чемодан, влезла в кабину, плюхнулась на пассажирское сиденье и вдохнула знакомый запах пшеницы и силоса.

– А ведь я чуть было не раздумал приезжать, – сказал Джонно. – Не хотел с тобой прощаться.

И Софи вспомнился звук удара чем-то тяжелым по живой человеческой плоти. Протяжный стон, с силой выдохнутый из легких зловонный воздух. И последовавшее за этим молчание.

– Джонно, чем ты его ударил?

– Какой-то веткой, по-моему. Я увидел, что происходит, как только пикап припарковал.

Скорчившись на сиденье, Софи, наконец, дала волю слезам, словно смывая ими пережитое потрясение, отвращение, сожаление. Она плакала все время, пока они ехали до станции. Там Джонно помог ей вылезти из машины и сказал, что купит перронный билет, а потом посидит с ней до прибытия поезда. Она помахала у него перед носом своим билетом.

– Вот! За это я должна твоего отца благодарить. Я ведь приберегла те деньги, которые у вас на ферме заработала.

– Отец сказал, что ты больно дешево за работу берешь, хоть и являешься самым лучшим на свете сборщиком яиц.

Софи даже рассмеяться ухитрилась сквозь слезы.

В ожидании лондонского поезда они прошли на перрон и сели на скамейку, окруженную целыми созвездиями окурков, которые Джонно брезгливо сдвинул ногой в сторону.

– Я, наверное, ужасно выгляжу? – спросила Софи, опасаясь за свою порванную юбку.

– Ты очень красивая, – сказал Джонно. В старых растоптанных туфлях и драной школьной юбке? Она понимала, что эти слова очень далеки от правды. Он с нежностью коснулся ее щеки и прибавил. – У тебя, правда, еще красные пятна на щеках не прошли, но это не так уж страшно.

Ее рука словно сама собой взлетела к лицу и принялась оттирать щеки, словно надеясь уничтожить следы гнусных прикосновений Осберта.

– Я никогда ему этого не прощу! Никогда! – вырвалось у нее.

Перрон постепенно заполнялся народом. Женщины в платках. Пара странствующих торговцев с коричневыми чемоданами. На соседней скамейке удобно расположилась группа старшеклассников. Ветер, в котором уже чувствовалась осенняя промозглость, гнал по перрону мусор и песок.

Джонно осторожно поглаживал большим пальцем палец Софии, не выпуская ее руки из своей.

Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, но все же сказала:

– Вот кто-нибудь нас увидит, и у тебя будут неприятности с Линдой.

– Возможно. Но я с этим как-нибудь справлюсь. – Она заметила, что нижняя челюсть у него при этом словно окаменела. – Софи, послушай, что я тебе скажу. То, что с тобой только что случилось, было ужасно, действительно ужасно. И я не утверждаю, что вскоре ты об этом забудешь. Такое, конечно, забыть трудно. Но через некоторое время страшные воспоминания как бы померкнут. – Он принялся растирать ее ледяные пальцы. – Совсем они не уйдут, но все же померкнут. Я знаю.

Опустив голову, она смотрела на их переплетенные пальцы.

Одно дело – познакомиться с Джонно, выбрать именно его из многих. Но совсем другое – пытаться понять, что таится у него внутри, какие мысли бродят сейчас в этой светловолосой голове. Софи страстно хотелось прочесть мысли этого человека, которого она успела так полюбить. Это казалось ей сейчас важнее и сложнее всего на свете.

– С тобой случалось нечто подобное?

– В армии без этого не обойдешься. – Он пригладил ей волосы и велел: – Повторяй за мной… К черту старого мудака!

– К черту старого мудака!

– Нет у него никакой власти надо мной!

– У Осберта Нокса… нет надо мной… никакой власти, – повторила она сквозь рыдания.

Джонно даже зубами скрипнул, губы его вытянулись в одну жесткую линию.

– Нет, я все-таки убью его за то, что он сделал!

Некоторое время оба молчали. Потом он спросил:

– А денег у тебя действительно хватит? – Он вытащил из кармана бумажник. – Отец дал мне десятку на семена. Возьми. Он поймет.

– Ну да, я же лучший в мире сборщик яиц. – Густая трава. Квохчущие несушки. Яйца, облепленные дерьмом и перьями. Солнце, бьющее в спину. Грязь, липнущая к ногам. Софи только головой покачала.

– У меня есть деньги, мне мать оставила. Но даже если б их у меня не было, я не смогла бы взять твою десятку, Джонно.

Он даже не пытался спорить. Просто сунул бумажник обратно в карман брюк и криво усмехнулся.

А Софи смотрела вдаль, в тот конец платформы, откуда должен был появиться лондонский поезд, точно летящая ей навстречу отравленная стрела, окутанная дымом, и тот внутренний голос, что все время звучал у нее в ушах, стал еще более настойчивым. Забудь свои амбиции, уговаривал он ее. Забудь свое дурацкое стремление к независимости. Пусть Линда родит этого ребенка и отдаст его Джонно, а она, Софи, будучи женой Джонно, с радостью его примет и будет растить. А если Линда не захочет отдать ребенка насовсем, они могли бы растить его совместными усилиями. И никаких проблем между Линдой и Джонно не возникло бы, все разрешилось бы очень легко…

– Софи… Мне так жаль! Мне, правда, очень жаль, что все так вышло. – Джонно придвинулся чуть ближе. – Сейчас, конечно, не самый подходящий момент, но мне ужасно хочется тебя поцеловать. – Вместо этого он погладил ее по голове. – Я просто не знаю… просто не знаю, как…

Она потянулась к нему, и пальцы их вновь крепко сплелись.

До чего все же она была несведуща! Вплоть до сегодняшнего дня ее опыт в плане нравственности и безнравственности поступков ограничивался выкрикиваемыми Осбертом с кафедры грозными предостережениями, на которые она почти не обращала внимания. И почти не слышала. И почти не понимала.

Джонно так крепко сжимал ее пальцы, что было больно. Но она приветствовала эту боль, ей казалось, что так она приближается к пониманию чего-то важного. «Добродетельность требует жертвы», – провозглашал Осберт. Но как реально это истолковать? Как это претворить в жизнь? Она ни в коем случае не должна сломаться и пасть так низко, чтобы умолять Джонно оставить Линду.

А что если Джонно сам скажет: «Забудь о Линде, ты должна пойти со мной»?

Она страстно хотела, чтобы он это сказал. Он должен был бы сказать именно так.

– Джонно?

Но Джонно молчал.

И опасное мгновение миновало, лишив ее единственно возможного на данный момент будущего. Dommage, шепнул ей на ухо дух Камиллы. Зато теперь ты, по крайней мере, все поняла.

– Ты скажешь кому-нибудь об Осберте? Предупредишь людей? Джонно, ты должен.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– А может, следовало бы сообщить в полицию? Он ведь может выбрать и другую жертву, и на этот раз кто-то действительно может пострадать.

– Я мог бы это сделать, но тогда ты не сможешь отсюда уехать. Тебя задержат для дачи показаний. Так что решай сама. – Он еще крепче сжал ее руку. – Послушай, тут в каждой деревне такой Осберт имеется. Поверь мне. Главное – держать их под контролем. И чтобы люди за своими дочерьми следили, вовремя их об опасности предупреждали.

– Меня вот никто не предупредил! – Софи показала ему свои руки – на запястьях уже проступили отчетливые следы, оставленные пальцами Осберта.

– Помнится, отец что-то рассказывал насчет дочери Бейла, о ней разные слухи ходили, но после того, как она из Пойнсдина уехала, все заткнулись. Отец тогда сразу как-то встревожился, узнав, что ты из школы вернулась.

– Правильно встревожился, – сказала Софи.

– Я тебе обещаю, что непременно к нему схожу и как следует с ним побеседую; объясню ему, что если он, мерзкий старый извращенец, еще хоть раз попытается сделать нечто подобное, я с него шкуру спущу.

В голову Софи вдруг пришла страшная мысль:

– А что если он нападет на тебя?

Джонно только головой покачал.

– Слишком большой риск для него. Да и кишка у него тонка.

Стараясь дышать как можно медленней и спокойней, Софи спросила:

– А когда у вас… когда вы с Линдой…ну ты понимаешь?

– Через две недели. По специальному разрешению. Но я ни за что не допущу, чтобы нас венчал этот тип. Я буду настаивать, чтобы брак оформили в ратуше. – Он насмешливо приподнял бровь. – Жду бури – ведь мое намерение вызовет в семье настоящую трагедию.

Линда с трудом натянет на себя подвенечное платье (разумеется, без пояса) и будет держать букет прямо перед собой, пряча уже заметный живот. Затем она произнесет все необходимые клятвы, ей помогут сесть в пикап, и она поедет в Хоум-фарм, а потом станет на кухне объедаться свадебным завтраком с жадностью беременной женщины…

А Джонно будет курить где-нибудь во дворе вместе с отцом.

Послышался громкий гудок прибывающего поезда, он с шипением и лязгом остановился у перрона, и Джонно помог Софи втащить чемодан и устроиться в купе третьего класса. За его действиями с любопытством наблюдала какая-то женщина в красной шляпке, ехавшая с двумя маленькими детьми.

Софи тут же заняла место у окна.

– Прощай, Джонно.

– Прощай, Софи.

Ей хотелось пожелать ему счастья, но эти слова так и застряли у нее в горле. Ему, похоже, тоже не удалось сказать ей на прощанье ничего особенного.

На щеке у него непрерывно дрожал какой-то маленький мускул.

У Софи глаза были полны слез.

Отчаяние охватило ее. Она была потрясена до глубины души. И до глубины души пронизана печалью. Но под этой печалью билось гневное и упорное, как барабанный бой, возмущение. Ведь Джонно по-прежнему считает, что для их любви в этом мире есть место. Он не отказался от нее, не смахнул ее со своего пути…

Как, собственно, и она.

А следовало бы. Нужно было бы им обоим это сделать.

Хотя Джонно прав. Прав. Повтори это про себя много-много раз. Его ребенку нужны родители и родной дом.

Толчок. Поезд начал движение. Уже через несколько секунд Джонно исчез из вида, но будь она проклята, если высунется из окна! И Софи, некоторое время повозившись с кожаной петлей, сумела-таки дернуть за нее и закрыть окно. Потом села, сознавая: все, его больше нет.

Как глупо, что она так и не захотела в последний раз посмотреть на него! Дура! Один лишь взгляд мог бы все изменить.

Знакомый пейзаж проносился за окном, поезд набирал ход.

Женщина в красной шляпке ободряюще улыбнулась Софи.

– Расставания всегда нелегко пережить.

– Да.

– Вы давно влюблены друг в друга?

– Да. – Софи не хотелось ничего объяснять; слишком много потрясений, слишком много печали и усталости.

– Не беспокойтесь, он вас непременно дождется.

– Да, конечно.

Младший из детей отпихнул от себя старшего, и тут же разгорелась ссора. Мать почти машинально, не глядя в их сторону, рассадила детей и продолжила разговор с Софи.

– У вас это серьезно? Я хочу сказать… вы уже… – Она выразительно посмотрела на левую руку девушки.

И тут Софи, словно охваченная неким безумием, радостно воскликнула:

– О да! – Она даже улыбнуться сумела. – Весной свадьба.

– А платье у вас уже есть?

– Его шьют… точнее, переделывают… в Лондоне.

Женщина вытащила из корзинки печенье, сунула по одной штуке каждому из малышей точно в ручонку, в очередной раз поразив Софи своей способностью проделывать все эти действия, даже не взглянув на детей. Затем она снова удобно откинулась на спинку сиденья, обитого потертым плюшем, и попросила:

– Пожалуйста, расскажите мне о вашем подвенечном платье.

И откуда-то из глубины души, отодвинув в сторону все свое смятение и горе, Софи извлекла некую замечательную ложь:

– Это платье моей тети. С треном! Представляете? Шелк и кружева. Я, правда, немного выше ростом, так что платье пришлось отпустить…

Точно так же ее фантазией были вызваны к жизни три подружки невесты (в пепельно-голубом), затем свадебный торт, украшенный крошечными глазурованными стожками сена, и потрясающие цветочные композиции из лилий, роз, жасмина и плюща.

Точно также возникли столы, накрытые на шестьдесят человек, цыпленок по-королевски, фруктовый салат, а затем – медовый месяц в Даулише.

Очевидно ее собеседница – «пожалуйста, называйте меня Джейн», – нашла этот монолог в высшей степени увлекательным и трогательным, у нее даже глаза увлажнились.

– Звучит просто чудесно!

– В поездку мы возьмем с собой нашего Пса… – окончательно «отполировала» свою ложь Софи. – Не можем же мы его оставить.

И глядя из окна поезда на осенние поля, на мокрые деревья, на грязные колеи дорог, она думала: а ведь это правда – Пес едет со мной.