Переделай все домашнее дела. Собери ужин. Обдумай дальнейшую стратегию. Наберись мужества.

Осберт ушел на собрание прихода, которое, как он предупредил Элис и Софи, может затянуться в связи с серьезностью обсуждаемых вопросов, и основной из них – следует ли продавать алкоголь на деревенском празднике урожая. Алкоголь Осберт считал жидкой формой существования дьявола.

Элис удалилась «пить чай» с хояйкой Питт-хауса. «Моя дорогая леди Инид прямо-таки потребовала, чтобы я пришла. Она так и сказала: “Вам же необходимы хоть какие-то удовольствия. Позвольте этой девушке, вашей воспитаннице, отработать свое содержание”».

В отсутствие Ноксов в доме даже дышалось легче.

Закрой глаза.

Открой глаза.

Почувствуй острый укус тоски – он подобен укусу животного – из-за Пса, из-за Джонно. После смерти Пса она чувствовала себя опустошенной, обессилевшей. Унижения, болезненные раны и пинки напоминали о себе в самые неподходящие моменты. «Больше никогда ни за что и никому, – твердила она про себя. – Никогда и никому».

Она на минутку решилась зайти в кабинет Осберта и чуть задержалась у окна, привлеченная очаровательным видом позднего сонного полудня.

Отойдя от окна, она провела рукой по стенной обшивке. Панели явно были созданы каким-то мастером своего дела, который со вкусом выбрал древесину английского дуба и тщательно подогнал друг к другу отдельные куски. Даже швы на панелях были почти незаметны, они выглядели на редкость целостно, и их красоту не смогли разрушить ни время, ни Осберт Нокс.

Все, буквально все в этом доме без Ноксов выглядело гораздо лучше.

На стопке бумаг Софи заметила открытый ежедневник Осберта. Яростным почерком с помощью твердого карандаша там был расписал буквально весь его день: «Служба». «Проповедь». «Счета».

Она отлистала назад несколько страниц, вернувшись к прошлой неделе, и мир Осберта затрепетал под ее пальцами: «Похороны Адамса», «Конфирмационный класс», «Епископ» и несколько раз повторенное, настороженное, словно намекающее на что-то неприличное слово «Епитимья».

Кому? За что? Элис за ее ненависть? За ее растущие потребности? За религиозные сомнения? Возможно, ему кажется, что все это вздымается волнами, грозя затопить его тощее тело?

Под ежедневник была подсунута конторская книга.

До 1947 года это был тщательный отчет о ведении хозяйства, существовавшего исключительно за счет получаемой Осбертом стипендии.

А начиная с 1947 года в глаза бросались аккуратно выписанные цифры неких дополнительных поступлений… что-то вроде ежемесячной выплаты в три фунта от неназванного источника. Это продолжалось годами. (Отмечено было также, что после 1954 года, когда были отменены пайки, количество покупаемого сыра регулярно увеличивалось.)

Месяц за месяцем. Год за годом.

Поиски Софи начала с ящиков письменного стола, набитых всяким барахлом – огрызками карандашей, обрывками шнурков, точилками, ластиками. Там же обнаружился пузырек с синими чернилами, пара кожаных перчаток с расползшимися пальцами и камень с написанным на нем краской словом «Скегнесс».

На столе лежала промокашка ядовито-розового цвета, на которой практически живого места не было. Она все промокала и промокала, запечатлевая на себе призрачную обратную сторону бесконечных проповедей Осберта и его писем, и среди этих отпечатков Софи заметила и свое собственное имя.

Вот так было всегда. С того момента, как она стала сиротой, ее жизнь была перевернута, как камень, и подсунута под чью-то чужую, начиная с того чиновника в больнице, ведавшего оплатой лечения, когда Камиллу туда наконец-то согласились принять. Затем были Ноксы. Затем «Дигбиз». Ее всюду заносили в соответствующую графу. Облагали соответствующим налогом. Соответствующим образом направляли.

Заметив на полу Библию Осберта, Софи сперва перелистала ее страницы, а потом переключила свое внимание на книжные полки. Скучные до ужаса биографии святых. И в них ничего. Трактаты по вопросам догматических противоречий. Там тоже ничего. Диспуты шестнадцатого века относительно происхождения веры (о, Господи!..). И тут ничего.

Постепенно ее подозрения превратились в уверенность: эти ежемесячные 3 фунта Осберт получал из тех денег, которые оставила ей мать.

Осберт все время пользовался ее деньгами.

Но для этого ему было необходимо регулярно посещать почтовое отделение.

И поэтому он наверняка хранил сберегательную книжку где-то под рукой, чтобы ее было легко найти.

Она глянула на часы. Потом быстро пробежала глазами по корешкам книг. «Страсть в Италии», «Белый рыцарь», «Спящие башни»…

В какой же из них может быть спрятана сберкнижка?

И вдруг кто-то внятно произнес у нее за спиной:

– Ага! Ясно, чем ты тут занимаешься.

Софи резко обернулась.

Элис стояла в дверном проеме, занимая его весь целиком. На макушке у нее гнездилась дурацкая шляпка, похожая на дохлого зверька; цветастая блуза плотно обхватывала раздавшиеся бока. (На ее туфли лучше было вообще не смотреть – они катастрофически нуждались в починке.)

– Мне совершенно ясно, чем ты тут занимаешься, – повторила Элис.

Софи подумала и сказала так:

– Да, я ищу то, что мне принадлежит.

– Что ты станешь с этим делать?

– А это, миссис Нокс… Элис… Это уж моя забота!

Элис вошла, села и заявила:

– Какая же ты все-таки неблагодарная!

Как утверждали газетные статьи, чтобы иметь дело с Хрущевым и советской Россией, необходимы длительные переговоры и компромиссы. И Софи приготовилась в данном случае применить именно эту тактику.

– Я очень вам благодарна за то, что вы взяли к себе мою мать, когда она совсем погибала. – Элис даже языком прищелкнула от восторга. – Но я для вас чужая. И все мы это отлично понимаем. – Ну вот, самое главное она сказала. – А еще я теперь поняла, что больше не обязана вам подчиняться. – Тон переговоров начинал меняться, становясь – как казалось Софи – более жестким и решительным. Она снова повернулась к книжным полкам и вытащила первую попавшуюся книгу. Это оказался роман Норы Лофтс «Лютнист»[32].

Из него вывалилась и упала на пол какая-то фотография.

Обе женщины ринулись к ней. Первой успела Элис. Она близоруко вгляделась в изображение и пренебрежительно сказала, будто плюнула:

– Это твоя мать.

Софи, вытянув шею, смотрела ей через плечо.

Да, это была Камилла. Кто-то сфотографировал ее на крыльце дома священника. Погода явно была морозная, и Камилла надела теплое пальто и вязаный шарф. Худенькая, неулыбчивая, она старалась не смотреть на того, в чьих руках был фотоаппарат. Но какая же она все-таки красивая! – подумала Софи, и тоска по матери с новой силой вспыхнула в ее душе.

А Элис, держа фотографию двумя пальцами, пояснила:

– Это я ее сфотографировала. В конце войны. А когда она умерла, Осберт сказал, что эту фотографию надо сохранить для тебя. Только на самом деле она была нужна ему самому. – Элис пожала плечами. – И я бы предпочла больше на эту тему не говорить. Да и сама проблема осталась в прошлом.

– Проблемой была моя мать?

– Нет уж. В этом вопросе разбирайся сама. – Элис села за письменный стол. – Мужчины – самые настоящие животные. Впрочем, это мы с тобой уже обсуждали. Вечно во власти своих физиологических позывов. И всю жизнь пытаются это скрыть, чтобы никто не догадался, что они из себя на самом деле представляют. – Теперь голос ее звучал почти мечтательно. – В них столь многое видимо лишь наполовину, а порой ты и вовсе этого никогда не увидишь и не поймешь. Одно лишь в них ясно и очевидно: они животные.

Теория крайней примитивности мужской природы была, по всей очевидности, вполне универсальна.

Но что-то в словах Элис вдруг задело Софи, что-то в них было неправильно, хотя она и сама только что пролила по вине мужчины немало слез. Возможно, не стоило все-таки валить всех мужчин в одну кучу. В мире вообще много красоты и множество красивых добрых людей, совершающих хорошие поступки, и большу́ю их часть составляют мужчины. И мировое общество в целом идет по пути прогресса – в это Софи свято верила, – и борется за справедливость и торжество закона.

Ей вдруг захотелось напомнить Элис, что Джонно, например, от своего слова чести не отступился.

Но вместо этого она – как бы в противовес поразительному нигилизму Элис – сказала:

– Не могу поверить, что вам ни разу в жизни не встретился по-настоящему доброжелательный мужчина.

– Ничего, скоро поверишь, когда сама это поймешь, – сказала Элис.

– Вы отдадите мне эту фотографию?

Элис протянула ей фотографию со словами: «Ну, тем лучше», сняла шляпку и водрузила ее на груду бумаг. Прическа у нее была в полном беспорядке.

– Я отдам тебе и то, что ты ищешь, Софи Морель, если… если ты никогда и никому не скажешь, что это сделала я.

Роман «Лютнист» словно сам собой выскользнул у Софи из рук и шлепнулся на пол.

Она была потрясена до глубины души и в то же время страшно обрадовалась, но все же задала ханжеский вопрос:

– Неужели вы хотите сказать, что я должна буду солгать? – Ведь Элис просила ее именно об этом – Элис, которая следила за каждым ее шагом, без конца пилила ее, заставляя строго следовать всем правилам, предписанным религией. Послушание. Правдивость. – Разве это не грех?

– А ты думаешь, я имею что-то против греха?

– Я всегда считала, что очень даже имеете, Элис.

– Ах ты, моя умница! Вот что, Софи Морель: хоть ты и обучалась в привилегированной школе, но прописных истин так и не усвоила. Понятие греха было изобретено, чтобы сохранять порядок среди людей.

Все это было как-то слишком нелогично, как-то слишком сильно смущало.

– А как же Бог?

– Разумеется, и Его тоже грех держит в узде. – Элис немного помолчала. – Да, конечно, и Его тоже.

– Но ваша жизнь… ваша работа?

Элис в упор посмотрела на Софи (та буквально задыхалась от обилия возникших у нее вопросов), и ее бледные глаза грозно расширились.

– Я расскажу тебе, почему я так считаю. Жила-была одна девочка. Она была самой младшей из шести детей в семье, где денег было мало, а заботы и любви еще меньше. Просто преступление, что этот ребенок вообще появился на свет. Мать ни с чем не справлялась, а отец пил. Каким-то образом девочка догадалась, что если зайдет в местную церковь, то там ее, может быть, накормят, а кто-то, может быть, выучит с ней буквы, научит ее читать и писать. Так, собственно, и произошло. И девочка была церкви очень благодарна, а когда немного выросла, стала помогать там по воскресеньям.

– Понятно.

Элис лишь с раздражением глянула на Софи и продолжила:

– Однажды в церковь заглянул новый приходской священник. Молодой, полный сил. Но это не было так уж важно. Куда важней было то, что он искал себе жену. – Блуждающий взгляд Элис уперся в заваленный бумагами стол Осберта. – Удача ведь выпадает только раз в жизни, верно? А многие и этого единственного шанса не получают. Мне тоже торговаться было не к лицу. Внешне очень простенькая, бедная, плохо образованная. Но я умела быть полезной. Стать женой приходского священника – да я прямо-таки ухватилась за такую возможность. Ты, наверно, считаешь, что возможность-то была не слишком хороша, и ты… – улыбка словно тайком прокралась на блеклые губы Элис, – …да, ты права. Но выбора у меня, по сути дела, не было.

Раньше Софи была совершенно уверена, что произнести нечто подобное сумеет разве что после дождичка в четверг, но сейчас она вполне искренне воскликнула:

– Зря вы принижаете себя! Вы в нашем приходе фигура значительная.

– Истина, Софи Морель, заключается в том, что я эгоистична и не умею прощать, и потом, я отнюдь не уверена, что сумею, не завидуя, пережить, если твоя жизнь будет совершенно иной и куда более удачной, чем моя. Возможно, если бы ты была моей родной дочерью… Тогда, возможно, все было бы иначе. – Она что-то такое делала со своей шляпкой, которая, похоже, сопротивлялась и давала ей сдачи. – Ладно, будем говорить начистоту. Я отсылаю тебя прочь не потому, что мой муж как последний идиот на тебе помешан… это уже не имеет значения. – Элис, прокладывая себе путь через всю комнату, пол которой был завален разбросанными бумагами, медленно продвигалась к книжным полкам возле окна. – Я делаю это потому, что теперь ты знаешь, что я за человек.

Господи, сколь абсурдны были эти ее откровения! Сколь абсурдна была сама эта ситуация! Софи страшно хотелось рассмеяться, но некий внутренний голос, очень четко произнося каждое слово, потребовал: «Не смей. Элис куда ясней видит суть вещей и проникает в нее гораздо глубже, чем это сумела сделать ты».

Как же Софи хотелось сейчас посоветоваться с Джонно! С Хетти!

Если бы она могла поговорить с Джонно, они бы придумали, как ей выбраться из дома священника и улепетнуть вместе с принадлежащими ей деньгами.

Глупо. Глупо даже думать о Джонно.

Элис добралась до стеллажа под окном и провела ногтем по корешкам книг. От этого противного скрежета Софи даже зубами скрипнула.

– А, вот они где! – Она вытащила «Комментарии к евангелию от святого Якова», составленные его друзьями и последователями. Когда она раскрыла книгу, Софи стало видно, что внутри на всю толщу страниц вырезано некое углубление.

– Неужели преподобный отец держал их в книге о святом Якове?

– Он бы все равно не прочел ни одного из этих комментариев, – презрительно заметила Элис, – даже если б постоянно держал эту книгу при себе. – И, чуть понизив голос, прибавила: – На самом деле он подобные вещи вообще не читает. Но тебя, да и любого другого, наверняка заставит поверить, что все давно прочел.

Сберегательные книжки лежали там, в пустой сердцевине книги. С гладкими мраморно-серыми обложками, на которых сияли ярко-красные буквы: «Сберегательный почтовый банк».

Элис прижала книжки к груди, но Софи тут же протянула руку.

– Я хочу хотя бы посмотреть, сколько там.

Ответ вылетел, как плевок:

– Больше тысячи фунтов!

– Тысячи фунтов? – Вполне достаточно, чтобы прожить несколько месяцев, пока она не найдет работу.

Но свою добычу Элис так и не отдала.

– Я отдам их тебе только при условии, что ты немедленно отсюда уедешь. И больше сюда не возвращайся! Никогда.

Как удивительна все же человеческая натура. Софи вдруг поняла: как жаль, что они с Элис никогда не испытывали друг к другу ни малейшей симпатии. Столько лет прожили бок о бок, не чувствуя ничего, кроме постоянного враждебного раздражения.

Она попыталась найти хоть какую-то точку соприкосновения. Установить хоть какой-то контакт.

– Вы не сыграете для меня Куперена? Просто на память.

Не говоря ни слова, Элис встала и пошла в гостиную. Нота за нотой полились «Les Barricades Misterieuses», постепенно набирая темп, приобретая мучительную остроту и загадочность.

Стоя в дверях гостиной, Софи смотрела, как играет Элис. А та, доиграв пьесу до конца, с трудом, словно заставляя себя, сказала:

– А знаешь, я ведь могла бы стать тебе матерью, если бы ты мне это позволила.

«Les Barricades…» Эта музыка была словно создана для того, чтобы скрыть, точно щитом заслонить тайны души и сердца. Она и сама была исполнена страстного желания и острой тоски. Как же печально прозвучало признание Элис. Сколько лет они обе потратили зря.

В воздухе еще, казалось, звучали последние ноты, а Элис уже резко повернулась на вращающемся табурете и протянула Софи сберегательные книжки.

– Твое свидетельство о рождении, кстати, тоже тут. Ты о нем даже не подумала. А ведь без него тебе никуда не добраться. И вот еще какое-то письмо из французского консульства. Оно на днях пришло. Осберт сразу его забрал.

Значит, они все же враги? Но такие, которым после стольких прожитых вместе лет удалось как-то друг к другу приспособиться.

– Помни свое обещание.

– Как вы ему-то все объясните?

– Это останется тайной, и мы с преподобным отцом будем иметь возможность сколько угодно мусолить данную тему долгими зимними вечерами. Зато будет, о чем поговорить.

– Вы ему солжете?

Элис резко взяла верхнее фа, и чистый звук словно украдкой наполнил комнату.

– Солгу.

Она сказала это с радостью. Не задумываясь. И явно испытала удовлетворение.

– Хетти, я уже в пути.

– А почему так задержалась?

– Боялась.

Хетти на том конце телефонного провода тяжко вздохнула.

– Не бойся. У нас ты будешь в полной безопасности.

– А как твоя мама?

– Мама только что сделала свежий перманент, а от этого у нее всегда настроение повышается.

Софи глянула в сторону дома Беньонов. Ну конечно, Бетти украдкой подсматривала из окна.

Скоро она навсегда избавится и от Бетти.

Дрожащими руками она набрала номер Хоум-фарм и попросила позвать Джонно.

– Да, – сказал он, взяв трубку.

– Джонно… я хотела… В общем, прощай.

– О господи! – Возникла пауза. – Ну конечно. Мне следовало бы догадаться. – Было слышно, что он закуривает. – Мне даже думать было больно, что ты все-таки можешь уехать. Но ты должна. И я могу это понять. Я бы на твоем месте точно уехал.

Софи вовремя успела схватить себя за язык и не выпалить: Но Линда тебя счастливым не сделает!

Как она могла допустить, чтобы каждое ее действие было столь очевидным? Столь предсказуемым? Как она сама могла стать такой собакой на сене? В душе у современной женщины не должно быть места ни ревности, ни собственническому инстинкту, ее эмоциональное оружие должно носить другой характер. Так или иначе, если, конечно, Джонно не ошибается, Линда забеременела до того, как Софи сама преподнесла ему себя на тарелочке с голубой каемочкой.

И вот теперь все они, хлопая крыльями, пикируют вниз, как птицы на ветру.

Гонимые ревностью и сожалениями.

И Софи услышала, как ее собственный голос с отчаянием произносит – несмотря на все те правила, которые она себе с детства внушила:

– Надеюсь, с ней ты будешь счастлив.

Ответ Джонно был исполнен дикой ярости:

– Ты это о чем, черт побери?

– Прости. – Она помолчала. – Но сцен я тебе устраивать не собираюсь.

Его голос звучал настойчиво и в то же время интимно, проникая прямо в ее мысли и сердце:

– Мы с тобой слишком хорошо понимаем друг друга. И это останется неизменным.

– Если захочешь как следует со мной проститься, то завтра рано утром я буду на могиле Пса.

– Да, конечно. – Было слышно, как он с силой выдохнул дым. – Я приду.

«Сертифицированная копия свидетельства о рождении…»

Так вот где она была зарегистрирована: округ г. Винчелфорда, графство Сассекс. Отец: Пьер Огюстен Морель. Мать: Камилла Мари Морель, урожденная Дебор.

Этот документ делал ее существование законным. Удостоверял ее как реальную личность.

Днем она попыталась прояснить свое финансовое положение. Вряд ли можно было сумму, хранившуюся на сберкнижке в местном отделении почты-банка, счесть в будущем сколько-нибудь существенной опорой. Остальные банковские реквизиты следовало узнавать по адресу: Би-лейн, № 2807. Их, как было указано в инструкции, следовало впоследствии указывать на каждом чеке при снятии денег со счета и в каждом письме, присланном на адрес банка, иначе трансакция не будет считаться оформленной. Желательно также всегда сохранять копии чеков.

Взрослая жизнь – регулярные записи, документы, налоги.

В декабре 1945 года на ее имя был открыт депозит на пять тысяч фунтов – так гласила запись, сделанная темно-синими чернилами.

Софи задумалась.

Она пыталась представить себе ход мыслей матери.

Во время войны Камилла могла бы скрыть эти деньги от Ноксов, если бы действительно собиралась вернуться во Францию. Но ей, видимо, вскоре стало ясно, что возвращаться она не станет, и она поместила всю сумму на депозит в местном отделении почты-банка. Из документов следовало, что спорадически со счета что-то списывали, но до самой своей смерти Камилла брала лишь самые ничтожные суммы и была очень осторожна. Ох, как она была осторожна! А после того, как Софи отослали в «Дигбиз» и за учебу пришлось платить, со счета стали регулярно списывать по 3 фунта в месяц. Так продолжалось вплоть до настоящего времени.

Но всего шесть недель назад была списана огромная сумма в 300 фунтов.

Что Осберт сделал с ее деньгами?

Может, он, как Джонно в Египте, купил себе женщину? (Но неужели продажные женщины так дорого стоят?) А может, был вынужден откупаться от какого-нибудь шантажиста? Или же ему было просто приятно ощущать в кармане такую толстую пачку денег? (Это она очень хорошо понимала.)

Так или иначе, а он эти деньги взял. Еще одно из проявлений нелюбви и недоверия.

Что дальше?

А дальше нужно поскорее собрать свои вещи. Не то чтобы их было у нее много, да и большую их часть она бы с удовольствием тут бросила. Значит, дневник, нижнее белье, школьное платье, пара блузок и старая юбка – это все, чем пока придется обойтись. Все вещички влезли в небольшой чемодан, который она спрятала под кроватью.

Впереди ее ждало Великое Предприятие.

Едва занялся рассвет, Софи босиком спустилась по лестнице, держа в руках чемодан, и на цыпочках прошла на кухню. Приготовленные Осберту на завтрак сэндвичи с маргарином и «Спамом» лежали на столе, завернутые во влажное полотенце. Она прихватила их с собой, тихонько отворила кухонную дверь и вышла, оставив дверь распахнутой настежь.

Пусть свежий утренний воздух очистит эти Авгиевы конюшни!

Птиц кормить было еще, пожалуй, слишком рано, но Софи непременно хотелось попрощаться с теми существами, которые не раз в эти годы помогали ей, когда было особенно трудно, дарили ей радость и всегда были искренне благодарны за заботу.

Разломав ланч Осберта на мелкие кусочки, она рассыпала их по всему подносу птичьей кормушки.

Радуйтесь, мои прекрасные птички. Мои любимые друзья.

Затем она надела ненавистные сандалии – да будут они дважды благословенны, эти Сандалии Свободы! – и, бесшумно обойдя дом вдоль боковой стены, чтобы избежать гравиевой дорожки, двинулась прямиком к калитке. Но прежде чем свернуть в сторону болот, все же оглянулась, прощаясь с домом и его дряхлеющей красотой.

Высвечивая щели, встающее солнце отражалось в элегантных окнах с рассохшимися рамами. Казалось, в глазах окон застыло отчаяние… да, отчаяние из-за того, как безудержно истлевает, рассыпается удерживающая их древесина…

Софи вздрогнула и застыла, заметив, что кто-то смотрит на нее из окна верхнего этажа.

Осберт.

Он был абсолютно наг, и руки раскинуты в стороны, словно на кресте.

Если не считать Джонно, а также статуй, картин, иллюстраций в книгах и тому подобного, Софи почти не доводилось видеть обнаженных мужчин. А на таком расстоянии от дома фигура Осберта и подавно была видна весьма неясно. Детали этой угловатой фигуры были смазаны, но казалось, что само его тощее тело со всеми своими выступами и впадинами выражает тяжкую душевную муку.

Зрелище было отвратительное.

И все же…нет, не совсем так. И в этом, несомненно, была виновата игра света. Представившаяся взору Софи картина обладала все же определенной живописностью, как если бы мазками кисти художнику удалось сгладить внешние телесные погрешности, показав хрупкость человеческой натуры.

Он, преподобный Осберт Нокс, черный человек ее детства и юности, в раме окна выглядел сейчас таким бледным, слабым и словно уменьшившимся в размерах, что даже столь сильная реакция, как вызванное им отвращение, показалась ей напрасной тратой жизненных сил.

И Софи, усмехнувшись про себя, отвернулась и спокойно пошла дальше по дорожке.