Она выбрала место возле реки, где земля помягче. Однако сил у нее хватило, чтобы выкопать яму всего в пару футов глубиной.

На ладонях у нее довольно быстро вздулись водяные мозоли, потом руки и вовсе стало сводить, и в итоге копку пришлось приостановить. Но она приходила в ужас, понимая, что могила слишком мелкая, а значит, Пес уязвим, ибо до его тела могут добраться любые дикие животные.

И все же Софи пришлось довольствоваться выкопанной ямой. Присев на корточки, она старательно пригладила Псу шерсть, а его лапы уложила так, как делал он сам, когда был жив. Потом она навалила сверху целую кучу тростника, сколько сумела притащить, и засыпала все это землей.

– Ах, Пес… клянусь, что никогда не пройду мимо ни одного обиженного животного. Даю тебе слово.

Пес любил прогулки у реки. Как и Камилла, чье присутствие Софи всегда здесь ощущала. Она еще раз осмотрела могилу. Ну что ж, теперь Пес и Камилла смогут вдвоем бродить здесь – по ту сторону света и тьмы.

Солнце село. И сразу же потянуло сыростью и холодом. Софи застегнула свой кардиган. Джонно был прав. Тьма быстро сгущалась, и Софи впервые почувствовала, что болото и река словно намекают на нечто невыразимо опасное, страшное.

Вернувшись домой, она сразу же налила полную миску холодной воды, от души сыпанула туда соли и погрузила руки в соляной раствор. Это было больно, по-настоящему больно, но именно к этой физической боли она и стремилась в глубине души. Жгучая боль в израненных руках немного заглушала боль душевную, но и жжение в истерзанных ладонях, и душевную боль было намного легче перенести, чем невыносимую тоску по ушедшему Псу.

Утром Джонно уже ждал ее, и его высоченная фигура постепенно вырастала перед нею, пока она пробиралась к могиле, раздвигая заступом жесткие кустистые травы.

Он забрал у нее заступ и, махнув рукой в сторону могилы, сказал:

– Прости, Софи.

Все случилось именно так, как это и представлялось ей в самых кошмарных видениях. Ночью какой-то зверь предпринял попытку выкопать Пса из могилы; его задние лапы уже торчали наружу.

– Ох, Пес, прости меня! – заплакала Софи.

С помощью заступа Джонно моментально высвободил Пса из-под тростниково-земляного покрова.

– Да не за что тебе прощения просить. Ты все правильно сделала, – сказал он и яростно принялся за работу.

Очень скоро могила достигла пристойной глубины. Пса снова уложили туда, и Джонно сразу стал засыпать его землей. Каждый слой земли они уминали заступом и ногами, пока оба не остались вполне удовлетворены состоянием могилы.

Теперь Пес покоился под толстым слоем плотной земли. Софи, опустившись на одно колено, погладила ладонью могильный холмик и сказала:

– Прощай.

В тишине звуки реки были слышны как-то особенно отчетливо. На болотах еще лежала туманная пелена, но она рассеивалась буквально на глазах.

Софи и Джонно молча стояли у могилы, не касаясь друг друга.

Джонно оперся о заступ. Софи подняла лицо навстречу солнцу.

Они стояли, как чужие, как если бы между ними пролегла пропасть, как если бы их тела никогда не испытывали наслаждения друг другом. Как если бы они никогда не говорили друг другу слов любви и страсти.

Все это куда-то исчезло.

Несчастная, растерянная, Софи отряхнула перепачканные землей руки и разом выкинула из головы всякие мысли о тех героинях романов, которые только наблюдали и ждали. Их место тут же заняла Сесиль из «Bonjour, Tristesse».

– Ну и о чем это ты мне никак не расскажешь?

Но ее Джонно, ее лев, к которому она уже успела так привыкнуть, был сейчас где-то не здесь. А рядом с ней стоял какой-то совсем другой человек, явно чем-то сильно озабоченный и огорченный.

– От тебя больше недели не было ни слуху ни духу.

– Да, это непростительно. – Он, наконец, посмотрел ей прямо в глаза. – Мне, конечно, следовало сразу все тебе рассказать. Только мне сперва нужно было самому с этим делом разобраться.

У Софи екнуло сердце.

– Ты, кажется, просил меня выйти за тебя замуж. Или мне все это приснилось? Но ты так ясно излагал мне свои планы насчет нашей будущей жизни на ферме и того, как мы могли бы все там устроить. Совместными усилиями.

– Да, я все это говорил, потому что действительно так думал. Потому что был уверен.

Было заметно, как сильно он напряжен; он даже губы невольно поджал, а черенок заступа стиснул так, что косточки на тыльной стороне ладоней побелели. И золотистый отблеск в его волосах померк. Но в том, что он говорит правду, Софи была абсолютно уверена. Ладно, это уже кое-что. И она попросила:

– Расскажи мне все.

Джонно с такой силой воткнул заступ в землю, что чуть не вывихнул себе запястье, и выпалил:

– Мы с тобой не можем пожениться.

Вот оно.

– Я оказалась недостаточно хороша?

– Не говори глупостей.

Значит, свои возражения выдвинули Джон и Шейла? Или сам Джонно передумал жениться и решил отсюда бежать?

– Никогда в жизни я ничего так сильно не хотел, как сделать тебя своей женой, но это невозможно.

Да, вот оно. Софи охватил гнев, и она из-за этого заговорила излишне резким тоном.

– Что значит «невозможно»? Конечно же, это возможно!

Он расправил плечи – это движение у него означало, что пора переходить к делу. Софи представляла, что примерно так он вел себя перед тем, как отправиться на разведку в пустыню или в какую-нибудь египетскую деревню, чтобы выяснить, наконец, где собака зарыта.

– Мне все-таки придется вскоре жениться на Линде.

Сможет ли она когда-нибудь забыть эти мгновения? То, как они стояли ранним осенним утром на берегу реки, и солнце светило им в лицо, и под ногами у них была могила Пса, и руки свои она так толком и не успела отряхнуть от земли? Она уже понимала тогда, что если они пересекли некую грань, то обратного пути для них нет.

Ее первым инстинктивным желанием было немедленно сбежать. Сбежать от нового горя и новой боли.

– Но почему? – все же не выдержала она.

Он схватил ее и так крепко прижал к себе, что она вскрикнула.

– Когда я сказал, что люблю тебя, это была чистая правда. Я и сейчас люблю тебя больше, чем могу выразить словами.

Она внимательно посмотрела ему в лицо: в его глазах стояла горечь сожалений, зубы стиснуты, поджатые губы вытянулись в одну линию.

– Но тогда почему?

Он вдруг выпустил ее и выдохнул:

– Линда беременна.

У Софи подогнулись ноги, и она без сил плюхнулась на землю.

– Значит, все это время ты по-прежнему встречался с Линдой? – Она постаралась взять себя в руки. – Впрочем, я ведь знала об этом…

Джонно плюхнулся рядом с нею.

– Давай говорить начистоту. Ты сама установила определенные правила после того, что между нами произошло. Ты настаивала, что больше не хочешь близости. Ты всего лишь хотела, чтобы я лишил тебя невинности, и на этом рассчитывала поставить точку. – Он ласково поглаживал своей мозолистой рукой руку Софи. – Положение сложилось весьма странное. С Линдой все было как-то проще и откровенней.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Я ошибалась насчет собственных чувств. Они переменились. Я и сама не поняла, как это произошло. Взяли и переменились.

Джонно порылся в карманах, вытащил сигарету, закурил.

– У нее беременность почти пять месяцев. Ты… мы с тобой… слишком поздно начали.

На любом предыдущем этапе своей жизни Софи запросто могла бы назвать его мерзавцем, обманщиком, хамом или еще кем-то в этом роде. А еще она могла бы, например, сообщить о поступке Джонно деревенскому священнику (хотя в данном случае это было невозможно, поскольку священником был Осберт). Или же она могла бы уподобиться героине романа «Желание моего сердца», которая на последней странице объявляет, что навсегда отказывается от своего женатого любовника ради всех прочих заинтересованных лиц.

Линда давно добивалась Джонно. Преодолевала все препятствия. Носила джемперы в обтяжку, несмотря на деревенские нравы, вкусы и ожидания родителей, собственный прагматизм и тайную мечту о светловолосом герое, и в итоге победоносно воплотила свои амбиции в жизнь, заманив «светловолосого героя» в самую элементарную ловушку.

Софи молча опустила голову. Потом спросила:

– И она за тебя выйдет? – Этого вопроса, собственно, и задавать-то не требовалось. Конечно, Линда за него выйдет! Она его приметила еще в тот день, когда он вернулся в Пойнсдин, отслужив в армии.

– Ей в любом случае придется за меня выйти, – сказал Джонно. – Ведь о ребенке-то нужно подумать. В Пойнсдине такие вещи могут и не простить.

Удар оказался настолько болезненным, что Софи стало трудно дышать. Накрыв руку Джонно своей ладонью, она сказала:

– В таком случае мы с тобой больше никогда не увидимся.

– Я знаю, – сказал он каким-то незнакомым голосом. – После такого – больше никогда.

Некоторое время Софи молчала и просто смотрела вокруг – на реку, на небо. Потом вдруг спросила:

– А ты… а вы с Линдой… не рассматривали возможность отдать ребенка приемным родителям?

Джонно моментально вскочил и даже сделал несколько шагов к реке. Увеличившееся расстояние между ними словно подчеркивало, как далеки они сейчас друг от друга.

– Мне бы такое даже в голову никогда не пришло. – Он нахмурился. – Удивлен, что ты это предлагаешь.

Встань. Выпрямись. Повернись к нему лицом.

Именно так она и поступила.

– Извини. Я глупость сказала. Просто мне очень больно, Джонно. Очень.

Довольно долго он не говорил ни слова. Просто водил рукой по метелкам тростника туда-сюда. Потом сказал:

– Я же не знал, какие чувства ты у меня вызовешь. Не знал, что именно с тобой все встанет на свои места, все, наконец, обретет смысл. Не знал… – Он с таким трудом выталкивал изо рта каждое слово, что ей стало понятно, как мало у него практики в словесном излиянии самых сокровенных своих чувств. – Не знал, что меня будут постоянно преследовать мысли о тебе.

Она так стиснула кулаки, что ногти впились в ладони. А он все продолжал говорить:

– Но это было так прекрасно! Я чувствовал… я чувствовал, как хорошо мы оба понимаем, кто мы оба такие и что из себя представляем, и был уверен, что это взаимопонимание будет у нас длиться вечно. Я не умею как следует выразить это, но все было именно так.

Софи посмотрела на свои до боли сжатые кулаки.

– Да. И у меня тоже.

– Но ведь это такая драгоценность! – вырвалось у него.

Она и представить себе не могла, что Джонно воспользуется именно этим словом.

Драгоценность.

И она вдруг выкрикнула, понимая, что весь век будет этого стыдиться:

– А ты уверен, что это твой ребенок?

Джонно вздрогнул.

– Настолько, насколько я вообще могу быть в чем-то уверенным.

Софи молча закрыла руками лицо, тщетно пытаясь остановить лившиеся по щекам слезы.

– Я не могу бросить женщину, у которой от меня пузо.

«Да нет, запросто можешь! – хотелось крикнуть Софи. – Я о таком не раз читала в романах, которые брала у Осберта».

– Но ведь будет ребенок, Софи! Ребенка-то уж никак бросить нельзя.

Потрясенная собственной несдержанностью, дрожа от избытка чувств, она все же сумела взять себя в руки и пресекла все свои дальнейшие попытки протестовать, понимая, что Джонно прав.

– Ты прав, Джонно. Ты куда лучше и великодушней меня.

Он с тоской и страстью посмотрел на нее. Потом отвел глаза, отвернулся, выдернул заступ из земли, вскинул его на плечо и сказал:

– Мне ужасно жаль, Софи. Ужасно! Ты прости меня. Я ведь думал, что все у нас с тобой будет просто прекрасно. Но получилось совсем не так.

Хетти была настолько потрясена, что едва сумела произнести:

– Расскажи мне все с начала и до конца. – А потом молча выслушала монолог Софи, который продолжался так долго, что Хетти пришлось перезванивать ей из Лондона. – Да уж, тебе устроили поистине королевский забег, – сказала она в итоге.

Хетти вообще набралась каких-то новых выражений; обычно это очень веселило Софи, и она каждый раз спрашивала, где это Хет такое выражение подцепила. В ночном клубе? На коктейльной вечеринке? В кино? Но сейчас Софи и думать-то могла с трудом, так что ей было не до модных выражений.

Разве можно передать словами, какую почти физическую боль вызывает то, что чудесная любовная история обернулась настоящим кошмаром? Софи никак не ожидала, что больно будет всему ее существу, болеть будет все ее тело, ноги, живот, голова…

Хетти кашлянула и осторожно спросила:

– А когда он женится?

– Как только, так сразу. У нее беременность пять месяцев. И все это время она жила в страхе и никому ни слова не говорила, пока мать не заметила и не потащила ее к врачу. А в Хоум-фарм Джонно устроили целую серию скандальных сцен.

«Я должен выполнить свои обязательства перед нею», – говорил Джонно.

«Я не могу ее бросить».

«Меня это просто убьет, ведь нужна мне только ты, Софи».

Когда в телефонной трубке прозвучал сигнал, возвещавший, что очередные три минуты заканчиваются, Хетти сказала:

– Приезжай, поживи у меня, Софс. Чтобы можно было все как следует обсудить на холодную голову.

– Но твоя мать меня по-прежнему терпеть не может.

– Это правда. Но она переживет.

– Я тут всякие разговоры слышу, – пару дней спустя крикнул Осберт, через открытую дверь своего кабинета обращаясь к Софи, вытиравшей пыль в гостиной. – Много всяких разговоров…

Да уж конечно… Пылинки танцевали вокруг Софи, но, казалось, обходили ее стороной, как и все в деревне.

А деревня гудела, как провода под высоким напряжением. От сплетен просто искры сыпались. То ли еще будет, думала Софи. Вскоре они смогут насладиться полной сменой декораций и неожиданным развитием спектакля. А также возможностью судить происходящее с вершины своей Высокой Морали. И, разумеется, поспешат посадить дочерей под замок.

Осберт, должно быть, долго и сложно готовился к обсуждению этой темы с Софи. И она прекрасно представляла, как примерно это будет происходить. Сейчас он встанет и начнет мерить шагами кабинет, затем как бы в раздумье ткнет пальцем в какой-нибудь роман – предпочтительно такой, где девушка, главная героиня, попадает в ловушку, – или же станет водить пальцем по краю деревянной панели. И лишь после этого сочтет, что оптимальный момент настал и можно, наконец, сделать Софи соответствующее внушение.

Незамужних беременных женщин – согласно обычаю, говорить о них полагалось, понизив голос до едва слышного шепота, – не ссылали в церковный приют для матерей-одиночек в Истборне или Борнмуте, пока их беременность не достигнет шести месяцев. Таким образом соседям предоставлялась полная возможность следить за тем, как у несчастной растет живот, и в итоге преторианская гвардия старух получала сигнал поджечь костер своего собственного, пойнсдинского, аутодафе.

Вообще для местных женщин подобные события являлись источником массы удовольствий и развлечений – сплетен, оправдания собственного снобизма, восхваления собственной моральной чистоты («Моя Тилли/ Сьюзен/ Лиззи никогда бы…»), радости обвинить «падшую» и почти столь же сильной радости ей посочувствовать («Мы должны ее простить!»).

На публике мужчины Пойнсдина эхом вторили женщинам. Собственно, особого выбора у них и не было. Но тайно, украдкой, они прямо-таки мечтали о том, чтобы, фигурально выражаясь, раздеть догола какую-нибудь очередную молодую девицу.

А дома, в семье, говорилось, что ребенок сразу после родов был передан в правильную семью, то есть состоящую из двух супругов.

– Зайди, пожалуйста, в кабинет, Софи.

Она швырнула пылевую тряпку в лоток с чистящими средствами, с трудом подавив желание поддеть его ногой.

В кабинете у окна высилась тощая черная фигура Осберта. Когда Софи вошла, он даже не обернулся.

– Тебя засекли на почте! – обвинительным тоном сообщил он.

Софии промолчала, думая: неужели нельзя прямо сейчас сбежать из этого опостылевшего дома, вызывающего у нее клаустрофобию? Избавиться от мучительной совместной жизни с Ноксами?

– Кстати, руководить обрядом венчания буду я. – Осберт выразительно кашлянул. – Но вынужден тебе сообщить: невеста заранее попросила, чтобы тебя в церкви ни в коем случае не было. – На лице у Осберта появилась невероятно ханжеская улыбка. – Линда Севедж лишилась милости Божией и продемонстрировала именно то, чего от нее и следовало ожидать. И будет, разумеется, осуждена Богом и обществом, однако наш долг не игнорировать грешника, как бы неодобрительно мы к нему ни относились. Мне приятно отметить, что Джонно Брайден вовремя опомнился, как все мы, собственно, и надеялись, и теперь грешница будет спасена. Вот это настоящий мужчина!

– Да меня даже дикие лошади на эту свадьбу занести не смогли бы.

– Ну-ну. – Осберт принялся перебирать какие-то бумажки у себя на столе. – Всегда неприятно, когда проигрываешь, но злиться не стоит. Линда виновна в аморальном поведении, и все мы с прискорбием это сознаем. Ну а парни всегда остаются парнями. Этим двоим еще повезло – их будущее обеспечено, и Хоум-фарм уже готова их принять.

Софи представила себе, как Линда в белом платье, туго натянувшемся на уже заметном животе, идет по центральному нефу к алтарю, а присутствующие на свадьбе старательно рассматривают что угодно – резной потолок, маленькую старинную часовенку Девы Марии, мраморные памятные доски на стенах, – лишь бы не смотреть на беременную невесту.

– Кругом разврат! – вдруг снова разъярился Осберт. – Современный мир развращает молодежь! – Заметив, что Софи пристально на него смотрит, он еще более гневно воскликнул: – Сплошное моральное разложение!

– Преподобный Нокс, – прервала его тираду Софи, – какое же это моральное разложение? – Защищать Линду она вовсе не собиралась, но все же невольно защищала. – Вам бы не следовало их венчать, раз вы так к этому относитесь. Пусть бы это сделал кто-то другой.

Какая-то странная, опасная улыбка скользнула по его губам.

– Интересно, что именно ты защищаешь этих развратников, бессовестным образом нарушивших все нормы поведения.

Действительно интересно, подумала Софи, пытаясь понять, каковы же на самом деле в данный момент ее чувства. И почувствовала сердечную слабость. И еще тошноту. А потому постаралась поскорей отвести взгляд от Осберта и посмотреть за окно, где поблескивали на солнце заливные луга и болота, за которыми простиралось море. Уже сама мысль о море моментально подняла ей настроение. Ей даже вдруг показалось, что она сумела сбежать из этого кабинета с его исцарапанными деревянными панелями, избавилась от плотоядных взглядов Осберта и плывет в лодке под надутым ветром парусом по залитой солнцем морской глади…

– Уверен, – донесся до нее голос Осберта, – ты не на шутку огорчена тем, что Джонно предпочел тебе Линду. Но очень скоро с этим справишься.

Софи так сильно прикусила губу, что даже негромко охнула.

– А что, кстати, случилось с тем псом? – спросил Осберт. – С ним ведь наверняка что-то случилось, да? Как же неразумно было с твоей стороны брать на себя такую ответственность, если…

– Он умер, – резко прервала его Софи, опасаясь, что потом будет попросту не в силах выговорить эти слова. – У него была слишком тяжелая жизнь. Я похоронила его у реки.

Но Пес был с нею в той лодке под парусом. И уши его развевались на ветру. И он был здоров и счастлив.

И она, плача от радости, положила руку ему на голову и сказала: «Bonjour, Пес». И он ответил: «Bonjour, Софи. Нам пора».