Прошла неделя… десять дней…

Но от Джонно не было ни слуху ни духу.

Сперва Софи не придавала этому особого значения. Потом задумалась.

Неужели он тогда ей солгал?

Нет, он бы никогда так не поступил!

Да, боже мой, почему же нет? В библиотеке Осберта Нокса полно книг с историями об обманутых женщинах.

Молчание Джонно было мучительным, оно попросту сбивало ее с ног. Не имея опыта любовных отношений, она не понимала, по каким причинам между любовниками может возникать столь длительное молчание; эта затянувшаяся тишина заставляла ее страдать, причиняла ей почти физическую боль, точно гноящаяся рана. И при этом, выражаясь языком героинь романов, она чувствовала себя «абсолютно беспомощной» или даже «смертельно раненной».

– Ненавижу это состояние, – признавалась она Хетти по телефону. – Ненавижу быть… порабощенной!

Хетти ничем не могла ее утешить.

– Я просто не знаю, чем тебе помочь, я же никогда не была влюблена, – честно признавалась Хетти, не желая притворяться и предпринимать неискренние попытки поднять Софи настроение. И за эту честность Софи еще больше ее любила. А Хетти тут же спрашивала: – А каково это – быть влюбленной?

Это похоже на качели, пыталась объяснить ей Софи, когда у тебя в один миг настроение меняется от плюса к минусу и наоборот. А еще это похоже на процесс таяния, когда все твое существо как бы превращается в жалкую лужу, когда ты одновременно и смеешься, и плачешь. А еще тебя все время преследует бессонница, отсутствие аппетита и желание выпить – хотя с последним желанием Софи была не слишком хорошо знакома.

Хетти пришла в ужас.

– Но ведь это же просто ад! – воскликнула она. – Неужели и мне придется все это пережить, когда я получу то, к чему стремлюсь?

– Полагаю, что так, Хет.

По утрам и вечерам Софи навещала в сарае Пса и подолгу сидела с ним рядом, обнимая его обеими руками и глядя в поля.

Она и сама удивилась, когда по собственному почину отчистила от засохшего цементного раствора плиточный пол в ванной комнате.

Когда она слышала, как Элис пытается сладить с «Les Barricades Misterieuses» Куперена, по щекам у нее текли слезы.

И она все чаще делала записи в дневнике. «Какова природа веры? Ответ: чувство уверенности в том, что нечто действительно существует или является по-настоящему реальным. Джонно действительно существует, он вполне реален, и я по-настоящему ему поверила, когда он попросил меня выйти за него замуж».

Она чистила картошку, потом сердито кромсала ее крупными кусками и думала: Как он смеет так поступать со мной?

Но эту мысль тут же сменяла другая: Здоров ли он? Может, у него беда какая? А может, все у него в порядке, а печалиться он и не думает?

В итоге она забрела в кабинет Осберта, надеясь взять там полистать какой-нибудь романчик, способный принести ей хотя бы малое утешение.

Героини многих предпочитаемых Осбертом романов, проповедовали терпение. Они выставляли его напоказ, одеваясь в самые строгие платья и самые тугие корсеты, пока объект их любовных переживаний не осознавал своей ошибки, на что обычно и требовался целый роман.

Нет, найти утешение в этих книгах было невозможно.

Альтернативный вариант – покопаться в себе. Но что она может там найти? Разве что раскопает новую рану и новый источник неуверенности.

И внутренний «пейзаж ее души» был теперь подобен внешнему – типичному пейзажу Сассекса с его голубыми небесами, пышными, словно вязаными, облаками и множеством полевых цветов, который, впрочем, осень совершенно исказила, заменив яркие краски и чудесные ароматы позднего лета блекнущими тонами, осыпающейся листвой и раскисшими от дождей дорогами и тропами. Словно некая тень накрыла теперь и этот внешний пейзаж, и душу Софи. И время текло сквозь ее душу подобно холодной реке.

– Рэтти в «Ветре в ивах»[31] был вовсе не крысой, а нутрией, – как-то поправил ее Джонно. – И ему грозило не меньше опасностей, чем орешниковой соне или ушану, такой длинноухой летучей мыши. К тому же у нутрий слабо развито обоняние. Эти зверьки с маленькими ушками и мохнатыми хвостами живут в норках на берегу реки. Всегда можно определить, где они поселились, потому что перед входом в нору они всегда тщательно выщипывают этакую «лужайку»…

Дневник… Но теперь она и записи делала с трудом. Прежней легкости как не бывало. Даже ее любовь к сочинению историй «улетела» на холм в Хоум-фарм. А она, Софи, осталась с пустой головой и воспаленными от бессонницы глазами.

Уже и день рождения ее миновал – Фред преподнес ей букет георгинов, но в остальном этот день прошел незамеченным. У Ноксов в доме становилось все холоднее. Год действительно был на переломе; близилась зима, и дом готовился к своему обычному превращению в холодильник.

На свет были извлечены кардиганы Элис. С конца сентября по май Элис постоянно носила поверх платья кардиган, а то и два сразу надевала. Когда-то это были неуклюжие кардиганы домашней вязки, явно пожертвованные церкви кем-то из прихожан. Но с недавних пор Элис изменила свой подход к одежде и стала покупать дешевые трикотажные изделия из синтетики в одной из лавчонок Винчелфорда. «Я так много работаю, что у меня совсем не остается энергии, – жаловалась она. – Мне просто необходимо дополнительное тепло».

Укор, содержавшийся в разговоре о необходимости двух кардиганов в таком холодном доме, имел и некую экономическую основу: Элис считала, что более никто в доме не приносит таких жертв и не испытывает таких страданий, какие ежедневно выпадают на ее долю.

А Софи писала в дневнике: «Элис – типичная мазохистка. (Но разве безмозглая губка может быть мазохисткой?) Неужели она такой и родилась? Или же развила это в себе, став женой Осберта и осознав, что мазохизм – это ее единственное оружие?»

Она спорить была готова – хотя бы сама с собой, – что Элис никогда не взглянула ни на одну картину просто ради удовольствия.

Никогда не прочла ни одного из дурацких романов, которые так любит Осберт.

Никогда не гуляла по краю обрыва на Меловых горах, когда солнце светит в лицо, а над головой с дикими криками носятся быстрые стрижи.

Была только одна вещь, которую Элис себе позволяла: получать горько-сладкое наслаждение от приглашений леди Питт.

– Ты думаешь, что я веду себя глупо, – сказала Элис, когда Софи что-то презрительно заметила насчет ее последней покупки – очередного нейлонового кардигана ядовито-желтого, просто вырви-глаз, цвета, – но ты же почти ничего о моей жизни не знаешь.

Но на самом деле Софи уже многое знала и понимала. Детские линзы давно упали с ее глаз. Исчез, например, тот бледный страдалец и будущий святой, которого «загнали в нору» в дальнем конце дома. На его месте был теперь тайный властелин, жестокий и развращенный.

Она и забыла, какой зоркий у Элис глаз.

А та некоторое время следила, как Софи убирает присланные Фредом овощи, а потом вдруг сказала:

– Никак я не пойму, что у тебя на уме. Бледная ты какая-то.

– Просто плохо спала.

– А тебя случайно не тошнит? – Элис подошла к ней совсем близко. – Надеюсь, ты глупостей не наделала? – Она немного помолчала. – Это что, тот парень Брайденов?

Последний вопрос Элис даже не прошептала, а прошипела чуть ли не с радостью.

– Преподобный был бы просто потрясен…

В голове у Софи вдруг что-то щелкнуло. Ну конечно! Конечно. Как она раньше не догадалась? Элис была бы даже рада, если бы у нее, Софи, возникли подобные неприятности. На самом деле, она бы просто в восторг пришла. И в приходе сразу появилось бы столько забот и хлопот, кого-то нужно было бы утешить, кому-то объяснить истоки столь скандального происшествия. Несмотря на все наши усилия. Несмотря на все наши уроки. Она же француженка, знаете ли. Тут уж ничего не поделаешь.

Элис, имей она возможность участвовать в крестовом походе, была бы куда счастливей. Способность смирять собственные гнев и ярость помогла бы ей полностью сместить фокус внимания, перенеся его на нечто иное, чем серебряное блюдо для фруктов или изысканное цветочное убранство гостиной Питт-Хауса; впрочем, этим она, спасибо Осберту, уже не будет иметь возможности наслаждаться в качестве компаньонки леди Инид. Убеждая и успокаивая женщин Пойнсдина, которые во время войны копали окопы и занимали в них соответствующие позиции, стремясь защитить от врага родную деревню, Элис почувствует, как пылающий в ее душе гнев становится очищающим и праведным.

Это было бы очень даже приятно…

– Что это вам в голову пришло? – холодно спросила Софи.

И Элис снова внимательно, с ног до головы ее осмотрела и высокомерно пояснила:

– Я просто выполняю свой долг. Брайдены – очень уважаемая семья…

– Могу я, наконец, получить свою чашку чая? – Осберт влетел в кухню, явно успев услышать конец их разговора. – А, вы о молодом Брайдене. Что-то слишком много об этом парне разговоров с тех пор, как он вернулся. Но я очень надеюсь, Софи, что ты ведешь себя осмотрительно.

Он не просто выделил слово «осмотрительно»; он еще и как бы слегка на нем поскользнулся, как если бы это слово служило ключом к тем интимным отношениям, в которые, дай ему возможность, он бы с головой погрузился.

Софи, поставив на поднос чайник с заваренным чаем, чашку и все остальное, передала его Осберту и сказала:

– Никаких комментариев. Вам еще что-то нужно?

А за ужином она, наконец, решилась. Откашлялась. Собрала всю волю в кулак и сообщила:

– У меня есть собака. Здоровьем она не очень крепка, и я бы хотела, чтобы теперь, в холодное время она жила у нас дома. Вы не будете возражать? Я сама обо всем позабочусь. Вам мой Пес не причинит никакого беспокойства.

– Даже речи об этом быть не может! – Элис тут же перестала есть и положила нож и вилку.

– Даже речи быть не может, – эхом откликнулся Осберт.

– Но с ним так плохо обращались. Ему просто необходимы отдых, тепло, нормальная еда. Как любому человеку. Как если бы он был одним из ваших прихожан.

– Никогда не следует смешивать нужды людей и животных, – сказал Осберт. – Эти существа совершенно различны в Господней иерархии.

А Элис, согласно кивая, прибавила:

– Во время войны все собаки были уничтожены. – Казалось, эти воспоминания доставляют ей удовольствие. – Преподобный отец прав. Животные… собаки… Все это низшие формы жизни.

– И потом, без нашей помощи ты не можешь взять на себя такую ответственность. – Осберт посмотрел на Элис, и та кивнула. – А мы не имеем возможности держать здесь собаку. Ты должна пристроить ее в новую семью или… – и он со скорбной миной «Господь милостив» договорил: – Или умертвить его.

Где оно, милосердие? Где любовь к существам, способным чувствовать? Где ваша готовность поделиться с ближним?

Ни капли этого в их ответах не звучало.

– Верни-ка его лучше Бейлам. – Элис быстро глянула на мужа.

– Значит, вы о нем знали, – сказала Софи.

– Моя дорогая, – вступил Осберт, – я же настоятель маленького прихода. Отдаю тебе должное, у тебя хватило смелости взять на себя заботу об этом несчастном существе, но так не пойдет.

После ужина Софи все же заставила себя последовать за Осбертом в кабинет.

– Я бы все-таки хотела помочь этому псу. Он стар и болен.

Осберт хлопнул рукой по стопке лежавших на столе бумаг.

– Я что-то нечасто слышу от тебя слово «пожалуйста».

Пес, подумала она, я делаю это для тебя.

– Пожалуйста, преподобный Нокс.

Он выждал несколько секунд, а потом молча покачал головой.

– Значит, вы отказываетесь ему помочь?

– Разве я неясно выразился?

К счастью, Пес и забота о нем почти полностью вытеснили мысли об очередном поражении, которое она потерпела.

Ей даже снился именно Пес (а вовсе не Джонно), и в этих снах он был здоровым, сильным и молодым, и его никто безжалостно не избивал, и они с ним много гуляли вместе, и часто ходили к морю, и Пес доверчиво тыкался носом в руку Софи.

А в жизни события развивались совсем не так хорошо. Пес слабел и зачастую оставался ко всему равнодушен, предпочитая лежать, свернувшись клубком на соломе. Софи понимала, что его разум просто не в состоянии представить себе некое более счастливое будущее, ведь в прошлом он не знал ничего кроме жестокостей и страданий, и это было буквально вбито в его память, в его плоть и кровь, довлело над всей его жизнью. «Нет, я лучше умру, – думала Софи, – но не допущу, чтобы он снова все это пережил». Однако осенние дни становились все холоднее, а ночью и вовсе бывали заморозки, так что нужно было что-то срочно предпринимать.

Софи с трудом уговорила Пса встать и немного прогуляться по заливным лугам.

По знакомой тропе они прошли через поле и добрались до берега реки, где Пес тихонько заскулил, прося остановиться и передохнуть.

– Хороший мальчик! – Она села с ним рядом и нежно погладила по спине, чувствуя, как сильно выступают позвонки под мягкой чуть влажной шерстью. – Неужели ты думаешь, что им удалось меня одурачить и запугать?

Пес, словно подтверждая свою сверхъестественную понятливость, грустно посмотрел на Софи. Уж он-то понимал, что к чему, и глаза его словно говорили: ах, как хрупки твои обещания, девочка.

Предательство. Боль. Стоицизм.

Софи с нежностью поддерживала ладонями его голову, а он все смотрел на нее, словно говоря: «Ведь это ты меня спасла».

Потом он устало опустил голову к ней на колени, и они еще некоторое время посидели спокойно. Пес дышал тяжело, потом дыхание его как-то странно ускорилось, стало нерегулярным.

Софи глянула на часы. Было уже довольно поздно.

– Нам пора идти, – сказала она, но Пес встать не захотел или не смог, и она с ужасом заметила, как помутнели его карие глаза. Она слегка потянула за поводок, но реакции не последовало.

Заслонив его всем телом, она склонилась над ним, словно пытаясь защитить его от любой угрозы.

– Пес? – окликнула она его, и какой-то древний инстинкт подсказал ей, что это конец, но она все продолжала молить: – Пожалуйста, Пес, не надо! Останься со мной, – хотя уже чувствовала, как горе понемногу начинает просачиваться в ее вены.

Ветерок шуршал в прибрежных тростниках. За лугом в болотах посверкивали лужицы воды. Софи чувствовала, как дикая природа словно прокрадывается в темнеющий день, чувствовала безжалостное приближение этого дикого зверя – смерти, перед которой она была бессильна.

И с нежностью баюкала Пса, стараясь его успокоить.

– Ничего, мой мальчик, все хорошо, ты не покинешь этот мир нелюбимым, ведь я очень тебя люблю. Я очень-очень люблю тебя…

Пес заскулил и тяжело вздохнул.

– Ты уходишь не один. Не бойся, я здесь, с тобой.

И она продолжала сидеть с ним рядом, чувствуя, как комки твердой земли и камни вгрызаются ей в мягкое место, и все обнимала и ласкала Пса, чувствуя, что жизнь медленно его покидает.

– Может быть, там, куда ты уходишь, – шептала Софи, – будет широкий зеленый простор и много кроликов, и ты сможешь на них охотиться, а еще ты там обретешь любовь и заботу. То, что тебе всегда следовало иметь. Но ты этого никогда не имел и обрел, лишь когда стало уже слишком поздно.

Пес в последний раз посмотрел на нее. И его не стало.

А она еще долго сидела, баюкая его и не зная, сколько прошло времени. Это было ей безразлично. Она хотела, чтобы душа Пса была уже достаточно далеко отсюда, когда ей придется встать и уйти. Чтобы его душа уже летела по ночному небу в те края, что ведомы одному лишь Богу, где он будет бегать на просторе, здоровый и свободный. А еще ей хотелось поблагодарить Пса за доверие – ведь он так доверял ей, что даже умер в ее присутствии, – и сказать, что он навсегда останется в ее памяти.

Она прикрыла его опавшими листьями и ветками, какие сумела притащить, и побрела в сторону Хоум-фарм.

Дверь ей открыла Шейла.

– Софи… как мило, что ты зашла.

– Джонно где-нибудь поблизости есть?

Шейла некоторое время смотрела на нее – с явной симпатией, дружелюбно – но, похоже, вовсе не собираясь пригласить ее войти.

– Я его сейчас поищу.

Дверь она оставила открытой, но Софи так и ждала на пороге, вся дрожа, с глазами полными слез, готовая расплакаться. Ей было слышно, как в доме открываются и захлопываются двери, как младший брат Джонно сердито кричит на свою сестру. Из-под кухонной двери просачивался свет, тянуло ароматом свежеиспеченного хлеба. Кто-то явно предпринял попытку отмыть в коридоре красные терракотовые плитки, и на коврике у двери виднелись следы какого-то моющего средства. На плотной занавеси, висевшей на двери и предохранявшей от зимних сквозняков, Софи заметила прореху.

Этот фермерский дом со всем своим уютом был как бы заключен в некий магический круг. И если она в этот круг войдет, он тут же снова сомкнется у нее за спиной и будет отныне удерживать ее внутри, заботиться о ней, кормить ее.

– Софи… – Джонно появился откуда-то со стороны гостиной.

Довольно странно, но на нем был воскресный костюм, и сам он был тщательно выбрит и причесан – все с поистине армейской аккуратностью. В одной руке он держал чайную чашку, которую, впрочем, тут же приткнул на кухонную стойку.

– Мама не сказала, что это ты.

– Почему ты так надолго исчез?

Вид у него вдруг стал такой, словно весь земной шар гнетущей тяжестью опустился ему на плечи.

– Не знаю, что и сказать… – Он вгляделся в лицо Софи, заметил покрасневшие глаза и тут же встряхнулся, с тревогой спросив: – У тебя что-то случилось?

– Пес умер, – сказала она, и ее намерение ни за что не плакать тут же разбилось вдребезги. – Мне нужна помощь, чтобы его похоронить.

Джонно через плечо оглянулся в сторону гостиной.

– Извини, Софи, сейчас я никак не могу. У нас там люди. Важная встреча. Нет, прямо сейчас я никак не смогу уйти. Я потом тебе все объясню.

– Тогда одолжи мне заступ. Я сама все сделаю. Он там, у реки.

Джонно посмотрел на часы.

– Софи, уже поздно. Это небезопасно. Говорят, какие-то чужаки бродят неподалеку от болот, когда стемнеет.

– Но я не могу просто бросить там Пса, чтобы до него какой-нибудь дикий зверь добрался.

– Ну хорошо… – Голос Джонно звучал как-то неуверенно, без свойственной ему энергии.

Софи достаточно хорошо его знала и догадалась: произошло нечто серьезное.

– Что случилось?

Он что-то пробормотал себе под нос.

– Что у тебя случилось? – повторила она.

Как мучительно в былые дни она пыталась понять, из чего состоит характер Джонно. Несколько частей она отводила добродушному юмору, одну часть – горечи, очень много – энергии, но основное место в его душе занимала доброта. Но только не сегодня, не сейчас, когда они стояли на пороге этого фермерского дома. Сейчас он определенно был зол. Чем-то разгневан. А еще Софи чувствовала его стыд. И печаль.

А слезы у нее все лились, и щеки были совершенно мокры, так что в итоге Джонно вытащил из кармана носовой платок.

– Софи…

– Джонно! – окликнула его из кухни мать, и он тут же сменил галс.

– Софи, заступ найдешь в сарае с инструментами. Сегодня сделай, что сможешь, а я приду завтра с утра и непременно тебе помогу. Это самое большее, что я сейчас способен придумать. Давай встретимся в восемь.

Софи рассказала ему, где найти Пса.

– Софи…

Но она уже пошла прочь, явно не собираясь оглядываться.

В сарае она выбрала заступ. Там пахло побелкой, сеном, известью, силосом. И еще собаками. Теми вечными элементами фермерской жизни, к которой, как ей представлялось, она сумеет скоро привыкнуть, которую она надеялась даже полюбить.