Софи взгромоздила на кухонный стол две авоськи, полные овощей и консервных банок, продолжая размышлять о мистере Хрущеве с его бомбами и о последней опасной сваре между ним и США, и эти мысли отнюдь не улучшали ее настроения. Человеческие существа такие сложные! – думала она. – Такие умные. Такие глупые.

В дверях появился Осберт.

– Потом зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет.

И она потащилась туда нога за ногу, но не пойти совсем не осмелилась.

Нокс сидел за письменным столом, локти опущены, пальцы, как всегда, молитвенно сложены.

Перед ним лежала книга «Bonjour, Tristesse» в своей маскировочной обертке из крафт-бумаги.

Софи застыла как вкопанная.

– Где вы это взяли?

Осберт разомкнул сложенные пальцы, и они тут же переплелись.

– Какое отношение имеет к тебе эта… омерзительная книжонка?

Она смотрела мимо него, мимо пыльного стола, мимо груды бумаг – за окно, где еще цвело сонное листвяное позднее лето. И увидела, как Фред и его жена Салли идут по Чёрч-лейн в сторону кладбища, и Фред бережно поддерживает Салли, а она опирается о его руку.

– Вы что, заходили в мою спальню и рылись в моих вещах?

Он не стал ни подтверждать, ни отрицать этого.

– Это грязная, мерзкая книга! – выкрикнул он. – Ее нужно было запретить! Там грязь на каждой странице – с начала и до конца.

– Ну да, настолько мерзкая, что вы ее целиком прочли!

– Мне было важно познакомиться с фактами.

Далее он заявил, что поведение Сесиль ни в чем не заслуживает ни прощения, ни снисхождения. Что в книге нет ни одного направляющего луча света, способного наставить ее на путь истинный, и никакого морального компаса.

– То, что она делает, отвратительно и непристойно. – Его глаза блеснули, он презрительно выпятил нижнюю губу. – Она то и дело вступает в половые сношения с юношей, не будучи соединенной с ним узами брака.

Софи решила пробиться сквозь дебри этой нравоучительной логики и предложила свою интерпретацию сюжета:

– Неужели ее сексуальные забавы заботят вас больше, чем то, что она вполне сознательно разрушила жизнь близкого человека? Того, кто всегда был так добр к ней?

– Да, да, и это, конечно, тоже. – Осберт как бы отмел возражение Софи в сторону. – Но куда хуже ее сексуальная невоздержанность, нарушение всех правил приличия. По-моему, нам именно это следовало бы обсудить.

– Но я вовсе не хочу это обсуждать. А вы, кстати, тоже нарушили правила приличия, без спроса взяв мою книгу. Отдайте ее мне, пожалуйста, обратно!

Оба его указательных пальца смотрели в небеса, когда он сказал:

– Ты же брала без спроса мои книги, Софи. Много раз брала. И не думай, что я этого не замечал. Но с радостью тебе это позволял, считая, что так ты пополняешь свое образование.

На мгновение перед глазами у нее прошла бесчисленная череда героинь этих книг – одни в апостольниках, другие в кринолинах, – кротко ожидавших появления своего героя, короля, рыцаря, сквайра, который непременно их освободит, спасет или возьмет замуж. Ни у одной из них никогда бы не появилось никакого банковского счета. А у нее, Софи, он так или иначе появится!

Она этого добьется, черт побери!

– Эта книга принадлежит Хетти.

– Твоей подруге Хетти? Боже мой… я удивлен. – Он даже глазами захлопал от удивления (Софи старательно все это запоминала, чтобы потом описать в дневнике), а потом заявил: – Что ж, теперь я буду о ней куда худшего мнения.

Неужели так было всегда? Неужели всегда люди – молодые, старые, среднего возраста – не находили возможности понять друг друга? Ведь некогда даже у Осберта – даже у Осберта! – должна была бурлить в груди молодая энергия, и он должен был чувствовать, что несет эстафету идей и амбиций своих предшественников и пытается воплотить это в жизнь – «превратив Пойнсдин в новый Иерусалим». Но на каком-то круге эстафетная палочка выскользнула у него из рук. И теперь ему было трудно понять, что даже застенчивая (обожаемая!) Хетти, несколько расстроенная тем, что не сбываются ее планы, стремится уловить то, что властвует всем ее поколением.

Даже сутана Осберта шуршала как-то неуверенно, когда он встал из-за стола и подошел к Софи. Подол сутаны обтрепался и нуждался в починке, на черной шерстяной ткани отчетливо виднелись следы пищи. Коснувшись руки девушки, он сказал:

– Насколько я понимаю, ты считаешь меня ужасно старомодным, но пойми: я ведь всего лишь забочусь о твоем благополучии. Нам с женой нелегко было растить маленькую девочку, но мы старались оградить тебя от всего дурного, считая это своим первейшим долгом. И делали для этого все, что в наших силах.

Закатное солнце заглянуло в окно кабинета, осветив красивые стенные панели и стопки бумаг на столе.

Она должна найти справедливое решение. Ведь растить ее им действительно было нелегко, ни Элис, ни Осберт должным умением не обладали. Отчаяние Софи, ее непохожесть на других, ее очевидная нелюбовь к приемным родителям и нежелание найти с ними общий язык – все это наверняка сильно их задевало, испытывая их терпение.

С другой стороны, она со своим поведением как бы сразу предложила им некий удобный домашний вариант via dolorosa, и если следовать по этому пути, то, как она догадывалась, все их жертвы будут считаться угодными Богу. Значит, они должны быть ей за это даже благодарны?

– Я понимаю, стараюсь понять, что со мной иногда бывало трудно… – начала она, но закончить эту фразу так и не успела, ибо рука Осберта вдруг, продолжив движение по ее руке, поползла вверх и в итоге легла ей на грудь.

– Ты должна быть очень осторожна, – сказал он. – Всегда.

Она на мгновение замерла, потом ледяным тоном потребовала:

– Немедленно уберите руку!

Однако его пятерня продолжала скользить по ее нежной груди.

– Я просто показываю, от чего я пытаюсь тебя предостеречь. С тобой вполне может случиться и такое, и кое-что похуже.

– Я сообщу о ваших приставаниях в полицию!

По губам Осберта скользнула едва заметная улыбка.

– Да кто тебе поверит? К кому прислушаются в первую очередь – к девчонке-сироте, дочери какой-то беженки, или к священнику, которому с давних пор вверен этот приход?

Софи прибегла к последнему средству защиты.

– Тогда я все расскажу миссис Нокс.

И она поняла, что победила. Осберт моментально вернулся на свое прежнее место за столом.

– Но, моя дорогая, ведь я всего лишь преподал тебе некий ценный урок. И ты должна его запомнить. – Одним пальцем он подтолкнул к ней «Bonjour, Tristesse». – Забирай.

Софи задумчиво смотрела на него сверху вниз; да, пожалуй, сейчас он был почти сокрушен и лишь слабо пытался обороняться. «Я вовсе не обязана тебя бояться, – думала она. – Я сама могу решить, стоит ли мне вообще тебя бояться».

Да, это было освобождение.

Софи ждала ответа из французского консульства.

Время от времени она встречала Джонно – за рулем трактора, когда он объезжал по кромке свой луг, или за рулем обшарпанного семейного автомобиля, а в качестве пассажиров с ним рядом сидели мать и братья. Однажды, правда, Софи показалось, что рядом с Джонно в пикапе сидит Линда, и по сердцу ее словно прошел тяжелый каток для белья, каким до сих пор пользовались в доме священника.

Когда они с Джонно впервые познакомились, она оценивала его внешность как самую заурядную, о такой и писать-то в дневнике не стоило. Но когда она узнала его поближе, ее взгляды стали исподволь меняться, и теперь он казался ей очень привлекательным, даже красивым. И он, безусловно, был очень силен. Вот только жизнью своей он был не слишком доволен и куда более уязвим, чем это могло показаться с первого взгляда. И ему очень не нравилось, что это порой бывает заметно даже посторонним.

Зато у Софи порой даже дыхание перехватывало и голова начинала слегка кружиться от гордости – ведь она уже так много о нем знала.

– Пес за это время сил особенно набраться не сумел, – рассказывала она Брайденам, заглянув к ним на ферму, – зато духом явно окреп, а значит, начало его выздоровлению положено.

– Он здорово приободрился, – говорила она, – а это ведь тоже очень важно, правда?

Шейла не ответила – она была занята и слушала Софи, одновременно готовя ужин. А Большой Джон, пыхтя своей вечной трубкой, предостерег:

– Ты смотри – собаки, они ведь умеют так к человеку привязаться, что прямо в душу к нему влезут. Не успеешь оглянуться – и ты уже в ловушке. – Он подмигнул ей. – Все они, животные, такие.

«Дура, – думала Софи, – какая же я дура». Ведь Большой Джон прав: несчастный хромой Пес давно уже занимал у нее в сердце немало места, и душа ее от любви и жалости к нему стала мягкой и уязвимой.

Разумом она понимала, что Пес по-прежнему очень хрупок и слаб, и ей впоследствии может быть трудновато за ним ухаживать.

Разум также подсказывал ей, что если она еще глубже увязнет в отношениях с Джонно, это тоже до добра не доведет.

Как ни странно – и для нее это стало большим открытием, – разум оказался способен довести ее только до этой черты. А дальше стали властвовать чувства – оружие куда более сильное и действенное. Но это противоборство разума и чувств приводило к некому внутреннему конфликту, вызывало беспокойство, лишало способности анализировать. Вот почему, например, ее так задевает то, что Джонно почти наверняка встречается с Линдой?

Софи должно было вот-вот исполниться девятнадцать.

– Хет, как ты думаешь, а в двадцать один, добравшись, наконец, до совершеннолетия, мы обретем, наконец, свободу?

– Надеюсь, Софс, что ты мне первая об этом расскажешь. Хотя, если и в двадцать один ничего хорошего не будет, то я уж лучше двадцатилетней останусь.

Софи уже не раз замечала, что Пес страдает от холода и сильно дрожит. Во время очередной поездки на рынок в Винчелфорд она купила дешевый клетчатый плед и, придя навестить Пса, заботливо его укутала.

Порой, наткнувшись на умоляющий взгляд его карих глаз, она четко – она могла бы в этом поклясться – читала в них вопрос: «Ну, почему я не могу быть с тобой?»

– Ты обязательно будешь со мной, обещаю, – говорила она ему, садясь рядом и укрывая ему спину пледом. – Мы с тобой, Пес, обязательно найдем себе такое жилье, где нам разрешат жить вместе. Нам, может, и будет первое время нелегко – не всегда тепло, не всегда сытно… это зависит от множества вещей, и я пока даже учесть их все не могу… Но какой-то дом у тебя непременно будет.

Вокруг стояла тишина, лишь иногда слышались крики птиц, устраивающихся на ночлег, да издали доносился рев проезжающего мимо автомобиля. В сельской местности вообще абсолютной тишины не бывает. И все равно Софи казалось, что они буквально окутаны тишиной.

Эта тишина словно просачивалась в ее сознание, утешала ее, давала силы, притупляла острие тревоги.

Прошло еще несколько дней, и как-то раз Софи заглянула в сарай проведать Пса.

– Ну что, нравится тебе твой плед? – спросила она. – Может, пойдем по лугу погуляем?

И тут вдруг в дверях сарая появился Джонно. Напряжение, которое все это время росло в груди Софи точно беременность, моментально достигло своего пика и взорвалось. А он, улыбаясь, заметил:

– Я так и подумал, что ты здесь. – Она улыбнулась и промолчала. Он рухнул на пол с нею рядом, посмотрел на нее и заявил: – Когда ты так выглядишь, я просто не в состоянии обуздать свои руки – они сами к тебе тянутся.

А она, затаив дыхание, думала: господи, я же веду себя, как героиня одного из тех романов, которые так нравятся Осберту!

– Я старался держаться подальше от тебя, – сказал Джонно. – Мне это казалось разумным. Я не хочу ни к чему тебя принуждать. Ты не должна делать ничего такого, чего сама не хочешь.

Софи выбрала соломинку и сосредоточилась на ней, замкнув рот на замок, ибо мучивший ее вопрос уже готов был сорваться с языка: «Ты с Линдой в последнее время встречался?»

– Мы ведь с тобой уже обо всем договорились, – сказала она. – Я очень тебе благодарна. Ведь ты показал мне…

– Вот что я тебе показал… – С этими словами он рывком поставил Софи на ноги и прильнул к ее губам.

Губы Джонно были настойчивы, требовательны, но его рука с величайшей нежностью касалась ее щеки.

Как только Софи вновь обрела способность дышать, она все же закончила свою мысль:

– Ты мне все объяснил, ты был самым лучшим учителем на свете. И я за все тебя благодарю.

– Мы могли бы продолжить наши занятия.

Она оказалась не в силах поднять на него глаза и, наклонившись, погладила Пса.

– Чего ты боишься, Софи?

Ей показалось, будто в углу сарая возникла некая тень. Некое существо с головы до ног в черном и очень похожее на Осберта. Софи вспомнила, какую цель она перед собой поставила, и сказала:

– Нет, Джонно, я ничего не боюсь.

Он внимательнее вгляделся в ее лицо.

– Чушь какая-то! Не иначе, тебя этот старый мудак пугает, да?

– Нет. Он меня, конечно, немножко пугает, но на это можно не обращать внимания. Я для себя решила, что больше он меня испугать не сможет.

Джонно притянул ее к себе.

– Он что, пытался на тебя напасть? Он тебе что-нибудь сделал? – Он крепко ее обнимал, задавая вопросы как-то очень по-деловому. – Надо тебе выбираться из этого проклятого дома.

– Да я как раз и собираюсь. – Сердце у нее в груди стучало так, что было немного больно. – И уже почти придумала, как все сделать.

Он пальцем погладил Пса по спине.

– А я почти все время говорю совсем не то, что думаю. Притворяюсь, можно и так сказать. Особенно перед родителями – не хочу лишний раз их травмировать. Но мы с тобой давай договоримся, что будем говорить друг другу только правду.

– Ладно. Договорились.

Она чувствовала, как действуют на нее его слова. Как рушатся барьеры, которые, как она теперь понимала, он старательно воздвигал, чтобы не быть излишне откровенным.

Это было так трогательно. Почти невыносимо.

– Я все время только о тебе и думаю, Софи. И никак не могу выбросить эти мысли из головы. – Он улыбнулся, и невозможно было понять, чего больше в этой улыбке – сладострастия или печали. – Но кажется мне…что и ты, похоже,… те же чувства испытываешь.

– Да, это правда. И мне это очень мешает иногда.

Его глаза вспыхнули.

– Вот это мне нравится! Тысячи девчонок на твоем месте заявили бы, что ничего не чувствуют. Постеснялись бы откровенно признаться.

– Мы же только что договорились быть честными. – Она откинула с разгоряченного лица волосы. – Вот я и решила попробовать. Оказалось, отличная вещь.

Оба помолчали. Потом он снова заговорил, только на этот раз на месте Джонно головореза и шутника был очень серьезный Джонно.

– Итак, что мы имеем… каково наше положение в целом. Нам с тобой следует объединить наши проблемы, Софи. Тебя волнует, что будет с тобой дальше, но ты еще этого не знаешь. А я совершенно точно знаю, что мне предстоит, но не уверен, что этого хочу. – Теперь их головы почти соприкасались. – Мы могли бы стать Командой Брайденов. – Он легонько обвел пальцем контур ее губ. – Мы с тобой вдвоем.

Оказалось, что очень трудно сохранять ясность мышления, когда тобой владеют столь сильные чувства. Она даже глаза закрыла.

– Не закрывай глаза, Софи!

– Мне лучше на тебя не смотреть, пока я стараюсь понять, что ты мне предлагаешь.

– Я предлагаю…

Она не дала ему договорить.

– Ты предлагаешь мне стать твоей любовницей? Только стараешься преподнести это покрасивей?

Он тяжко вздохнул и что-то пробормотал себе под нос.

– Джонно, мы ведь, кажется, договорились говорить правду.

– На самом деле, да, – признался он.

За распахнутыми дверями сарая Софи видела поля и лес в раннем осеннем убранстве – множество оттенков зеленого, среди которых все чаще попадались пятна ржаво-красного и золотисто-коричневого. Голова у нее кружилась все сильнее, в душе горел огонь любви и страсти. «Честно говоря, Хет, я сама не понимаю, чего хочу». И она представила себе, как Элис сказала бы: «Какая гадость! Ты падшая женщина!» Хотя последнее выражение больше годилось для романов из библиотеки Осберта. И потом еще Пойнсдин с его обитателями. Ведь, несмотря на войну, нравы и устои, служившие скрепами для жителей этой деревни, не слишком изменились со времен правления королевы Виктории.

А как же ее Великое Предприятие? Сможет ли она его осуществить, если заведет любовника?

«Мужчины всегда будут стараться вас перехитрить», – утверждала мисс Чемберз.

– Но ведь тогда все еще больше запутается? – сказала Софи, имея в виду Линду.

– Мы же взрослые люди. Нам следует быть готовыми к сложностям.

– А-а…да, конечно.

– Мы могли бы быть счастливы.

Единственное ее воспоминание о счастье – это голос матери, ее нежные объятья. А можно ли попробовать счастье на вкус? Почувствовать его запах? Буквально пощупать?

– Но я думал, что… – Он так смотрел на нее откуда-то сверху, что у нее перехватывало дыхание. – Я думал… что все могло бы быть гораздо серьезней.

– Серьезней, чем быть любовниками?

– Да.

– Стать женихом и невестой?

Это подействовало на обоих, как удар электричества, вызвав головокружение.

Наверное, такова мечта большинства девушек, думала она. Стать невестой – это тот момент, когда девушка чувствует, что достигла своей главной цели, осуществила некий важный ритуальный переход. А еще стать невестой – значит, завершать долгой прогулкой возвращение домой из кино по пятничным или субботним вечерам, а потом целоваться у крыльца или в подъезде, зная, что родители не спят и ждут твоего возвращения.

Быть чьей-то невестой – это все-таки некое связующее обязательство. И потом, что особенно важно для многих, это путь к алтарю.

Видение того, как она правит на кухне в Хоум-фарм – устанавливает новую электропроводку, заменяет кухонное оборудование, полирует плитки пола, – возникло у Софи совершенно неожиданно. И, ошеломленная, она немедленно его прогнала.

– Вспомни, как хорошо нам было в лесу у ручья, – сказал Джонно почти застенчиво. – Вот тогда я впервые как следует и задумался.

Да, она пошла на риск, но все же решилась, сделала это и – да, да, да! – приобрела важнейший жизненный опыт, не имевший, к счастью… при этой мысли она судорожно сглотнула… никаких последствий.

– Софи, посмотри на меня.

Она посмотрела.

Он сжал ее руки в своих, сильных, решительных руках.

– Ты хочешь?

Да, да. Не имело смысла это отрицать, она же вся просто светилась. Однако понимала, что снова идет на риск. В данном случае совершенно иной. Если она станет невестой Джонно, то что будет с ее великими планами? Секс, безусловно, открывает двери к наслаждениям, но она не чувствовала в себе уверенности, плохо представляя связанные с сексом сложные желания и устремления. Посмотри на себя, Софи, ведь ты собираешься нырнуть в океан эмоциональной нестабильности и предательских водоворотов, не имея должных средств, чтобы удержаться на плаву.

Подобное положение в ее планы вовсе не входило. Это вполне могло бы входить в планы Хетти. На самом деле, Софи была уверена, что планы Хетти именно таковы, и ей было даже жаль, что не Хетти, не ее дорогая Хет, сидит сейчас с Джонно в сарае.

Пес заскулил и придвинулся ближе к Софи.

– Значит, теперь мы будем законно проводить вместе пятничные вечера?

– Не только. – Джонно явно призвал на помощь все свое терпение. – Мы пойдем дальше, да? Мы могли бы отлично прожить вместе всю жизнь. – Он помолчал. – Я же видел тебя на ферме. И знаю, что ты все понимаешь насчет…

– …ранних утренних вставаний, зависимости от погоды, слякоти, погибшего урожая, больных животных…

Он пожал плечами.

– Ты, конечно, можешь смеяться надо всем этим, но именно так люди выживали в течение веков.

– Прости, прости.

Она притянула Пса поближе к себе и прижалась лицом к густой шерсти у него на шее. Он был такой теплый, и от него даже пахло относительной чистотой.

– Софи, ты же знаешь мое отношение к необходимости принять на себя заботы о ферме. Мои родители твердят, что им пора на покой. Мне так нужен кто-то вроде тебя… – Ей очень не понравилось это «кто-то вроде тебя». Она нахмурилась, и он поспешил неуклюже пояснить: – Я хотел сказать, именно ты, ведь только ты сможешь мне помочь.

Девочек в школе учили на первый план всегда выдвигать потребности остальных, а не свои собственные; их учили всячески беречь себя от посягательств грязного хищного внешнего мира и стараться найти некое безопасное убежище. «Вот ведь черт побери! – думала Софи, чувствуя, что вот-вот разревется. – Только этого мне и не хватало. Нет, плакать ни в коем случае нельзя!» А Джонно все продолжал развивать свою идею насчет их совместной жизни и преодоления всевозможных трудностей, как, собственно, это ему и следовало делать. Вот только вряд ли он при этом помнил о ее собственных чувствах и планах.

– Джонно, я знаю, тебе нелегко пришлось, когда ты из армии уволился…

– И да и нет. – Он схватил ее за руку, не дав договорить. – Ферма – это лучшее, что может быть у большинства таких, как я. Она требует немалого труда, зато обеспечивает прочную крышу над головой. Да и ты со временем, возможно, даже полюбишь и животных, и работу в поле.

Софи моргала, словно разгоняя некий туман, внезапно лишивший ее способности ясно видеть. Она приоткрыла было рот, потом снова его закрыла. И лишь через некоторое время смогла выговорить:

– Джонно, ты что, просишь меня выйти за тебя замуж?

– Да, тупая ты клуша.

Целая буря поднялась у нее в душе.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей женой? Женой фермера?

– Мне кажется, тебе бы это подошло. А уж я бы постарался, чтобы и ты как-то к жизни на ферме приспособилась. – Он притянул ее к себе. – Ну скажи «да»! – Теперь это был сержант, отдающий приказ своему подчиненному. Рыцарь из любимых романов Осберта, примчавшийся верхом, чтобы предъявить законные права на свою прекрасную даму.

– Скажи «да»! – От Джонно пахло землей, известью, табаком и соломой. – Софи, как же быстро ты стала для меня столь важной, необходимой.

Именно в этот миг она поняла, что значит обладать властью.

Но это лишь мгновенье. Стоит ей ответить, и баланс сил тут же сместится в пользу Джонно.

А он торопливо прибавил:

– Полюбил я тебя, Софи. И очень надеюсь… что и ты меня любишь.

– Но я не знаю… – Она перевернула руки ладонями вверх, но не отняла их у него, продолжая впитывать его тепло и силу. – Все это так неожиданно…

– Я буду хорошо с тобой обращаться, буду вести себя, как полагается. – Он целовал ее в лоб, в щеки, в шею. – Вместе нам могло бы быть так хорошо.

Слишком далеко идущие планы, требующие слишком быстрого разрешения.

– А что если кое-кто меня возненавидит?

Он сразу все понял.

– Линда – отличная девчонка. Не такая, как другие. Особенная. Просто так получилось, что именно ты встала у нее на пути. Все было ясно, пока я тебя не встретил. Нет, я, конечно, и раньше знал, кто ты такая, просто в один прекрасный момент ты возникла, точно некий прекрасный болотный дух, и заслонила собой для меня все остальное.

– Я и не знала, что ты поэт.

Насколько Софи понимала, природа и забота о пище насущной никогда не были поборниками равноправия. И никогда не будут. Какой-то внутренний голос, звучавший очень отчетливо, твердил: если она согласится выйти за Джонно, то этот брак станет всего лишь очередным шагом на его жизненном пути, а основной его целью по-прежнему будет благополучие фермы.

Нет, это несправедливо!

А как же она? Какое будущее ждет ее? Дом, дети, муж? Но ведь она сама всегда утверждала, что подобная судьба не для нее.

Их учили в «Дигбиз», что женщины, отвергающие нормы и правила ведения домашнего хозяйства, а иногда и замужество – это не настоящие женщины, они как бы неженственны во всех отношениях. То есть являются как бы незавершенными, лишенными половой привлекательности. И порой даже – этот намек неизменно вызывал у девочек краску стыда и испуганные перешептывания – могут испытывать противоестественную тягу к представительницам одного с ними пола. В любом месте, куда бы они ни направились, где бы ни вздумали поселиться, эти храбрые одиночки, не желающие мириться с жизнью женщины-домохозяйки, будут отмечены стигматом отверженности и никому не будут нужны.

– Софи…

Любовь. Щедрость. Устроенная оседлая жизнь.

Зашуршала солома – это Пес принялся топтаться кругами в своем гнезде, прежде чем рухнуть на подстилку. Псу нужен дом. И она знает, как ему помочь. И знает, что ей следует сделать для Джонно, ибо вдруг ясно поняла, что действительно стала бы для него хорошей женой, а их совместная жизнь в Хоум-фарм действительно сложилась бы хорошо.

И остановить себя она уже не смогла. Она обвила руками шею Джонно, чувствуя, как сотрясают все ее существо какие-то дикие, тревожащие душу чувства.

– Да… и… да, да, да!