Ужинать в доме священника пирогом с рыбой и вареной капустой было почти невыносимо, и Софи «поужинала» иначе: горячим сильным желанием восстать.

Престарелая пикша, принесенная в жертву пирогу, содержала весьма опасные ловушки в виде костей. Капуста была переварена. (Если и существовал способ такого приготовления вареной капусты, чтобы ее захотелось съесть, то Софи он был неизвестен.) В воздухе слегка пахло газом, потому что Софи случайно оставила конфорку включенной. Атмосфера была на редкость тоскливой – из-за переваренной капусты, из-за проросших грибком стен, а также – так представлялось Софи – из-за подавленных желаний.

После ужина, пока она убирала со стола и ставила грязную посуду в раковину, Осберт долго и нудно рассказывал о своем «бесценном друге епископе». Он сидел на одном конце стола, а на другом его конце сидела Элис, напряженная до такой степени, что стала похожа на скрученную в жгут выстиранную простыню. Единственный комментарий, который она себе позволила за весь вечер – сделала замечание Софи, которая купила солонину вместо куда более дешевого «Спама». Выразив свое мнение по этому поводу, она погрузилась в молчание, явно развлекая себя воображаемыми канделябрами, серебряными чайничками для заварки и роскошного вида кроватями с балдахином.

Как обычно, обе женщины и не думали прислушиваться к речам Осберта. И тогда, прервав свои восторженные словоизлияния в адрес епископа, он взялся за пухлую книгу расходов, содержавшую сведения за несколько предыдущих лет.

– Итак, мои дорогие…?

Элис тут же протянула мужу билет на автобус и несколько чеков – отбеливатель, воск «Юбилейный» и моющее средство «Ринсо».

Эти расходы Осберт тут же занес в гроссбух своим яростным резким почерком. Софи соскребла останки рыбного пирога в помойное ведро.

– Софи?

– Сыр, 2/3 пенса.

Ручка зависла в воздухе.

– Если не ошибаюсь, это несколько дороже, чем в прошлый раз. – Осберт провел пальцем по колонке цифр. – Да, так и есть. Я должен снова попросить тебя аккуратней расходовать деньги.

– Я стараюсь.

– Видно, не очень.

Софи резко повернулась и посмотрела Ноксу прямо в лицо.

– В таком случае вы, наверное, не будете против, если мы обсудим мое намерение покинуть ваш дом? – сказала она и нервно сглотнула. – Моя мать была вам очень благодарна за то, что вы взяли нас к себе, но мне пора отсюда уходить.

Супруги переглянулись, что было редким явлением. Обычно они делали вид, будто друг друга не замечают.

– Да уж, ты-то, насколько я могла заметить, никакой благодарности к нам никогда не испытывала, – скорбно заметила Элис.

– Мы ведь уже объяснили тебе, Софи Морель, – сказал Осберт, – что ты не имеешь права распоряжаться собственной жизнью, пока тебе не исполнится двадцать один год. Такое право имеем только мы. Так что пока тебе придется остаться здесь. Если, конечно, ты в ближайшее время замуж не выйдешь. Но в таком случае ответственность за тебя будет нести уже твой муж.

У ненависти оказался отличный вкус. Вкус удовлетворенности. И Софи уже начинала понимать, что к этому вкусу легко привыкнуть, как к наркотикам.

– Тогда еще один вопрос, хотя я и об этом уже спрашивала. Где те деньги, которые оставила мне мать? Могу я их получить? Пожалуйста, отдайте их мне.

Осберт резко вскинул голову, но ничего не сказал.

– Вы говорили, что они положены на банковский счет и хранятся на почте, верно?

Осберт молитвенно соединил перед собой руки, слегка шевеля обоими указательными пальцами и как бы имитируя те движения, которыми обычно полировал бронзовый лик статуи епископа в северном приделе церкви.

– Верно. Но и этими деньгами до твоего совершеннолетия управляем мы.

Стань хитрой. Стань двуличной. Наконец, разрыдайся в их присутствии – может, хоть это смягчит сердца Ноксов, – а чтобы заплакать, вспомни что-нибудь очень страшное. Самой страшной была для Софи мысль о том, что ее отец погиб от немецкой пули, и, конечно, воспоминания о смерти матери, такой молодой, умиравшей в мучениях, задыхаясь…

Из груди Софи вырвалось рыдание.

– О, моя дорогая… – Осберт вскочил и ласково обнял ее за плечи. – Вот уж плакать-то совсем ни к чему. Это все равно ничего не изменит.

Софи было так неприятно его прикосновение, что она вся покрылась гусиной кожей – казалось, даже само ее тело выражает протест.

– Осберт! – голос Элис звучал очень резко. – Отпусти ее!

Но пальцы священника лишь сильней впились Софи в плечо. Ей казалось, что его дыхание мерзкой пленкой оседает у нее на шее; она чувствовала, как он прижимается к ней своим костлявым боком, словно – и при мысли об этом ей стало еще противней – стремится если не согрешить с ней, то хотя бы оказаться на грани греха, а потом праздновать победу, хотя на самом деле ее не достиг.

– Осберт!

– Преподобный Нокс, не прикасайтесь ко мне, пожалуйста, – с холодным спокойствием сказала Софи.

И он отступил. А у нее возникло ощущение, словно она тонула в мутной воде, а потом ее вышвырнули на берег, да так и бросили, задыхающуюся, на покрытых слизью камнях.

– Плакать совершенно ни к чему, Софи, – повторил он. – Покориться Господу, может, и непросто, ибо Он порой требует от нас слишком многого, но надо помнить и о духовном вознаграждении. Если ты склонишься перед неизбежным, то все в твоей жизни будет хорошо.

«Духовное вознаграждение»? Это еще что такое? Смутное ощущение собственной добропорядочности? Невосприимчивость к болезням и бедам? Понять, что такое материальное вознаграждение, куда проще; вот тут-то, как она подозревала, собака и зарыта в отношении ее банковского счета.

– Полагаю, более нет никакой необходимости возвращаться к этой теме, – сказал Осберт, не замечая, что почти лежит животом на столе, который Софи вытереть тряпкой еще не успела.

– Преподобный Нокс, – сказала она, – у вас кусочки рыбы и хлебные крошки к рясе прилипли.

В своем дневнике Софи писала: «Миссис Уинсетт, библиотекарша, ведет себя, как наседка, которой удалось взять власть над петухом. Она правит библиотекой, точно собственным гнездом, а знания распределяет, как яйца несет».

Софи все еще писала, сидя на кровати, когда к ней в комнату без стука вломилась Элис.

Подскочив от неожиданности, Софи спросила:

– Миссис Нокс… Вам что-нибудь нужно?

На нынешней стадии брака Элис с Ноксом пеньюар, который она когда-то купила по случаю медового месяца, являл собой некую совершенно иную разновидность одежды, столько раз он был заплатан и заштопан. Эту пеструю от заплаток загадочную хламиду отверг бы даже старьевщик.

– Ты же знаешь, Софи, что нельзя жечь свет в такое позднее время. За электричество ведь нужно платить, так что нам приходится как-то выкручиваться. Школа «Дигбиз», возможно, снабжается электричеством с избытком, а у нас, увы, такой возможности нет.

Волосы Элис были туго накручены на стройные ряды мелких металлических бигуди.

– По-моему, тебе давно пора называть меня Элис.

Тень Элис на стене словно нависала над Софи, темная и плоская. После стольких лет переход от «миссис Нокс» к «Элис» без промежуточных «остановок» представлялся Софи почти невозможным, и она молча смотрела на свою приемную мать.

А Элис, крутя в руках отскочившее бигуди, продолжала:

– По-моему, Софи – совершенно неподходящее имя. Звучит как-то фривольно. Понятия не имею, почему твоя мать так настаивала именно на этом имени. Сьюзен или Джейн, например, отлично бы подошли. – Она пожирала глазами дневник Софи. – Настоящие английские имена, скромные и достойные.

Вещает, прямо как Осберт, подумала Софи и чуть не сказала это вслух.

– Вряд ли моя мама думала, что мы… что я… что мы здесь задержимся. – Как и почти любое упоминание о матери, слова Элис оказались предательски болезненными. – Она ведь не собиралась умирать.

Но Элис и не думала умолкать, сопровождая свои высказывания бесконечными движениями рук, то развязывавших, то завязывавших на неуклюжей талии ту веревку, что заменила исходный витой шнур пояса.

– Ни разу… – с горечью произнесла она, – ни разу, пока ты росла, тебе не пришло в голову обратить на меня внимание! А ведь ты, между прочим, кое-чем мне обязана. Это преподобный Нокс возжелал взять в дом твою беременную мать, хотя мне его затея никогда не нравилась. Но я смирилась. Я была вынуждена смириться. И вот теперь та же история повторяется снова.

– Я вас не понимаю…

Элис нависла над ней как скала и прошипела:

– Твоя мать служила источником соблазна!

Если бы вы действительно жили в соответствии с библейскими канонами, думала Софи, вы бы и о мире судили иначе.

– Как тот змей для Евы? – невинным тоном спросила она.

– Мужчины все…

Мужчины?

– Мужчины все одинаковы – одеты ли они в сутану или всего лишь прикрыли причинное место фиговым листом. Твоя мать была красива. Ну а я нет, как ты наверняка уже заметила. Так что с самого начала мне женихов особенно выбирать не приходилось. В итоге, чтобы стать «миссис Нокс», я согласилась на жизнь, полную тяжкого труда и религиозного фанатизма. – Элис присела на кровать рядом с Софи. – В нашем мире, Софи Морель, если ты родилась женщиной и у тебя нет ни красоты, ни денег, твои шансы на удачу очень невелики.

От нее исходил какой-то затхлый запах – она, видно, слишком давно обитает в своей захламленной спальне, подумала Софи и чуточку отодвинулась.

– А если у женщины есть мозги?

– Никакие мозги не помогут, если у тебя нет правильных знакомств и нужных людей, которых можно было бы использовать. Внешность дает куда большие преимущества, чем мозги. Твоей матери довелось многое пережить, этот горький опыт я за ней признаю. Но чарами своими она умела пользоваться просто прекрасно! О да!

И у Софи перед глазами тут же возник Осберт. Со своим тощим, скелетообразным телом хищника. С вечно поджатыми губами. Со своими тайными желаниями, в которых она уже начинала понемногу разбираться.

– Вам не следует обвинять мою мать. Черту она бы никогда не переступила.

Элис пожала плечами. Ее тень на стене тоже перегруппировалась.

– Ей и не нужно было переступать черту. Эта идея зародилась в уме преподобного Нокса, а его идеи всегда очень крепки. И очень настойчивы. – Она помолчала. – Ты пока еще многого не понимаешь.

– Так вы поэтому отослали меня в закрытую школу? – воскликнула Софи.

– Возможно.

– Хотя я только что потеряла мать?

– Твоя мать тоже хотела, чтобы я тебя туда отослала.

Значит, Камилла все знала? Или просто подозревала, что Софи лучше уехать из этого дома?

– Вы поступили жестоко!

– Да. Но, во-первых, в то время ты красотой не отличалась, а, во-вторых, там ты все-таки получила какое-то образование, – аргументировала Элис. – И нечего так на меня смотреть. Мы поступили в полном соответствии с пожеланиями твоей матери. – Вдруг резким движением она выхватила у Софи дневник и принялась его перелистывать. – Неблагодарная ты, я вижу. – Она с осуждением покачала головой. – Будь осторожна, за неблагодарность приходится расплачиваться.

Кровь бросилась Софи в голову, застучала в ушах. Как, скажите на милость, могла ее мать согласиться жить в этом… змеином гнезде? Как она могла с этим смириться? Ведь этот дом, эта семья, кажущаяся столь целеустремленной, столь твердой в своих убеждениях, на самом деле являет собой средоточие ненависти и отвращения друг к другу?

– Я, например, многое бы отдала, чтобы иметь возможность учиться в музыкальном училище, – мечтательно сказала Элис, и пальцы ее исполнили некую мелодию на бедре, едва прикрытом полой драного халата.

Значит, Элис тоже страдала. У Элис тоже была мечта. Если не считать того неудавшегося «бунта» и попытки сбежать в компаньонки к леди Инид, Софи никогда не замечала даже намека на таившиеся в душе Элис тайные страсти, на некую потаенную внутреннюю жизнь.

Наверное, она просто была не слишком внимательна.

Пальцы Элис все продолжали исполнять некую безмолвную мелодию. Софи вдруг обнаружила, что испытывает жалость и сочувствие – чувства, как известно, ненадежные, скользкие, – в которых словно растворялась ее неприязнь.

– Но ведь моя мать, должно быть, понимала, что ее присутствие в доме для вас нежелательно. Неужели она никогда не предпринимала попыток уехать отсюда?

– Уехать. Остаться. Сделать выбор… Бедная Софи, ты же понятия не имеешь, что такое война. По-настоящему ты просто не можешь себе это представить… несмотря на все то образование, которое ты получила, а я нет. Ты понятия не имеешь, как трудно тогда было хотя бы просто выжить.

Слабый румянец словно украдкой вспыхнул на ее блеклых щеках цвета манной каши.

– Те, кто поумнее, старались по возможности к чему-то прилепиться, поскольку никто не знал, что будет дальше. А уж если заболеешь… Знаешь, давай признаем, что твоя мать понимала: даже наша жалкая благотворительность и невкусная пища – это все же лучше, чем ничего.

Софи отобрала у Элис свой дневник. Закрыла его, прижала к груди и сказала:

– Я уеду сразу же, как только смогу.

– Это несомненно, – откликнулась Элис.

– А вам следует все-таки принять предложение леди Инид и начать у нее работать. Если, конечно, вы именно этого хотите.

Последние слова Софи Элис проигнорировала.

– Но пока что ты останешься здесь, – строго заявила она, – и будешь отрабатывать свое содержание. Нравится это тебе или нет. Даже если ты нас ненавидишь, все-таки именно мы тебя вырастили, так что теперь ты должна мне отслужить.

– Но ведь это же просто рабство какое-то, – возмутилась Софи.

– Чушь! Такой образованной девушке стыдно так говорить. Мы ведь тебе родителями были.

Мои родители… мать… отец…

Если мать Софи помнила хорошо, то ей приходилось полагаться лишь на собственное воображение, чтобы придать некое материальное содержание облику своего никогда не виденного отца. Наверное, он был высоким. И очень привлекательным – по-французски, что бы это ни значило. И, конечно же, храбрым. Еще бы, герой, патриот, погибший за родину. (Не имело значения, что у нее пока не сложилось точного представления о том, что такое герой.) И он был бы из числа тех отцов, которые без памяти любят своих дочерей. И он так сильно любил свою жену, что даже решился отослать ее в чужую страну, желая спасти жизнь и ей, и их будущему ребенку.

– Вот так-то. – Вытащив из кармана халата кусок дегтярного мыла, Элис положила его на кровать между ними. – А это тебе напоминание, что завтра с утра ты первым делом должна заняться стиркой.

Розовое. Пересушенное и потрескавшееся мыло все же оставило на простыне противный мазок.

Обе так и уставились на этот след.

Обеим стало неприятно.

Обеим был противен сам запах дегтярного мыла.

– Спокойной ночи, – сказала Элис.

Она, наверное, минуты две спускалась по неосвещенной лестнице, а Софи, стоя в дверях своей спальни, наблюдала за этим. Потом услышала, как открылась и закрылась дверь комнаты Элис в дальнем конце коридора. Щелк… щелк.

И в ту же секунду некая черная тень отделилась от стойки перил в конце лестничного марша. Этакий жидкий фантом с широкими черными крыльями.

Софи вздрогнула. Несмотря на сделанное Элис замечание, неяркий ночник у нее по-прежнему горел, и это позволило ей вполне ясно разглядеть стоявшего у подножия лестницы Осберта. Лицо его было поднято и устремлено к ней, пальцы намертво вцепились в перила.

Он смотрел прямо на нее. Смотрел пристально, жадно, отчаянно.

Первым инстинктивным желанием Софи было броситься обратно в спальню и захлопнуть за собой дверь. Но затем она решила ни в коем случае не уступать и посмотреть, что будет дальше. И ни в коем случае не показывать ни своей слабости, ни своего страха! Ни в коем случае не позволить Осберту вновь остаться победителем.

И всего через несколько мгновений он действительно развернулся и, мягко ступая, пошел прочь, в свою комнату, расположенную в самом дальнем конце коридора.

Софи попятилась и, оказавшись у себя, захлопнула дверь и без сил рухнула на кровать.

До чего смешными, до чего невежественными – прямо-таки опасно невежественными – казались ей сейчас те разговоры о сексе, которые они шепотом вели в «Дигбиз». Лишь чуть-чуть покусывая самый краешек этой сложной темы, они понятия не имели об истинной ее величине. О ее значимости. О ее могуществе. О ее двуликости.

Джонно показал Софи истинную природу секса и сделал это осторожно, тактично. Он научил ее, каково должно быть положение тел. Что оно означает и как воздействует на партнеров. С ним все казалось естественным и правильным, в его объятиях гасло всякое смущение.

Софи сорвала с постели покрывало и завернулась в него, так прижимая к груди его концы, словно от этого зависела ее жизнь. То, что управляло прятавшимся под лестницей Осбертом, казалось ей страшнее адского огня; от него словно исходил жар темной, неутоленной, жестокой страсти.

Софи вдруг так затрясло, что даже зубы застучали.

Хетти прислала посылку. Там оказались книга и письмо.

«Эта книга называется “Bonjour, Tristesse”[30], – писала Хетти, – и в ней все о французах и о сексе. И она пользуется весьма скандальной репутацией. Очевидно, французы очень хороши в плане секса. А англичане нет. Ты об этом знала? Мне эту книгу дал Чарли Франт – он стащил ее у своей сестры – и все приставал ко мне, чтобы мы с ним как следует поцеловались, утверждая, что это поможет мне кое-чему научиться. Очевидно, в английском издании при переводе самые “плохие” куски попросту убрали, так что, к сожалению, англичанам не удастся почерпнуть оттуда так уж много полезной информации. Я на всякий случай обернула книжку коричневой крафт-бумагой, чтобы она не попалась на глаза твоим мистеру и миссис Жабс».

Книгу Софи читала урывками. В автобусе. Перед сном. Сидя в сарае с Псом. Она была потрясена необузданностью главной героини, радостно приветствовала ее отказ становиться скучной буржуазкой и чувствовала, что ее как бы втягивает в себя та атмосфера жаркого, насквозь пронизанного солнцем лета, которой так и веяло от страниц книги.

У нее буквально перехватывало дух от способности героини не задумываться о том, что она делает, если это соответствовало ее сиюминутной потребности.

Хетти уехала отдыхать, и звонить ей было трудно. Вместо телефонных разговоров приходилось довольствоваться перепиской.

«Черт побери, Хет! Какой роман! От него просто разит сексом. Неужели французы (и я в том числе) действительно так отличаются от англичан? Никак не могу понять, действительно ли Сесиль настолько аморальна и испорчена. Ведь, читая о ней, невозможно остановиться. Хотя на самом деле книга очень грустная. Убедившись, что ее отец все-таки не женится на своей новой любовнице, она сама себя приговорила… ну да, с одной стороны приговорила себя к чувству вины. Но все равно – и мне это страшно нравится – там так много солнца, горячего песка и свободы делать то, что хочешь и как хочешь. А юг Франции представляется настоящим раем. Тебе тоже так показалось? И как здорово переданы чувства восемнадцатилетней девушки, какой это все-таки чудесный возраст. Неужели ты после этой книги не почувствовала себя восхитительной, Хет?»

«Нет, – писала в ответ Хетти, – Чарли Франту хватило упорства, и он все-таки меня поцеловал. Пахло от него ужасно, и у него были такие противные, мокрые и дряблые губы. Пожалей меня. Он был похожим на blobfish. А когда я сказала, чтобы он никогда больше этого не делал, он страшно рассердился и наговорил мне кучу всяких гадостей насчет того, как мне повезло, что он меня поцеловал. А ведь и впрямь больше никто что-то не проявлял желания меня поцеловать, и я впала в отчаяние. Неужели blobfish и есть моя судьба?»

Во время своего следующего визита в библиотеку Софи посмотрела, что такое «blobfish», и выяснила, что это глубоководная донная рыба-капля с очень толстыми губами, у которой из-за давления на большой глубине отсутствует скелет, а потому она как бы сдувается, если ее поймать и вытащить из воды или если она случайно окажется на мелководье. Наклонившись у Софи над плечом, миссис Уинсетт посмотрела на фотографию и заметила: «Вот-вот, именно так я себя порой и чувствую».

Прямо в библиотеке, поставив на стол перед собой фотографию рыбы-капли, Софи принялась писать Хетти ответ: «Хет, ты такая добрая, такая очаровательная! Надеюсь, ты все-таки найдешь себе правильного мужа и не выйдешь за первого попавшегося старикашку? А я буду представлять себе, как ты сидишь у камина, окруженная детьми, или обедаешь a deux (по-французски это значит «вдвоем») со своим любимым, добрым и умным мужем где-нибудь в ресторане, одетая в шикарное черное платье.

А я в данный момент строю план того, как мне выцарапать у Нокса деньги моей матери. Если уж на то пошло, то я ведь могу их и выкрасть. Я теперь чувствую себя куда более уверенно и вполне смогу это сделать. Я ведь теперь и о сексе кое-что знаю, – «А знаю ли» – подумала она, – и о других вещах, которым нас никогда не учили».

Быть честной с Хетти было для Софи очень важно, и она с трудом преодолевала внутреннее сопротивление, умалчивая о том, что иногда ей кажется, будто Джонно не всегда с ней откровенен.

Воспоминание об искаженном похотью лице Осберта, когда он стоял в темноте у подножия лестницы и смотрел на нее, иной раз неприятным образом смешивалось в ее душе с мыслями о Джонно.

Софи нахмурилась. Нет, она, конечно, совсем еще не разобралась в той сложной вещи, которая называется «секс».

В конце письма она написала: «Вот еще что: у меня, кажется, появилась собака. Его зовут Пес. Но это долгая история. Ясно только, что ему придется стать частью моего плана бегства. Пожелай мне удачи».

Днем позже она написала еще письмо: «Хет, я провела кое-какие расследования. Мне обязательно потребуется загранпаспорт, а значит, придется пойти во французское консульство в Лондоне. Оно находится на улице Кромвеля. Ты знаешь, где это? Я туда уже написала и попросила назначить мне встречу. Смогу ли я у тебя остановиться?

Осберт оказался просто сексуальным маньяком. Мисс Чемберз была права: мужчины и впрямь организованы крайне примитивно. Я поймала его на том, что он за мной шпионил. Спасибо Джонно – теперь-то я отлично понимаю, какую цель преследует преподобный Нокс. Его шпионаж и скользкие замечания, может, и интересно было бы описать в дневнике более подробно как пример постепенно приобретаемого мной жизненного опыта, если ты понимаешь, что я хочу сказать, но я все-таки решила на все плюнуть и уйти прямо сейчас. Я больше не хочу и не могу с этим мириться. И потом, его выходки начинают меня немного пугать».

Однако словами Софи никак не удавалось описать всю глубину и многогранность охвативших ее тревожных переживаний.

«Я ненавижу Пойнсдин! – писала она. – Сплошное уныние, мрак, лицемерие. У меня сейчас нет места, которое я могла бы назвать домом. Я нигде не чувствую себя своей, я как бы родом ниоткуда, а значит, совершенно свободна. В отличие от тебя. Только не пойми меня неправильно – я ОЧЕНЬ РАДА, что у тебя есть родной дом, ты знаешь, где твои корни, где ты можешь чувствовать себя в полной безопасности. Но пойми, Хет, я больше не могу оставаться в этом царстве Ноксов, поскольку они пока что имеют полное право предъявить на меня свои права. А я не чувствую в себе ни особой храбрости, ни сил, чтобы им сопротивляться».

Хетти ответила так: «Ты самая храбрая из всех, кого я знаю. Париж тебя непременно полюбит. Как ты думаешь, с примитивно организованной мужской природой легче иметь дело, если это будут французы? А вот во мне, Софс, нет ни капли храбрости. Я сейчас даже не живу, а существую и без малейшего энтузиазма продвигаюсь к намеченной цели. Но я всегда буду думать о тебе и о том, как храбро ты, вырвавшись на свободу, ищешь своих родных.

Мама говорит, что подумает насчет твоего у нас проживания. А нельзя ли человеку развестись с собственной матерью?»