В течение нескольких последующих часов она все время кормила Пса, давая ему небольшие, но вполне достаточные порции, чтобы потихоньку вдохнуть в него жизнь. И это, похоже, принесло определенные результаты. Сил у него прибавилось, но он по-прежнему был нервным и измученным, так что Софи просто села возле него на пол, пристроила его голову себе на бедро и долгое время сидела так, объясняя ему, как они будут жить дальше.

– Для начала ты должен привыкнуть к моему запаху, – сказала она, и тут в коридоре зазвонил телефон.

– Мне срочно нужен священник, – услышала она в трубке. – У меня муж умирает. Он хочет исповедаться.

Оказалось, что это миссис Форбс, и Софи знала, что ее Джим давно уже на грани. Кое-кто даже считал это неким профессиональным спектаклем.

– Мне ужасно жаль, – сказала Софи, – но преподобный Осберт в отъезде.

– Ну что ж… Придется мне, видно, сказать Джиму, чтоб он крепился.

На следующее утро Софи вывела Пса в сад и вымыла его теплой водой с мылом. Шерсть у него сразу стала пушистой, но стали видны многочисленные старые и новые шрамы. «Вот ублюдок! – с яростью думала Софи. – Какой же ты ублюдок, Том Бейли!»

Пес позволил ей не только досуха вытереть ему шерсть, но и расчесать ее щеткой, а она заметила, что разговаривает с ним, совсем как с человеком. «Вот это да! – восторженно выдохнула она, увидев его преображенным и очень симпатичным. – Ты у нас типичный «дворянин», мой мальчик. Но все равно ты очень красивый, и шерстка у тебя чудесная, мягкая».

Пес внимательно смотрел на нее своими карими глазами, и в его взгляде явственно сквозил то ли скепсис, то ли упрек. Да, словно говорил этот взгляд, мои предки были разномастными никому не нужными дворнягами, они много страдали, и в меня тоже страдания и страх буквально вбиты, так что вряд ли я способен когда-либо действительно почувствовать себя красивым.

И Софи, прочтя в его глазах упрек, смутилась, рассмеялась и пообещала: «Ну хорошо, хорошо, я тебе соврала. Ты не красавец и красавцем никогда не будешь, но, клянусь, что мне на это плевать».

Она снова отвела его на кухню, уложила в корзину и с руки покормила кусочками «Спама». Для такой худющей собаки еда его, похоже, не слишком интересовала. Хотя, возможно, он просто вообще не привык есть. Его никогда не кормили – ни впроголодь, ни, тем более, досыта. Поев, он снова рухнул без сил на пол и, похоже, задремал.

Пристроившись с ним рядом, Софи смотрела, как в такт дыханию поднимаются и опадают его тощие бока. Рассматривала странный изгиб его лапы – была сломана? – и полузакрытые карие глаза. И все повторяла: «Я тебе обещаю: отныне ты в полной безопасности…»

Сидя на полу, она высмотрела кусочек мела, когда-то закатившийся под кухонную стойку. Он собрал на себе невероятное количество пыли – Элис всегда называла пыль «происками дьявола», но никогда не делала ничего, чтобы как-то с ней бороться.

«Я укрою тебя от любой опасности, – шептала Софи. – И от этой жизни. И от пережитого тобой зла. Обещаю…»

Пес молчал, но был спокоен. И она тоже упокоилась.

Кастрюли, сковородки, старая газовая плита, грязные плитки пола… если какую-то кухню и можно назвать депрессивной, то именно эту. Как же Софи ее ненавидела! Ненавидела эти отвратительные запахи, этот холод, это безжалостное ощущение общей подавленности и какого-то бесцветного существования, характерного для всего дома священника. Она давно уже поняла, что Ноксы сознательно культивируют дискомфорт, чтобы даже вопроса не возникло о том, что в следующей жизни им будет лучше, чем в этой вонючей луже.

Во сне Пес то и дело вздрагивал и поскуливал. Софи ласково приподняла его голову и подложила под нее руку; голова сразу потяжелела, и Пес уснул спокойно. Он, похоже, начинал доверять ей, и она ни в коем случае не могла его предать.

Предать Пса было бы грехом. Но не тем, против которого Нокс так горячо выступал в своих проповедях – тот грех почти всегда был грехом плоти. В данном случае было бы тяжким грехом пообещать избитому и отверженному существу некую лучшую жизнь, но не суметь исполнить свое обещание.

Грех… какое интересное слово! Слово-травля, способное тебя преследовать. Ведь есть грехи очевидные. А есть тайные.

Софи встала, зная, что справа в одном из кухонных ящиков за скалкой спрятана пачка сигарет «Уэйтс». Этот небольшой тайный грешок позволяла себе Элис. Она порой покуривала, и Софи как-то застала ее за этим занятием, ворвавшись на кухню через заднюю дверь. Ни та ни другая не сказали ни слова. Софи принялась чистить овощи, а Элис, преспокойно затянувшись в последний раз, выбросила окурок и исчезла. Она, казалось, забыла, что между ней и Софи остался маленький, но смертельно опасный детонатор.

Неужели Элис не боялась последствий? Ведь Софи вполне могла бы ее прижать? А может, она, будучи ветераном совместной жизни с преподобным Ноксом, полной препирательств и вечной подавленности, давно научилась полностью отстраняться от всех возможных тягот?

В своем дневнике Софи как-то записала: «За исключением своего стремления к общению с леди Инид, Элис все прочие свои желания и потребности убрала в долгий ящик».

Достав из ящика сигареты, Софи закурила.

Над головой у нее расплывались кольца дыма, а в голове одна мысль сменяла другую.

Пес. Его тяжкая жизнь. Ее обязательства по отношению к этому существу. Правильно ли она поступила? Но ведь выбора у нее не было: собаку попросту медленно убивали.

Она вдохнула дым и закашлялась. Чтобы остаться в живых, нужно рискнуть. А чтобы не просто остаться в живых, но и быть по-настоящему живым, требуется иметь конкретную цель и прочные моральные устои. Да и проницательность не помешает. Но Софи совсем не была уверена, что все это у нее есть.

Курить ей нравилось, вот только пол был уж очень холодным. На кухне у Ноксов всегда было холодно и, за исключением жарких летних дней, пахло сыростью, а в дождливую погоду эти проблемы, естественно, еще усугублялись. Да и сам дом священника ни в каком отношении не был похож на те чудесные уютные домики, фотографии которых Софи иногда видела в журналах. Хетти именно такой домик наметила себе в качестве некой амбициозной цели «сразу после замужества».

Томми Бейл обвинял преподобного Нокса и членов его семьи в том, что они стремятся «человеку под кожу влезть». Сами Ноксы считали себя поборниками равноправия и перед прихожанами представали неизменно закутанные в этакую моральную власяницу, то есть упорно одевались почти в лохмотья, вели себя скромно и тихо, если не считать громогласных, полных драматизма проповедей Осберта, и активно занимались благотворительностью, пытаясь как-то помочь односельчанам. Но, по правде говоря, порой на кухне во время очередного унылого ужина высказывались – и не раз – такие суждения, которые отчетливо отражали мнение супругов насчет их безусловного классового и культурного превосходства.

– Боже мой, нет, ни к чему такому я не стремлюсь, – сказал бы вне всяких сомнений Осберт, если б услышал обвинения Томми Бейла. – Все мы равны перед Богом.

Но насколько равны? Что вообще значит равны?

Облачко, все время меняя форму, скользнуло по тому клочку неба, который был виден в кухонное окно. Уже несколько дней по утрам и вечерам отчетливо ощущалось холодное дыхание осени. Может, лето уже на переломе? Софи глянула на спящего Пса и почувствовала в горле горький комок.

– Ах ты, Пес, – сказала она. – Оба мы с тобой, похоже, тут застряли.

И тут же подумала: Нет, я не застряла! И ни за что не застряну!

На следующее утро уже после завтрака она, взяв Пса на веревочный поводок, направилась с ним на холм к Хоум-фарм и постучалась в кухонную дверь. Джонно дома не оказалось, но отец его был дома и тут же спросил:

– Ого! Что это тут у нас такое?

Как всегда, на кухне у них царил беспорядок. Но беспорядок веселый, счастливый. На кухонной стойке стоял противень с пирогом, ожидавшим, чтобы его испекли; на столе толпились банки и крынки с вареньем; на подоконнике в банке из-под варенья красовались розовые георгины, которым неплохо было бы сменить воду.

Но каким разумным выглядел весь этот домашний беспорядок! Неряшливым – и все-таки разумным!

Большой Джон отрезал от лежавшего на столе окорока изрядный ломоть и кинул его на горячую сковороду вместе с куском соленого сливочного масла. Собака тут же насторожила уши.

– Ищешь Джонно? – Вопрос был задан с добродушной усмешкой.

Масло моментально начало пузыриться, окутав мясо коричневой пленкой.

– У вас не найдется местечка для еще одной собаки? – сказала Софи. – Ему нужен хороший дом.

Джон перенес кусок ветчины на тарелку, разрезал пополам помидор и только после этого пробормотал смущенно:

– Да нет… Черт возьми, мне и в голову никогда не приходило этого пса взять…

Шейла, тихонько войдя в кухню с корзиной выстиранного белья, явно услышала их разговор и поспешила вмешаться.

– Джон… – в ее голосе явственно звучало предостережение, – собак у нас и без того хватает. – Она поставила корзину на стол и повернулась к Софи. – Извини, дорогая. Ты меня тоже пойми. – Она наклонилась и погладила Пса по голове. – Слегка молью траченный, да? Похож на ту несчастную псину, которую Бейл держит. Откуда ты его взяла? – Софи объяснила. – Понятно, – сказала Шейла. – Сложное у вас положение. Я и снежинки на кон не поставлю, если кто спорить станет. Уверена, что преподобный отец и эта его миссус собаку в дом не примут.

Софи только поморщилась.

Джон нервно пыхтел трубкой, и запах табака смешивался с запахом поджаренного окорока. Софи наклонилась и, обняв Пса за шею, что-то шептала ему на ухо. Шейла посмотрела на них, и сопротивление ее слегка ослабло.

– Если хочешь, – сказала она, – устрой его пока в сарае на южном поле. Но только сама его корми и выгуливай. – И, глянув в окно, воскликнула: – А вот как раз и Джонно идет! Он тебе поможет. Но ты должна поскорее придумать, как тебе дальше-то с этим псом быть. Ведь холодов-то он, пожалуй, не переживет.

– Привет всем, – с улыбкой поздоровался Джонно, входя на кухню.

– Привет.

Он глянул на Пса.

– Что тут у вас происходит?

Софи объяснила и прибавила:

– Твоя мама сказала, что его пока можно устроить в южном сарае.

– Ну, если моя мама так сказала…

С помощью Софи Джонно построил в углу сарая что-то вроде собачьей будки, используя доски от старого загона для овец.

– Подержи-ка эту досочку, – время от времени просил он Софи. – А теперь вон ту.

Строительство убежища для Пса много времени не потребовало. Софи, как завороженная, следила за каждым легким и уверенным движением Джонно.

– Такое ощущение, будто тебе это ничего не стоит.

– Я же тебе говорил, что у меня в роду сплошь фермеры, целая вереница, – усмехнулся он. – И у всех буквально силос в крови. Помоги-ка мне подвязать. – Софи помогла ему закрепить веревку, обмотанную вокруг потолочной балки, и он, глянув на нее, насмешливо заметил: – Профессионалы!

Софи улыбнулась.

– Ты у нас в новом году ягнят пасти будешь, – сказал он Псу и, с легкостью приподняв его, уложил на подстеленную солому. Очень бережно уложил. – Ну, мальчик, пока что ты тут жить будешь… А ты, кстати, выяснила, как его зовут? – обратился он к Софи.

– Я называю его Пес, и, по-моему, пусть у него это имя так и останется, – сказала она. – А теперь мне надо какой-то еды для него раздобыть. И какую-нибудь плошку для воды.

Они шли в сторону фермы, почти не разговаривая друг с другом, но время от времени обмениваясь такими взглядами, отчего атмосфера мгновенно накалялась.

Софи смущали столь бурные эмоции. Она явно была не в ладах с собой, а еще ей очень хотелось сказать Джонно: кое-что я о тебе уже знаю, но тебя самого я пока знаю плохо. И мне почему-то очень хочется лучше тебя узнать. Гораздо лучше.

– Надеюсь, ты не жалеешь о том, что мы тогда сделали? – спросил он.

– Нет.

Это прозвучало так, словно и разговаривать тут не о чем.

– Значит, мы по-прежнему соблюдаем нашу договоренность?

– Да.

– А жаль. – И он как-то полувопросительно приподнял бровь.

Она ничего не сказала в ответ, считая, что дальнейшее не в ее власти. Однако руки их то и дело невольно соприкасались, и от этого словно электрический разряд пробегал по ее телу. Стараясь овладеть собой, она принялась изучать свои грубые поношенные школьные сандалии, вид которых тут же напомнил ей, кто она такая и почему здесь оказалась.

– Только Пса нельзя тут надолго оставлять, – эхом повторил Джонно слова своей матери. – Зимой он тут не выдержит – в таком-то состоянии.

– Да я знаю. – При мысли о зимних холодах Софи даже губу прикусила.

– А ты подумала о том, что он привяжет тебя к Пойнсдину? – продолжал Джонно. – Сейчас тебе кажется, что этого не произойдет, а на самом деле…

Она прервала его:

– Если я соберусь уезжать, Пес поедет вместе со мной.

– Он же совершенно сломлен. И никогда хорошей жизни не знал. Подумай об этом.

Значит, Джонно пытается внушить ей, что Пес знает в жизни только загаженную бетонированную площадку, кольцо, к которому был привязан, пинки и побои, и ничего иного знать не будет? Ее моментально охватил гнев, словно опять спущенный с крючка. А Джонно все продолжал говорить, и в голосе его теперь слышалась горечь:

– Видишь ли, есть много разных способов привязать человека к месту. Ты меня спроси, я тебе расскажу.

Софи вдруг остановилась как вкопанная и повернулась к нему лицом.

– Всегда можно сбежать, если очень хочется. Твой отец еще далеко не стар, а твой брат вполне мог бы занять твое место, когда станет чуть постарше. – Джонно смотрел поверх ее плеча куда-то в поле, и она попросила: – Джонно, пожалуйста, посмотри на меня! Ты считаешь, что я еще глупа и ничего не понимаю. Может, я и впрямь многого пока не понимаю, но зато я хорошо знаю, каково это, когда твоя душа словно скована цепью. – Господи, как жалко это прозвучало! Неужели она и впрямь настолько беспомощна? – Послушай, Джонно, твои мать с отцом, конечно, и слушать не захотят о каких-то твоих планах на иную жизнь, но это же твоя жизнь, ты имеешь полное право сам выбирать свой путь. И другую жизнь. И жить в другом месте.

– Точно так же, как и ты.

Да. А вместе они могли бы завоевать весь мир. Как те повстанцы на баррикадах.

Она даже глаза на секунду закрыла.

– Да, да… – А когда открыла их, Джонно оказался как-то совсем близко. – Джонно, пожалуйста, не надо…

Он с нежностью коснулся ее щеки.

– А почему нет?

– Потому что…

Ей хотелось сказать, что если они будут продолжать, то увязнут окончательно и окончательно запутаются. Тогда как ей нужно, чтобы мысли ее были чисты, душа свободна от желаний, а сама она вольна идти, куда захочет.

Вдали какая-то машина с ревом преодолевала подъем к Меловым горам. Кричала морская птица.

– Мы же договорились, – с упреком сказала Софи.

Джонно наклонился, скользнул губами по ее щеке и шепнул:

– Но ты же этого хочешь. – Она вздрогнула, глубоко вздохнула, но ничего не ответила. – Скажи, ты ведь тоже этого хочешь? – Он вглядывался в ее лицо. – Скажи мне.

«О Господи!» – подумала она и сказала:

– Да.

Пес окончательно признал Софи и все время ждал ее прихода. Она навещала его каждый день, это пока было нетрудно благодаря теплой погоде, но лето, увы, подходило к концу.

Ей, правда, приходилось проявлять немалую хитрость, чтобы выбраться из дома. Она даже выработала особую тактику, позволявшую незаметно ускользнуть, когда Ноксы посещали прихожан или сидели каждый в своей норе. При первой же возможности Софи заглянула в библиотеку и прочитала все, что там было, об уходе за собаками («Чем дальше увлечешься?» – спросила у нее миссис Уинсетт), а также купила антисептический крем, чтобы смазывать Псу еще не зажившие раны.

Пес прислушивался к каждому звуку – лязганью калитки, шелесту ее шагов по траве, – а когда она, наконец, появлялась, с трудом поднимался и стоял, страшно напряженный, словно боялся, что она снова исчезнет, растает, как видение.

А еще он научился вилять хвостом.

Устало плюхнувшись на землю с ним рядом, Софи гладила его изможденное тело и, с трудом глотая колючие комки в горле и в груди, все отчетливей понимала, что полюбила его.

О, Господи, думала она, постигая уроки любви постепенно, небольшими дозами, ведь вместе с любовью, оказывается, приходят уязвимость, боль и страх за любимое существо.

А Пес устраивался рядом, прижавшись к ней, и все норовил положить морду ей на колени.

Она выводила его на короткие прогулки, и он постепенно начинал осваивать территорию, изо всех сил стараясь вести себя, как здоровая собака.

И Софи, видя эти его старания, зачастую не могла сдержать слез.

– Пес… Пес… что же мне с тобой делать? И что мне делать с собой?

Иногда, если она рассказывала ему о том, что кролики устроили нору на дальнем краю поля, или о своих планах найти ему подходящий дом, и он отвечал ей бодрым постукиванием хвоста об пол. А перед уходом домой она всегда заботилась о том, чтобы Пес был накормлен, чтобы ему было уютно и, по возможности, тепло, хотя последнее становилось все труднее устроить.

Пару раз она замечала, что между ее визитами у Пса побывал Джонно. Налил в плошку свежей воды, поправил или сменил подстилку из сена.

Джонно и Пес. Пес и Джонно.

Главное правило, правило номер один, которое Софи выучила еще в первый год своего пребывания в «Дигбиз», гласило: глупо испытывать слишком сильные чувства.

Всякое чувство делает тебя более уязвимой и более слабой.

Но все же, все же…

Однажды в полдень в конце августа Джонно с ревом пронесся по ведущей к ферме дороге на грязном старом фермерском пикапе и, высунувшись из окна, крикнул:

– Я тебя засек, когда ты по улице шла. Садись, едем к морю! – И спорить с ним было бесполезно.

Да Софи, собственно, и не собиралась с ним спорить. Решение она приняла мгновенно.

А Ноксы? А картошка, которую надо было почистить? А немытая плита?

– Хорошо, но только если я смогу взять с собой Пса.

– А почему ты решила, что я устраиваю эту поездку для тебя, а не для него?

Усадив Пса между собой на переднем сиденье, они быстро добрались до конца деревенской улицы и выехали на шоссе, ведущее к Истборну. Софи обнимала Пса обеими руками, чтобы ему было спокойней, и он, похоже, был очень этим доволен.

Из пасти у него, правда, изрядно воняло, но Софи не возражала.

– Каждому время от времени нужны хоть какие-то перемены, – говорил меж тем Джонно, слегка придерживая руль одной рукой, что несколько беспокоило Софи. – Да не волнуйся ты, – сказал он, словно прочитав ее мысли, – мне много раз тяжелый армейский грузовик водить приходилось. И с рефлексами у меня все в порядке.

Софи все сильней охватывало уже знакомое ей возбуждение; оно наваливалось на нее, как морская волна, и его солоноватые брызги напрочь размывали выстроенную ею оборону.

Джонно выехал прямо на пляж. Колеса забуксовали в песке, и грузовичок даже чуть занесло, когда он лихо припарковался в тени дюны. Пес, выскочив из машины, принялся отряхиваться. Софи наклонилась, снимая с него через голову веревочный поводок, и резкий холодный ветер ударил ей в лицо. Она поспешила натянуть джемпер.

– Сперва прогулка по пляжу, а потом фиш-н-чипс, – сказал Джонно.

Пляж уходил куда-то за горизонт, и на довольно большом расстоянии от них виднелся пирс. Софи долго его рассматривала, прикрыв глаза рукой от солнца, потом заявила:

– Этот пирс выглядит отсюда, как настоящий дворец!

И они пошли к нему по променаду. На этот край пляжа прилив, добираясь до скал, выбросил огромное количество водорослей и плавника. Двое маленьких детей, явно усаженные взрослыми на кучу этого мусора, продолжали стоически там сидеть. Выглянуло солнце, и Софи, сняв джемпер, обвязала его вокруг талии. Не предупредив и не спросив разрешения, Джонно вдруг схватил ее за руку и надолго задержал ее пальцы в своей большой теплой ладони.

Псу было разрешено бродить, где угодно, однако он, похоже, не намерен был отходить далеко от Софи и все время к ней возвращался.

– Да ведь он просто в тебя влюблен, – сказал Джонно. – И разве можно в тебя не влюбиться?

Они спустились с променада на песок, и уже через минуту Софи поняла, что ее старые ужасные школьные сандалии совершенно бесполезны, так что она их сняла и пошла босиком.

– Когда-нибудь я куплю себе туфельки специально для пляжа.

– И для танцев?

Держа в руках свои уродливые сандалии, она гордо выпрямилась и сказала:

– И для танцев!

– Это хорошо. Я очень люблю танцевать.

Она отвернулась, чтобы он не заметил ее счастливой улыбки, и долго смотрела на море.

– Что это ты там такое рассматриваешь, Софи? – насмешливо спросил Джонно.

– Море.

– И как оно тебе?

Трудно было бы рассказать, каким волнующим и загадочным представлялось ей море. Какие стойкие видения, преследовавшие ее во сне и наяву, возникали под воздействием этой стихии. Ведь именно море принесло Камиллу (а вместе с ней и Софи) на этот английский берег.

– По-разному. Я часто о нем думаю.

Прикрывая рукой глаза, она все смотрела туда, где (как она полагала) должна была находиться Франция, и взгляд ее нащупывал линию горизонта, натыкаясь на легкие маленькие облачка, насквозь просвеченные ярким полуденным солнцем.

– Там находится страна, откуда я родом.

Джонно ласково обнял ее за плечи и сказал:

– Мать говорит, что Камилла, появившись в нашей деревне, стала для всех буквально притчей во языцех. Миссис Кебби, например, утверждала, что беженцев приносит к нашему берегу некое морское чудовище – прямо как в старых сказках, – но твоя мать, по словам миссис Кебби, была самой лучшей из них.

– Как это мило, Джонно. Мне нравится.

Фиш-н-чипс они ели, сидя на краешке эспланады и болтая в воздухе ногами. Веревочный поводок Пса был обмотан у Софи вокруг запястья. День был на редкость тихий и теплый – один из тех дней, когда море окутывает какое-то сверхъестественное спокойствие, и его поверхность превращается в шелковистое бескрайнее полотно, на горизонте сливающееся с небом. Неподалеку от них виднелась неровная полоска пляжных домиков, а дальше за пирсом раскинулся небольшой рынок с вызывающе раскрашенными лавчонками, где продавались всякие интересные окаменелости, бумажные мельнички, раскрашенные камешки и рекламные буклеты «Tizer».

У Софи щипало губы от кристалликов соли, которыми были щедро посыпаны чипсы.

– Джонно, а как это тебе сегодня удалось с фермы-то вырваться?

– А я не спросившись, – сказал он. – В точности как ты.

Они посмотрели друг на друга. И засмеялись. И отвернулись. И снова посмотрели друг на друга.

– Вообще-то мне полагалось уборкой заняться, – сказала Софи. – Согласно расписанию.

– Господи боже! Они еще и расписание для тебя вывешивают! – возмутился Джонно.

И к своему удивлению, она вдруг почувствовала необычное желание защитить установленный в их доме порядок вещей.

– Понимаешь, только расписание и помогает им нормально функционировать. Они вообще очень странные. И совершенно друг другу не подходят. Вряд ли Элис понимала, во что вляпается, когда выходила за него замуж. Да и сам Осберт своей будущей семейной жизни совершенно не представлял. Вот только… – Софи опустила голову, изучая собственные руки. – Вот только… – Она крепко стиснула кулаки.

– Что?

– Не знаю даже, как это сказать.

– Да все ты знаешь.

– Вот только Осберт… По-моему, он совершенно изголодался. В смысле секса. Поэтому он и ко мне подкрадывается. – Она помолчала. – Смотрит на меня.

– Значит, все именно так, как я и думал! – И Джонно присвистнул – это был тихий, но грозный свист. – Старый педофил! – Он вдруг превратился в настоящего солдата. Грубоватого и недоброго. – Ты к нему особо-то близко не подходи.

– Дома это трудновато.

– Учти, если он тебя хоть пальцем тронет, я его попросту убью. – Джонно сказал это с чудовищной серьезностью. – И как только возникнут малейшие неприятности, сразу же приходи и зови меня.

Его мстительная решимость даже слегка озадачила Софи. И вместе с тем желание Джонно непременно ее защитить казалось ей восхитительным.

– Джонно, я ведь и сама могу с ним справиться. Но все равно спасибо тебе.

– Можешь мне поверить, мужчины порой бывают опасны. – Он опять изображал бывалого солдата. – Особенно если девушка немного зазевается.

Она вспомнила, как болтается сутана на усохшем теле Осберта, какими нелепыми жестами он часто сопровождает свои проповеди. Он вызывал у нее отвращение своими странностями, своим назойливым любопытством, и ей начинало казаться, что он как-то слишком часто сует нос в чужие дела, и это связано у него с проявлением неких непристойных инстинктов. Но, если честно, действительно ли он опасен?

– Со мной все будет хорошо.

– Женщины всегда так говорят.

– Знаешь, – задумчиво сказала Софи, – может, просто мне самой что-то такое мерещится в его привычках? – Она повернулась к Джонно, внимательно на него посмотрела и спросила: – Можно мне задать тебе один вопрос?

– Звучит серьезно.

– Это опять о сексе. Скажи, действительно ли мужчины так много об этом думают?

Он ответил не сразу; казалось, он буквально заставил себя это сделать.

– Да, много. – Теперь он смотрел Софи прямо в глаза. – И будет справедливо, если я спрошу: много ли девушки думают об этом?

– Думали бы много, если б знали, о чем думать, и понимали, что это такое.

Ее ответ вызвал у Джонно взрыв громогласного хохота.

Отсмеявшись, он поддел ногой скомканную газету и снова решил сменить тему.

– Море всегда напоминает мне, что я еще очень многого на свете не видел и не знаю. И никогда не узнаю, наверно.

– Не говори так.

Он быстро протянул руку и сцапал один из последних кусочков картошки, еще остававшихся у Софи.

– Ворюга! – Она поспешно сунула в рот последний кусочек. – А вот я в отличие от тебя непременно хочу выяснить то, чего не знаю.

Джонно извлек из кармана два яблока.

– Любишь Истборнский пепин?

Она кивнула, откусила и воскликнула:

– Вкуснотища! – Кожица яблока отливала золотом, мякоть была сочной и нежной.

Джонно тоже с аппетитом грыз яблоко. На пальцах у него блестел яблочный сок, и Софи вдруг подумала: я должна запомнить этот миг. Море, солнце, бриз, Пес и сладкое яблоко.

Джонно – типичный фаталист. У Джонно очень доброе сердце. Джонно не хочет причинять боль родителям.

– Так ты считаешь, что не имеет особого смысла узнавать что-то новое, потому что ты должен взять на себя заботу о Хоум-фарм?

Он положил руку ей на бедро.

– Я бы не стал так ставить вопрос.

Газеты, которые Софи читала в Винчелфордской библиотеке, постоянно приоткрывали для нее что-то новое из происходящего в мире. Она, например, узнала, что советский премьер Хрущев, вдохновленный успешным запуском отечественных спутников, выступил с гневной речью по поводу размещения американцами в Западной Германии ядерного оружия (хотя предполагалось, что это величайшая тайна) и все более агрессивно высказывается насчет «ситуации с Германией в целом» и имеющейся там «злокачественной язвы», то есть оккупированного союзниками Берлина.

«Если тебя интересует мое мнение, – сказала Софи миссис Уинсетт, – то у этого политика дома полно проблем, которые сильно портят ему настроение».

– Вообще-то, следует знать, что происходит вокруг и что может произойти с нами. Вот что, например, ты думаешь насчет Хрущева?

Вопрос прозвучал претенциозно. Даже нелепо. Да и ведет она себя претенциозно и нелепо.

Но, слава богу, Джонно не обиделся.

– Он просто хвастун и задира. А может, и хуже. Нужно еще разобраться, что он сам успел в этой стране натворить. Может, у него там целый бункер, забитый трупами его личных врагов.

Пес стал проявлять беспокойство и тянуть за веревку. Пора было идти.

– Разве нам не следует понять, почему Восток так ненавидит Запад? – сказала Софи. – Ведь во время войны мы с Россией были союзниками.

Джонно встал первым и протянул руку Софи.

– Мир велик. Люди, что не живут на нашем острове, многие вещи воспринимают совершенно иначе. Это именно то, чего мы не учли, когда вздумали управлять половиной мира. – Он наклонился и вытер Софи подбородок – как маленькой. – Ты вся маслом испачкалась. Выглядит очень привлекательно.

Джонно как-то очень спокойно относился к ее атакам и ничего не имел против ее неожиданных вопросов. Им вообще легко было общаться. Софи вспомнила, что бедная Хетти только что плакалась ей на то, что совершила «чудовищную ошибку» – во время одного из отупляющих званых обедов (да еще и в невыносимо тесном зеленом платье!) она упомянула Хрущева, и сосед по столу тут же заметил ей, что птичкам с мозгами здесь не место. Причем сказал это так, что все услышали.

В полдень с берега подул ветер, тревожа покой морской глади. Софи казалось, что у нее сердце вот-вот разорвется от восторга – так прекрасны были синие оттенки вод, словно растворявшиеся в небесном просторе. В данный момент не имело никакого значения, что она обута в старые школьные сандалии, а подбородок у нее перепачкан маслом. Она, Софи Морель, имела полное право любоваться морской стихией и читать в ее бесконечных глубинах именно то, что хочется ей самой.

Начинался прилив. Джонно указал ей на пенистые волны, все активней набегавшие на пляж, и она услышала его легкий вздох. А потом он сказал:

– Видишь, какое оно. Никогда не застывает в неподвижности. Всегда волнуется, вечно в движении. Тогда как я, фермер, обязан быть спокойным и уравновешенным. Если я стану думать том, что видел, что сделал и что мог бы сделать, я бы тоже, наверное, не знал покоя. Как море.

– Ты очень хороший человек, – искренне сказала Софи. Она не одобряла, не могла одобрить подобную готовность – прямо как Сидни Картон! – пожертвовать собой. И все же его благородство тронуло ее душу. – Надеюсь, твои родители это понимают.

Он схватил ее руку и, нежно перебирая пальцы, спросил:

– Ты действительно так думаешь?

Она посмотрела на него. На лице его отражались такие эмоции, которым она не находила названия. Гнев? Отчаяние?

– Да, я действительно так думаю. «Хороший человек» – это самое правильное определение для тебя. Я бы не смогла так поступить.

– Когда у тебя есть родители, решиться проще.

Ах, как больно было это слышать.

– Я вообще не уверена, что способна на такие добрые поступки, как самопожертвование, – сказала она, шлепая по каменной эспланаде. – И все равно ты, Джонно, совсем не такой, как наши учителя в «Дигбиз». Они понимали, что в жизни им больше ничего не светит, так что придется посвятить себя профессии учителя, которая никого из них совершенно не устраивает и никому из них совершенно не подходит. Но у тебя ведь все иначе?

Он в ответ только плечами пожал.

А потом они обменялись таким взглядом, что каждый нерв в теле Софи заговорил. Она первая отвела глаза, и Джонно, похоже, вздохнул с облегчением. Они снова принялись шутить, но в этих шутках сквозила неожиданная нежность.

– Похоже, у меня появилась дурная привычка – мне то и дело хочется тебя поцеловать, – улыбнулся Джонно. – Так что заранее прошу прощения.

И он поцеловал ее. И это длилось целую долгую-предолгую минуту. Она чувствовала тепло его тела, вкус соли у него на губах, а ее губы так и горели от этого соленого поцелуя. И вообще все было иначе, чем тогда. В ее теле словно само собой зародилось некое новое ощущение, настолько мощное, что у нее перехватывало дыхание. И она уже начала понимать, что это и называется желанием. Через некоторое время Джонно сам от нее отодвинулся, и она поспешно сказала:

– Извинение принято.

Чувствуя, как горят от соли губы, и время от времени начиная смеяться без особой на то причины, они потащились по променаду в поисках киоска с мороженым.

А на обратном пути Джонно обе руки держал на руле пикапа и смотрел только вперед, на дорогу. Пес сидел между ними, но теперь ему на шею повязали красно-белую ленту.

Он без особых церемоний сразу пристроил морду к Софи на колени, и она ласково почесывала его за ушами, теребя клочковатую шерсть. Ее руки, губы и даже веревочный поводок Пса были липкими от растаявшего мороженого, а носового платка у нее не имелось. После долгого пребывания на солнце нос у нее стал красным и блестел; она натерла кожу между пальцами на ногах из-за набившегося в сандалии песка. Но все это было неважно. Время от времени она поглядывала украдкой на Джонно, профиль которого, как ей казалось, очень напоминал римскую статую.

Она открыла для себя, как прекрасны, восхитительны такие вот краткие мгновения счастья. И, пожалуй, никто не сумел бы удивиться этому открытию сильней, чем она сама.

– Есть ли у меня какая-то надежда, что ты передумаешь? – спросил Джонно, и она сразу поняла, о чем речь. – Чего ты все-таки хочешь, Софи?

А чего она все-таки хочет? Свободы – чтобы уплыть за море. Возможности самостоятельно заплатить и за проезд, и за все остальное. Опыта, жизненного опыта. А еще – никогда больше не есть «жаркого» из холодного вареного мяса с переваренными овощами!

Она примерно так ему и сказала.

– Тебе легко говорить, – вздохнул он. – Ты никогда не испытывала привязанности к родным местам.

И все же оказалось, что ей не так уж много нужно – секс, мороженое и общая собака, – чтобы сбиться с цели и начать беспорядочно менять направления.

– Но ведь, наверное… – Сердце при этом бешено стучало у нее в груди. – Ведь, наверное, Линда была первой? – Она буквально уцепилась за столь очевидное свидетельство. – Разве первенство не за ней?

Он раздраженно заерзал на сиденье.

– Линда мои правила знает, так что я встречаюсь, с кем захочу. – Он со скрежетом переключил скорость. – А вот если бы ты передумала насчет нашего соглашения, если бы ты… Думаю, тогда мы с тобой могли бы снова этим заняться и даже получить удовольствие, пока наша реальная жизнь не дала нам пинка.

«Почему бы и нет?» – спросила себя Софи. Однако ее внутреннее «я» не ответило; оно уже довольно давно молчало.

А сама она потихоньку соскальзывала в горячие объятия чувственности. Это шло абсолютно вразрез всему, что она планировала для себя в будущем.

Но в этом было нечто влекущее. Нечто темное и, возможно, опасное.

И она молча покачала головой.

– Тогда оставим все, как есть, – быстро сказал Джонно.

Она понурилась, глядя на свои липкие, перепачканные песком руки. Потом подняла голову и посмотрела Джонно в лицо.

– Ты ведь понимаешь, почему? Понимаешь?

– Нет, – резко ответил он. – Не понимаю.

И чуть мягче прибавил:

– Но я не сдаюсь.